Вовсе не Человек толпы

      Страсть, ярость и истина. За этой завуалированностью несчастный без тридцати маленький эгоист, пишущий о своих потребностях и ни слова о смерти и душе упомянутой, и ни слова лжи, и ни разу не скептик, лишь несчастный без тридцати маленький эгоист, пишущий о своих потребностях. Чувство собственной нужности и невероятной прекрасности to the moon and back.       Гарри Стайлс. Относительно человек. Сидит и думает, как же здорово было бы ловить сияющие сахарные шарики, что плачут над Джоном Грином и носят радужные ободки, периодически швырять их на асфальт с высоты птичьего полёта с оглушающим воплем «Очнись!».       Знает по собственному опыту и может утверждать, что очень глупым нужно быть, чтобы верить в индивидуальность каждого; знает по собственному опыту и может утверждать, что стул — не рыба; знает по собственному опыту и может утверждать, что каждое посещение ректора не является чем-то хорошим, а посему на лице нет ни единого намека на радость, несмотря на довольно мягкий махровый диван, на который ему любезно предложили приземлиться.       — Ты первый в списках на отчисление, Стайлс, — вкрадчиво объясняет мужчина, кстати, не такой уж плохой, схожий на синего омара: постоянно голубые мешки под глазами, видимо, от количества выпитого алкоголя по утрам, и чудесная сверкающая седина, которой мог бы позавидовать каждый второй, если бы только хотел.       Этот самый Стайлс, гуляющий по краю обрыва и периодически подходящий слишком близко, чтобы крикнуть «Ой!» и пошатнуться, неопределенно пожимает плечами, посчитав стенды с кубками намного более интересными и, возможно, имеющие двойной смысл, за разгадку которого его прославят гением, пригласят на несколько радиоэфиров и со всеми почестями забудут уже навсегда.       — Ты один из самых безответственных учеников, которых я только встречал. Как можно было забыть, во сколько начинается первая пара?! — продолжает ректор, демонстративно всплеснув руками. На губах парня играет ухмылка. Он молчит, постукивая пальцами по коленям и изображая абсолютную незаинтересованность. Синий Омар тоже молчит, буравя его злобным взглядом. — По-хорошему, отчислить тебя я должен был еще пару лет назад.       — А по-плохому теперь можете?       — Ты знаешь, какой сейчас месяц?       — Ноябрь?       — Не ёрничай. «Месяц помощи первокурсникам».       — Хорошее название. Красивое, звучное, — коротко соглашается он, когда мужчина закатывает глаза настолько, что появляются серьезные опасения, вернутся ли они обратно.       — Смысл таков, — терпеливо (надо же) объясняет он, — что ты должен ознакомить новоприбывших учеников со всем необходимым, помочь освоиться и влиться в эту жизнь. Разве это не здорово — помочь человеку обустроиться на новом месте?       — Так здорово, что я быстрее подохну, чем успею захлопать от счастья.       — В любом случае, у тебя нет выбора.       «В любом случае, Вы — невероятно подлая сука», — подумал он, но, конечно, промолчал.       Холодная осень с еще не опавшими листьями, но с уже начатой учебой. В рюкзаке две кисти и пара листов в клетку, законченный альбом лежит уже который месяц, словно вещица на память, — большего не нужно. Белые батареи вдоль стен, отдающие синим. Всё еще не включили отопление. Потолки с желтоватой побелкой, облупившейся и повидавшей множество событий. Мелкие рисунки студентов заместо обоев, громкоговорящие надписи, ни одной бренной фразы, много слез, криков и историй. Картины в рамках, но без стекла. Блестки на полу. Целый лабиринт из коридоров, подобно муравейнику, подобно бесконечной тропе в аду, вел куда-то и никуда одновременно.       В поиске кабинета живописи и своего хорошего настроения, но найти первое кажется легче, чем второе.       Несколько поворотов влево, обойти лекционные комнаты, поздороваться с преподавателем, лестница вверх, поворот направо и до конца, где горит одна лампочка из трех. Пластмассовая прозрачная дверь. За ней целый мир: больше дюжины мольбертов, запах масляных красок, куча позабытых кистей на деревянном и частично ободранном полу, старые книги на длинных полках, на книгах — излюбленные Давид, Венера и Аполлон. Одинокий Гомер стоит на столе в окружении бутылки вина и пары сосновых шишек. Напротив Гомера сидит не менее одинокий человек; его голова вряд ли когда-нибудь будет так же стоять на столе. Рука парня медленно ведет кисть по тканевой поверхности, натянутой на фанеру, и от каждого движения относительно недлинные русые пряди будто бы радостно подпрыгивают.       Тяжелая рука Гарри толкает дверь и по комнате проносится тихий скрип. Он небрежно кидает на стол несколько бумажек, что ему выдали, и сосновая шишка падает на пол, разбиваясь на две неодинаковые части.       — Луи Томлинсон? — спрашивает он, отчего хриплый голос разносится эхом, ударяясь о стены.       