Вовсе не Человек толпы

      Время тянулось тонкой струйкой мёда от крыши здания до противоположного берега болота, тихо напевая про прекрасную королеву. Прекрасная королева напилась до черта, тихо охая и ойкая. Прекрасная королева с удовлетворением переворачивалась на толстый живот, рассматривая тонкие прочные ручки, и со злостью бросала телевизор из одной стороны комнаты в другую. Осколки врезались в ее красные пальцы, залезали под ногти, и она продолжала упрямо прыгать, весело хихикая.       На самой тихой и нежной ноте она вдруг падает на пол и расплёскивается. Бедный дворник вынужден вытирать лужу. Прекрасной королевы больше нет, как и тонкой струйки мёда, но, странно, время всё ещё тянется.       Один, два, три, и Гарри воет. Внутри него кусты растений, шипами раздирающие желудок и лёгкие. Казалось, ещё чуть-чуть — и он разорвется изнутри, отчего дворнику придется вытирать уже нечто краснее лужи. Он держит себя двумя руками, тремя ногами, семью хвостами и одним рогом. Этого недостаточно.       Луи — лиса. Он умеет игнорировать Стайлса, и когда приходит время их встреч, они отдаются краскам. Иногда это бывает охра, порой изумруд, чаще — умбра с фуксией, а когда у Луи хорошее настроение — он берет лимонный.       Время от времени он увлекается и начинает рассказывать небольшие истории: как жил в родном городе, про забавного кота своей сестры, самочувствие матери, как его друг разбил вазу в музее… но он никогда не говорил об учебе, словно специально избегая; Гарри понимал — он ценил близких людей. В их число он, конечно же, не входил, и на забавные истории отправлял едкие замечания со скромным поцелуем, мол, пошел ты нахуй. Открываться мальчишке с птичьим гнездом на голове ему совсем не хотелось, привязываться — тем более, но дыхание отчаянно спирало, стоило тому улыбнуться. Стайлс отнекивался. Он запирался в себе. Но лисы всегда сжирают волков.       — Это, черт возьми, неправильное самоубийство! Куда нам вообще до правильности, — пыхтел Луи, старательно выводя тени маслом. Какой раз он исправляет всё это? Третий? Четвертый? Да, пятый. — Куда нам вообще по жизни?!       Они не разговаривали. Гарри не знает, ненавидит ли его Томлинсон и насколько хорошо он скрывает свои эмоции. Он не знает, простили ли его, и весь спектр знаний ограничивается датой смерти английской королевы, парой фраз д’Артаньяна и своим именем.       Простили ли его?       — Никуда.       Хмурый Гарри — замерзший волк.       — Но где-то ведь мы есть! — Луи вскидывает руками, выглядя в этот миг до невозможности наивным. Он, кутаясь в шарф, постоянно марал когда-то белоснежную рубашку, всякий раз тихо матерясь, будто думая, что так его не услышат.       Кофе в пластмассовом стаканчике давно остыл, став непонятной противной жидкостью. Еще более непонятым кажется лицо Томлинсона.       — Откуда тебе знать. Вдруг ты вообще находишься в коме, а всё это — сон.       — Но в этом сне есть я. И ты.       — В этом суть — мы есть во сне, но нас нигде нет.       Долгая пауза озябшими бронхами ложится на пол, бархатным покрывалом обмотав язык, и маленький лист в волосах бьёт по щекам, нещадно вопя просьбы хоть что-то сказать.       Но Гарри было не о чем говорить; под долгим изучающим взглядом Луи, казалось, забывшем о картине, он медленно сникал. Множество вопросов