Кожаный рюкзак скидывает на пол, тонкие пальцы вытаскивают из кармана джинсов помятую пачку золотых Marlboro.       — Бить собираешься? — кисти занимают место за ухом столь аккуратно, словно там они и должны быть, словно краска вовсе не должна испачкать волосы, словно это легче, чем просто положить их на тот же самый, например, стол.       — Собираюсь не вылететь отсюда в ближайшее время, — раздается щелчок, конец сигареты загорается красным, почти под цвет зажигалки. Глубокий вдох, шумный выдох. Мутный дым не спеша кружит в воздухе, поднимаясь и растворяясь.       — Если тебя привлекли к какому-то массовому движению, то смею сказать, что помощь мне не нужна, и, знаешь… — Луи отодвинулся в сторону, кивая головой в сторону блеклой таблички «Курение запрещено».       Гарри хмурит брови. Русые кудри падают на глаза и, кажется, еще пару миллиметров, и их можно было бы подпалить этой же сигаретой. Он глубоко затягивается, словно обычным кислородом, а потом тихо смеется. Его плечи подрагивают, он закрывает запястьями лицо, продолжая хихикать. Пепел оставляет на полу черные точки.       — Хорошенький мальчик?       — Скорее грустный человек.       — Тон наполнен сарказмом, глаза наполнены весельем, легкие — ядом, а душа — пустотой, так? Комплект каждого художника, Томлинсон… Приятно познакомиться?       — Звучит довольно странно. Пустота на то и пустота, что ей нельзя ничего заполнить, понимаешь? Она пустая. Не имеет формы, не имеет чего-либо другого… она вообще ничего не имеет, ведь она — пустота. Быть наполненным пустотой — это то же самое, что быть наполненным ничем. Быть полым, прозрачным, никаким. Приятно познакомиться.       Шелест листьев, вздохи, взгляды. Гарри исчезает, словно ветер, и не возвращается, когда на следующий день выступает солнце новой зарей и оркестром птиц.       Пять секунд. Время, которое понадобилось Гарри, чтобы понять, что они никак не смогут подружиться. Также за пять секунд могла случиться катастрофа. За эти пять секунд где-то успел кто-то умереть, кто-то успел разбиться на машине, кто-то успел родить, а кто-то родиться. За пять секунд Стайлс мог стать героем. Он мог бы подобрать уличную собаку, помочь дамочке найти преступника, который украл её сумочку. Однако эти пять секунд он потратил на то, чтобы здраво осознать все их возможности найти общий язык.       Больше всего он недолюбливал забившихся мальчиков, всем видом и словами пытающихся доказать свою самостоятельность. Эдакие молодцы, непохожие на остальных.       Подобные глупым последователям моды, ярко выраженным хипстерам, людям, которые делают вид, что разбираются в искусстве, они раздражали ничуть не меньше. И Гарри злился. Сильно. Разбивал себе костяшки о стены, только вспоминая это нахальное выражение лица и не менее нахальное «Смею сказать, что помощь мне не нужна».       Очередной удар отражается громким эхом в коридоре. Поджидать этого чертенка во время занятий было самой обычной глупостью, без которой кудрявый не был бы самим собой. Дурные мысли жили в нем, бунтовали и на секунду-две успокаивались, чтобы начать очередной шторм из потерянных возможностей. Сотни раз он выдумывал у себя в голове, что скажет, когда придет сюда. Ему казалось, он такой крутой, что запросто пропоет словно заученный текст, а теперь он метается в стороны.       Он быстрым шагом направлялся в сторону общежития, а после таким же быстрым шагом возвращался обратно к кабинету, желая и не желая оставлять начатое. Он казался маленьким ребенком (или же вовсе не казался), которому стоило сообщить родителям о своей двойке, но так, чтобы не отхватить за это по голове.       Задача у Стайлса была одной из легких — элементарно поговорить. У него не было определенной причины, да и странно было, чтобы он, страсть-ярость-и-истина, самолично приходил к причине какой-никакой ненависти и абсолютной брезгливости. Невинные стены страдали от его же неопределенности и глупости. Бледные дрожащие руки измазались побелкой и кровью. Если бы не звонок, он бы так и продолжил медленно сходить с ума, выгрызая внутри плешь, но ситуация выходила из-под контроля, а пальцы, казалось, сами выхватили Томлинсона среди учеников, притащив к себе.       Недоуменно-удивленное лицо напротив. Сжав губы в тонкую полоску, он вскидывает брови вверх, и Гарри действительно передумыват. Насмотрелся, так сказать.       — Пока, — коротко бросает он, практически бегом старается скрыться.       Не удалось.       — Ты спятил? Какого черта тебе от меня надо? — возмущенно кричит Луи. Ох, нет, он даже и не собирается останавливаться. Маленький мальчик, сотканный из несчастий, идет до конца. Маленький мальчик, сотканный из несчастий, не оставит его в покое, пока тот не объяснится. Маленький мальчик, сотканный из несчастий, заебет, блять, любого.       Гарри разворачивается на пятках, скрестив руки за спиной.       — Мы, черт тебя дери, не в фильме, какого хера ты бежишь за мной, мелкий чертенок?       — Мы, черт тебя дери, не в фильме, какого хера ты вылавливаешь меня из толпы и сбегаешь? — передразнивает он его и подходит практически вплотную. — Отстань от меня, хорошо? Я говорил тебе, что мне плевать, в это меня вовлекли без моего же согласия, и если тебе просто скучно, то найди друзей.       Нет, они были в фильме. Только в фильмах можно ненавидеть и ___ одновременно, только в фильмах хочется увидеть человека просто так. Только в фильмах человек появляется именно тогда, когда что-то случается. И если Стайлс, вышедший из здания именно тогда, когда какой-то парень толкнул Луи в плечо, действительно герой фильма, то он не против скорейшего начала финальных титров.       Эх, Томлинсон-Томлинсон, маленький запуганный мальчишка, почему же с тобой происходят неприятности?       — Развлекаемся, ребятки? — доброжелательно лепечет Гарри, облокотившись локтем на одного из громил. Как-то неудобно.       — Да всего-то хотели постричь паренька.       — Постричь язык! — гогочет оленевидный парнишка с симпатично выбритой головой, притягивая какую-никакую жертву к себе за шкирку. Его, видимо, постричь уже успели, бедняга.       Трое сомнительных людей с сомнительно трезвым поведением: один — типичный «само очарование», блондинчик, с очками на пол-лица и такими же прыщами; второй — тот же бритый оленевидный мальчуган (своими большими глазами и носом в соотношении с вытянутым худым лицом он мог запросто быть потерян в зоопарке в отделе «копытные»); третий — самый низкий и самый молчаливый, но, видимо, еще и самый ненужный.       Взгляд Гарри падает на Луи. Весь красный, явно пылающий, запыхавшийся. Опустив голову вниз, он закрывает половину лица сырыми волосами, часть прядей которых липнет ко лбу и щекам. Стайлc иронично улыбается:       — Отпусти голубоглазку.       Оленевидный опешил, еще шире раскрыв глаза, и оскорбленно выдохнул.       — С чего бы? — рявкнул он. Гарри смотрел на него, будто изучая, и наматывал на палец локон волос. Взгляд был тяжелым, явно раздраженным, но, кажется, парнишку это ничуть не смущало. — С какого хера ты его защищаешь? Вы трахаетесь что ли? В наших стенах развелись пидорасы?       Друзья прыснули смехом, и студенты, проходящие мимо, стали оборачиваться. Но никак не вмешиваться, нет, проблемы нужны только глупцам. Собственно, Гарри как раз был из самых глупых глупцов, насколько только глупыми они могут быть. Именно потому он схватил Оленевидного за воротник, прижимая к пыльной кирпичной стене. Стайлс замахнулся и ударил его по мягким губам. От внезапных действий глупцов хватка ослабла, и Томлинсон, столь проблемный и шокированный, отскочил в сторону.       — Ублюдок! — возмущенно вспылил Блондинчик, бросившись оттаскивать его от своего горячо любимого друга, пару раз вмазав по лицу.       На острой скуле Гарри наливался красный синяк. Через пару дней ссадины на ней станут бордовыми. Он ударил снова, на этот раз в нос. Все разом охнули, и Оленевидный закрыл лицо; струйка крови забавно лилась сквозь его дрожащие пальцы. Блондинчик и Ненужный матерились, пытаясь подхватить товарища под руку; Гарри хихикал, доставая из карман джинсов сигареты. Вытащив из пачки одну тонкую, он протягивает её Луи, что всё ещё красный и явно шокированный неуверенно смотрит вслед распиздяям. Точно также неуверенно он берёт предложенную сигарету; на фильтре красуются разводы крови от пальцев Стайлса.       — Ты больной, — констатирует он, поджигая конец прямо с чужих рук. — Мы с тобой хорошо сработаемся.       — Не думаю, Томлинсон, не думаю, — рассмеявшись, хрипло отзывается он, и, бросив на него недолгий, но уставший и добрый взгляд, направляется в сторону корпуса. Щеку неприятно саднит.       Неприятно саднит и ветер, казалось, такой легкий, но отчего-то обжигающий. Неприятно саднила его кровать, неприятно саднил сон. Неприятно саднила головная боль с утра, злые взгляды преподавателей. Каждый новый день что-то саднило, но Стайлс был слишком хорошим актером, чтобы с удовольствием игнорировать это.       Странный ноябрь — ничто иное, как прекрасная пора золотой осени. Целый винегрет разноцветных листьев разносится ветром по дворам, вероятно заставляя дворников громко ругаться и хотеть как можно быстрее сгнить в земле этого пыльного города. Ну, а кто ж не хочет.       Свет яркого, отдающего последние лучи солнца проникает сквозь открытое окно аудитории, будто назло попадая в глаза каждому по очереди. Лучи падают на дверь, на грязный пол, на очки старого преподавателя, на лохматые кисти.       Натянутая бумага, казалось, светилась изнутри, и угольный карандаш приобретал удивительные цвета: пожелтевших зубов, посиневшей кожи, засохшей рвоты, гнойной крови. Прекрасный цвет мертвой лягушки на своей работе заставлял Гарри криво улыбаться, представляя, как он берет эту самую лягушку в руки и начинает вдавливать её голову, оставляя разводы крови, гнили, зеленой склизкой жидкости и чего-то коричнево-зеленого. От такого нажима её голова бы проломилась и весь этот «радужный» набор разом вылился на работу, а Стайлс, не сдержав порыва гнева, бросил бы её в другой конец аудитории, где она бы с нелепо громким стуком ударилась о стену, вызвав короткий смешок.       Но, к счастью или сожалению, он лишь водил по бумаге карандашом, который, в силу своей мягкости, мог сломаться от любого грубого движения. Точно также мог сейчас сломаться и Гарри. Этот чертовски знакомый голос. Мальчишка, перешептывающийся с непонятным чмырем буквально в конце аудитории, чертов смех, чертова улыбка. Чертов Луи Томлинсон.       Его шепот можно было сравнить с ножом, неспешно, но буквально до кишок прорезающим живот. Неприятно? Нет, блять, слишком больно.       Первый раз совместное занятие было настолько ужасным.       Оставляя неровные линии, которые после станут высокой бутылкой от спиртного, он нервно оглядывался назад, чтобы со скрежетом зубов повернуться обратно. Страсть-ярость-и-истина становился разве что раздражительность-ярость-и-грубость, но всё также без-тридцати-маленький-эгоист, где ни слова смерти и так далее.       — Видишь хихикающего долбаеба в конце аудитории? — негромко спрашивает Стайлс у сидящей рядом мисс. Оливия. Сексуальная лесбиянка, каждодневно заплетающая свои белокурые локоны в две французские косы, каждодневно расстегивающая две пуговицы своей рубашки, открывая вид на пышную грудь, и каждодневно соблазняющая кого-то из парней, чтобы после невинно похлопать глазками и спешно пробормотать: «Извини, мне нравятся вагины, ты разве не знал?». Рядом с грудой сексуальных костей Гарри выглядел донельзя некрасиво: торчащие во все стороны кудри, замечательный синяк на лице, покусанные губы, мешки под глазами. Обычный студент-хулиган, да еще и художник, да? Казалось бы, простительно.       Оливия оборачивается, сонно потерев тонкую шею.       — Того, что с большими зубами или того, что с птичьим гнездом вместо волос?       — С птичьим гнездом вместо волос, — криво улыбаясь, отвечает он. Карандашом по бумаге. Карандашом по бумаге. Карандашом. Одна линия, вторая, сделать тень под яблоком, третья линия, сделать блик, сдуть излишек карандаша, четвертая, пятая, вернуться к теням на бутылке. Бутылке. Хочется напиться. — Это Томлинсон.       — Тот, который тебе достался на этой ноябрьской херне, да? — девушка не отворачивается, покусывая пухлые губы, ведь нечего бояться, ведь не так страшно, если он заметит её взгляд, ведь… — Он ничего. Любишь маленьких неуклюжих мальчиков?       — Я хочу уйти отсюда.       — Почему? Ревнуешь?       Яркая тишина и тусклое все вокруг.       — Можете уходить, занятие окончено, — объявляет преподаватель спустя чуть больше нескольких сотен лет, но чуть меньше часа, поправляя очки на перегородке. Все шевелятся, собирая вещи, складывая мольберты и выбегая из кабинета.       Головная боль вспышками отзывалась по телу. Дрожащие пальцы закидывали вещи в портфель, и он уже собирался уходить, озлобленный всем, как Оливия, окликнув, вручила еще один блядский угольный-черт-бы-его-побрал-карандаш, который Гарри по иронии судьбы забыл.       Выходя, он готов был взвыть, но скорее от злости, и знатно толкнул плечом Луи, вставшего прямо на дороге. На практически негнущихся ногах Стайлс выходит из аудитории, проходя стенд с фотографиями выделившихся в учебе, проходя пару-тройку кабинетов, проходя даже поворот к двери на улицу, и практически падает на спину, когда чья-то рука одёргивает его за плечо, разворачивая. Голубые глаза напротив. Взрыв внутри. Гарри не выдерживает и зажимает мальчишку в угол стены, рукой вдавив в живот.       — Что ты творишь? — возмущенно пищит Томлинсон, опешив от такого напора.       — А ты теперь постоянно будешь бегать за мной? — рычит Стайлс, грустно ухмыляясь. Он проводит свободной рукой по линии его подбородка, специально вместе с этим задевая карандашом, оставляя блеклую линию. Поднимаясь выше, уже без пальцев очертил скулы, губы, мысленно посмеиваясь из-за того, как блестит серая неаккуратная линия. — Ты трахался с ним, да? Два, блять, голубка, смеющихся над своими тупыми шутками. И ты, смотрящий на него с таким невообразимым обожанием, выглядевший прям как псина. Мне противно даже находиться рядом с тобой. Как это мерзко, — он смотрит на Луи брезгливо, но, криво улыбаясь, наклонятся и рычит прямо на ухо: — Ты мерзкий.       — Я просто хотел сказать тебе спасибо, что помог отвязаться от тех парней, — удивленно хлопая глазами, ответил Томлинсон. Внутри зарождалась вселенская злость, и он, обиженно шмыгнув носом, отпихнул от себя Гарри, направляясь в обратную сторону: — Нахуй тебя, Стайлс. Мудак.       Внутри него зарождался вселенский мудак. Впервые в жизни Гарри завидовал мертвой лягушке.

***

      — Когда ты лишилась девственности?       Небольшой стакан со стуком ставится на стол крепкой жилистой рукой, ударяясь о два соседних, и коньяк внутри него плескается в стороны, оставляя небольшую лужу. Красновато-коричневый оттенок пойла отдаёт зеленым под разноцветным освещением небольшой комнаты. Словно пламя, словно самая теплая и, ха, грязная кровь, а не обжигающий горло алкоголь. Бутылки, бутылки, бутылки на столе, бутылки на полу, на шкафах, в тумбочках, на кроватях и под кроватями, на подоконниках, в венах, в голове, — повсюду. Алкоголь разной крепости, разного цвета и разной стоимости. Множество людей повсюду, больше половины которых даже не знакомы друг с другом, зато точно знакомы с головной болью по утрам и затемненным светом ламп.       Брюнет с щетиной горько усмехается, буравя взглядом Оливию. Ее волосы в кои-то веки распущены и достают практически до ягодиц. Намокшие пряди липнут ко лбу, пухлые щеки раскраснелись от выпитого алкоголя, чуть испуганный взгляд бегает по комнате, не в силах сфокусироваться на одной вещи.       — Ну? Когда? — давил на нее едва знакомый мужчина, выпускник соседнего вуза и невероятно противный тип с золотой цепью на шее. Его узкие карие глаза прошлись по шее Оливии, обводя открытые ключицы, а затем по легкому топу, обводящему, словно этот же взгляд, каждый изгиб ее фигуры. — Дай угадаю, ты еще одна жертва изнасилования, поэтому и стала лесбиянкой, да?       По комнате разносится мерзкий смех, и забитый мальчишка, нервничавший не меньше Оливии, выдавливает из себя смешок. Не смешно разве что Гарри и сидящей чуть дальше остальных девушке.       — Оставь ее, — Стайлс толкает мерзкого парня в плечо и поднимается с места. — Мне надо выйти.       Тошнота подкатывает к горлу. Мерзость. Мерзкие люди, мерзкое место. Мерзкий Гарри. Его трясло, словно лист на ветру, словно воду от прикосновения руки, словно висельника, теряющего сознание. Сейчас ему хотелось бы оказаться на месте последнего. Взять табуретку и подставить к держащему лампу крюку. Взять вместе с этим веревку и свое достоинство, только достоинство по пути — в мусорный бак, а веревку, не-ет, крепко держать в руках, словно последнее оставшееся в этом мире, потому что так оно и есть. И быть словно призрак, на которого никто не смотрит, и отпихивать ногами незнакомых людей, и сунуть голову в узел, и обязательно не забыть громко засмеяться, словно это была шутка, а они все — дураки, а после, будто случайно, умереть. На уроках живописи он специально красил пальцы в синих тонах, а теперь этого делать не придется. Только, жаль, сегодня не тот день, чтобы умирать. И определенно не тот случай, и определенно не та жизнь для определенно суицида.       Стайлс буквально выбегает из стен старого коттеджа, глотая ртом воздух. Идиотский инди-рок доносится до ушей даже во дворе. Хочется выпить еще больше, а после разбить ебало какому-нибудь совершенно невинному парню, посмотревшему, как покажется, не так, как нужно, но голова уже ватная, и мысли спутывются в огромный клубок пряжи. Осталось проткнуть их длинными спицами, а потом можно бы насадить на кол и свое тело.       Пальцы сами вытаскивают из кармана джинсов сигареты, сами поджигают и сами подносят ко рту. Тысячи обещаний больше никогда не соглашаться ходить на пьянки к малознакомым людям. И вообще больше никогда не ходить на пьянки. Огромной раной в теле бьется осознание, что пора уходить, но он не может. Нужно найти Луи. Нужно извиниться за свой хуевый характер.       — Блять, — выдыхает он, запуская пальцы в свои кудрявые волосы, запутывая их еще больше, но топчет сигарету носком ботинка и возвращается обратно в дом, чтобы совершить еще дюжину новых ошибок.       Ошибка первая: он пропускает к выходу низкорослого подростка, врезавшегося в Гарри и разлившего на его рубашку нечто бело-зеленое. Зубы скрипят, и он, сжав кулаки, идёт дальше в неизвестном даже ему самому направлении. Лишь бы найти. В памяти отчетливым воспоминанием представляется то, как он, только переступив порог, завидел улыбку сраного Томлинсона в угловой комнате с открытой дверью. Ушел он или нет — загадка, и даже если так, то Стайлс скорее останется в этих стенах еще лет на двадцать или больше, но дождется следующего возвращения парня с птичьим гнездом вместо волос.       Гарри заглядывает в три комнаты подряд.       Ошибка вторая: он злобно скалится, не собираясь никого из присутствующих в них спросить о Луи.       Ошибка третья: он проходит мимо комнаты, в которой находится Оливия и несколько ублюдочных людей, но нет, нет-нет, не сейчас, винить себя он будет гораздо позже. Заглядывает на кухню, забрав с собой заодно бутылку мартини, и идет дальше, выпивая прямо из горла.       Ошибка четвертая и пятая: с первого же глотка он выливает немного на рубашку, а с третьего его ведет в сторону. Он сдирает кожу на запястье, зацепившись о странный выступ, но не останавливается и поднимается выше, на второй этаж. Это ошибка шестая.       Он юрко перепрыгивает через две ступеньки, несмотря на то, что его все еще ведет из стороны в сторону, а в глазах иногда темнеет. Яркие вспышки лампочек выстрелами пляшут перед глазами, заставляя нервно дергаться. Стайлс заходит в первую попавшуюся комнату и, извинившись, выходит.       Ошибка седьмая: он все еще ни у кого не спрашивает про Луи. Следом еще одна комната, но и из нее он выходит, громко хлопнув дверью. Рука тянется открыть ванную комнату, но та оказывается закрытой и, ошибка восьмая, он бьет по двери руками, раздирая их в кровь, и все еще не зажившие костяшки вновь разбиваются. Шумный выдох. Это конец. Он почти бьет по двери ногой, как та приоткрывается и в проеме появляется слегка потрепанный Томлинсон.       — Гарри? — хмурясь, спрашивает он.       Ошибка девятая: Стайлс без слов запихивает Луи обратно, заходя вместе с ним и вновь закрывая дверь. Так делать не стоило. Особенно когда он уже достаточно испугал мальчишку, успел превратиться в мудака, а желания быть лягушкой и висельником никуда не делись. Он разворачивается к нему, тяжело дыша.       — Какого хера ты делаешь, уйди отсю-       — Молчи! — громко рявкает на него Гарри, перебивая, — ошибка десятая —, а после спокойно продолжает: — Дай мне сказать.       — Черт, нет, — возмущенно отвечает он. — Я заперся здесь, чтобы не видеть эти пьяные рожи и не собираюсь жертвовать своим комфортом ради тебя, так что, будь добр, свали. Я уже ясно понял, что не нравлюсь тебе, можешь не говорить.       Ошибка одиннадцатая: Стайлс хватает его за запястья, прижимая к двери, и, приблизившись к лицу, глаза в глаза продолжает:       — Просто дай мне сказать. Знаю, что у тебя есть полное право ненавидеть меня, но, блять, давай поговорим.       — Да ты больной, черт, пусти меня!       Томлинсон пытается выбраться из крепкой хватки, но в силу своей же слабости быстро выбивается из сил и, шумно дыша, все же сдается. В его глазах словно целый шторм, словно бунт из голубей и пламени, но не такого, как в коньяке, а гораздо более яркого.       Ошибка двенадцатая: Гарри подается вперед и впивается в его губы.       Луи пихается и крепко сжимает челюсть, щурясь так, словно перед ним сама смерть, коей нельзя смотреть в глаза. Гарри крепко держит его за запястья, напористо целуя, из-под полузакрытых глаз смотря на крепко сощуренные Томлинсона. Он дает себе чуть расслабиться, и в тот же момент его все же отталкивают. Стайлс делает несколько шагов назад, опешив, и вдруг тут же оседает на пол, горько усмехаясь.       — Ты сумасшедший! — испуганно блеет Луи. Его спина вжимается в дверь так, что начни у него из лопаток расти крылья — они бы проросли сквозь нее. Холодными пальцами он пытается на ощупь отыскать дверную ручку, чтобы бежать как можно дальше от непонятного кудрявого парня рядом, от пьяных людей, от этого дома. Как можно дальше. Вплоть до дома. Как можно дальше. До Греции, Антарктиды, другой планеты. Только бы как можно дальше.       Гарри исподлобья смотрит на него, кусая губы. Внутри него горит огонь настолько жаркий, что становится холодно, и, черт, либо он слишком пьян, либо такое смазливое и такое испуганное личико Томлинсона чертовски хорошо.       Отчаянный смех наполняет комнату. Комната наполняется смехом. Смех опустошает Гарри. Гарри чувствует себя опустошенным. Томлинсон, наоборот, наполняется. В его ногах играется злость, в легких возмущение, где-то около гланд агрессия, а в глазах необъяснимая печаль.       — Не подходи ко мне, ясно? — его голос дрожит, дрожат и его пальцы, дрожат колени. Мгновение — дрожит весь мир, и еще секунда — плитка ванной комнаты разрывается, затапливая пол жгучей лавой. Луи кричит: — Не смей даже приближаться!       По его щекам текут слезы. Стайлс, сдавленно хихикая, внезапно заливается кашлем, что тут же прекращается, и вновь подходит к Томлинсону слишком близко. Слишком близко для людей, которые знают друг о друге только имя; слишком близко для тех, что учатся в одном колледже, но живут в разных мирах; слишком близко для кого-либо когда-либо. Воздух заканчивается, как заканчивается все хорошее, и уже по щиколотку чувствуется жжение лавы. Они расплавятся и умрут прямо здесь. Не сегодня, но навсегда.       — Ну-у, — обиженно тянет Гарри, чуть наклоняясь и убирая упавшую на лицо напротив прядку. Луи не дышит, сильнее упираясь в дверь, — принцесса не должна так ругаться. Чего же ты испугался, малыш?       Гарри смотрит на него, пьяно улыбаясь. Его голос такой сладкий, мелодичный, тягучий, кажется, горячее лавы под ногами. И медленным медом течет по горлу, обмазывая вишни приторным вином, стоящих напротив яблоневого сада.       Прошла секунда, минута, чуть больше вечности — Томлинсон шумно сглатывает, отстраняясь от взора зеленых глаз, и вырывается, выбегая в коридор. Что с ним будет дальше — решать уже не Стайлсу, и он лишь снова тяжело вздыхает, прислоняясь к косяку и закрывая глаза. Перестарался. Перепугал. Перепортил все.       Домой он возвращается в гордом одиночестве, отдавшись порыву собственных страданий. Алкоголь, ударивший в голову, выветривался за счет неудачной погоды.       Каждая секунда — вечность, и мы никогда не будем звучать правильнее, чем тогда, в таком недалеком и далеком прошлом. Однако Гарри, кудрявому чудовищу, кажется, что с той самой первой ошибки его жизнь перестала делиться на секунды. Ведь именно тогда начался момент, когда «всегда будем звучать еще хуже, чем тогда, в таком недалеком и далеком прошлом». Яркие огни фар проезжающих машин громко кричат, поддакивая каждому камню, убеждая его, что он — до невозможного дурак.       И ведь ты знал, что пожалеешь об этом?       Всё же учеба шла своим чередом. Блеклые коридоры с плохим освещением вводили в тоску, и холод, прорывающийся сквозь пластиковые, но держащиеся на соплях окна, не щадил ни плотно закутанную в шаль старуху Миртл, — преподавателя литературы — ни пальцы учеников с натянутыми на них свитерами. Казалось, холоднее становилось с каждым часом, и сложные запутанные коридоры больше не казались настолько интересными, чтобы блуждать в них вечно. Напротив — хотелось слиться с мебелью и распластаться на полу, поджав к себе коленки, и, громко завывая, просить дорогую мамочку принести еще два одеяла.       Уроки живописи перенесли в кабинет на этаж выше, ведь в том где-то сильно сквозило (странная группка людей усиленно верила и втирала всем, что большие танцующие крысы сломали кусок стены).       В чем была разница — никто не понимал, ведь и там все старались сесть как можно дальше от окон, обхватив себя сначала руками, а потом и всем телом. Собственно, именно этим Стайлс и занимался. Ткнувшись покрасневшим носом в сложенные на поджатых коленях руки, он отстранённо оглядывал полупустую аудиторию, и уже собирался взять себя со своими вещами и уйти еще дальше, чем планировалось изначально — не в свою комнату в общежитии, а в самого себя, как вдруг скрипучая дверь издала жалобный стон. Рядом с Гарри села Оливия. С красными глазами и, о, не менее красными пальцами. Две косы были аккуратнее обычного, и девушка со вздохом устремила взгляд в пол.       — Прости, — буркнул он, мотнув кудрявой головой. Щеки горели. В дверях все никак не показывался парнишка с птичьим гнездом вместо волос. От этого горело и все остальное.       Оливия пожала плечами.       — Ничего не случилось?       Она подняла на него взгляд, долго рассматривая и хмурясь, а потом, будто с упреком, фыркнула, привычно улыбнувшись.       — Все хорошо, — она сжала пальцы в кулаки, но по ней было видно, что не все хорошо. — Ты так и не вернулся после того, как ушел.       — Я был с Луи, — честно ответил он, пряча взгляд. — И я его поцеловал.       — И как?       Воспоминания быстрыми слайдами проносились в голове, создавая никому не нужную и настолько обидную картину, что выть хотелось еще сильнее. И обидно было не от болящей со вчерашнего головы, и не от того, что он действительно это сделал. Яркое пламя в груди Стайлса то медленно стихало, то вспыхивало с новой силой, обжигая горло, обжигая глаза, заставляя их наполняться влагой, и растущие внутри него деревья чуть подпалились. Смотрящий сквозь ветки лис щурился и качал головой, поговаривая: «Я знаю, знаю», но он не знал, и птица, летающая над пламенем, отчаянно кричала. Внутри Гарри был мир, и этот мир постепенно сходил с ума, он умирал и горел. Черные ласточки — воспоминания — бились о стены, громко кричали о себе, ни на секунду не умолкая, и, конечно, называли его дураком.       Вот он, шатаясь, поднимается по лестнице. Вот грубо хватает Луи. Целует. И, хах, конец всего — пламя поднимается выше некуда, хвост птицы подпаливается, и та с еще более отчаянным воплем падает вниз, задевая несколько ласточек, и те начинают кричать о себе еще больше.       Лис лишь еще больше качал головой, но молчал. Стайлсу тоже хотелось промолчать, но почему-то он сдавленно выдал:       — Он видеть меня больше не хочет.       — Как будто раньше хотел, — усмехнулась подруга, печально задевая. — Это вполне логично, вы ведь даже не знакомы. Для ты просто чудной парниша на предвыпускном курсе. Я думаю, тебе все же стоит заставить его поговорить с тобой нормально. Но лучше подумай заранее, о чем ты хочешь сказать, потому что даже я не понимаю, что за хуйню ты творишь, — Оливия тоже щурится, но скорее для смеха. Она по-дружески бьет его в плечо и, смеясь, шепчет: — Стань уже собой, непривычно смотреть на тебя больного. Ты ведь не влюбился в него?       Гарри задумался. Он же не влюбился в него?       Нет?       Нет. Конечно нет. Даже думать об этом абсурдно — он же совсем ничего о нем не знает. Они незнакомцы. Никто. Практически не живущие друг для друга люди, по чистой случайности оказавшиеся в одной стране, одном городе, учебном заведении. Всего-то. Возьми себя в руки, Стайлс, тебе предстоит сломать стены, гребаная ты тряпка. Распустил нюни — изволь за собой убрать.       Гулкий звонок заставляет всех замолчать, и сразу после него дверь вновь жалобно стонет. В аудиторию поспешно заходит, надев капюшон…       — Опаздываете, Томлинсон.       — Извините.       Он садится в конец, поближе к своим друзьям, и преподаватель начинает раздавать первокурсникам тест, параллельно объясняя задачу постановки для остальных. Тяжелые вздохи, волна возмущения, шепот. Оливия рядом сладко зевает, потирая лоб, и они уже успевают сделать набросок и приступить к драпировке, как в кабинет, словно вихрь, заваливается ректор. Его глаза злые, но все с теми же отчетливо-голубыми мешками. Синий Омар останавливается у дверей, обводит учеников взглядом, и тут же вскрикивает:       — Вы оба! — его голос подвизгивает, словно та же скрипучая дверь, словно недовольная свинья, и, как бы то ни было, ни на дверь, ни на свинью он похож не был — лишь на синего омара. К счастью или же сожалению. Гарри устало хмурится, неуверенно поднимая глаза на него, сразу же натыкаясь на злые коровьи глазища. — Да, ты. И ты! — он смотрит куда-то за спину Гарри. — После занятий жду вас у себя в кабинете.       В аудитории начинают улюлюкать. Стайлс снимает с плеч голову и с забавным стуком кидает ее на пол. Позади он слышит недовольное бормотание Луи. Внутри себя — шелест листьев.       Шелест листьев продолжается в течение всей дороги, что он с Луи идет к кабинету ректора. Это, пожалуй, единственный звук в их неприятной тишине. Такой же неприятный взгляд у Томлинсона. Смотря в спину Стайлсу, он словно видит групповой секс забавных толстячков, словно таракана в тарелке с тирамису, словно мертвого ежика в лесу, словно на муху, словно на модернизм, словно на жы-шы, — с отвращением.       Гарри видит это отвращение вырастающим глазом из гриба в его спине. Кислотно-зеленый, с розовыми крапинками на шляпе и немного погрызенный вредителями на ножке. Бесчувственный и пустой карий глаз с так точно разделенными ключицами.       Он спотыкается о ступеньку, и Луи практически падает на него. Глаз начинает фыркать, ворчать, плакать, неудовлетворенно топать. Но Стайлс открывает дверь кабинета и, о, родной и дорогой мягкий диван, который, естественно, Томлинсон не успел опробовать со всей страстью.       Колени Луи слишком близко к коленям Гарри. Его взъерошенные волосы практически касаются завитушек рядом. Одновременно они так далеко друг от друга, кричат «ау!» и все равно не слышат.       — Молодые люди! — восторженно начинает Синий Омар, прокашлявшись. — Как я рад вас видеть! Извольте же спросить, мои дорогие, что вы устроили?!       От самой сладкой, тягучей, медовой и любимой ноты. До отвратительного скрежета ногтей по доске, писка, запаха кедровых орехов.       По их телу пробегает дрожь. У Луи — от осознания, что он сделал нечто лишнее и неправильное. У Гарри — от осознания, что он сделал что-то лишнее и неправильное, когда его рука все же умещается на колене дорогого мальчишки с птичьим гнездом вместо волос, необычного Луи. Всем видом он пытается показать, что так надо, необходимо, и руку ни в коем случае не убирает, чувствуя, как тот боится даже пискнуть в присутствии ректора. Ведь он — не Стайлс. Ведь это Стайлс открыто матерится и буянит, когда ему отчего-то за это ничего не происходит.       — Извините? — хрипло начинает Томлинсон, прикрывая рукой лицо. Красное, между прочим. Не такое красное, как вино, но такое красное, как помидор или роза. Другую руку он кладет поверх сжимающей его колено.       — А дело в том, — выразительно, деловито, будто в театре, выговаривают им в лицо, — что я давал вам поручение, с которым вы должны были справиться вместе. Но нет ни вашей дружбы, ни какого-либо отчета мне. А знаете почему? А потому что до моих ушей дошло, что вы оба огрызаетесь друг на друга! — он качает головой, словно разгадал великую загадку человечества. — Я понимаю, что это неприятно и особо нужно именно Вам, мистер Томлинсон, но попрошу с уважением относиться к моим словам.       — Что Вы имеете в виду?       — То, что я всё знаю и планирую отдать вам все своё внимание. Так что позвольте не отлынивать и правда заинтересоваться и помочь друг другу.       То, что из кабинета их выгнали куда более разбитыми — необъяснимый факт, и эта аксиома одинаково не нравилась им двоим. Но Гарри хмурится, шмыгнув носом, и протягивает руку Луи:       — Думаю, мы все начали слишком неправильно. Я Гарри Стайлс, приятно познакомиться.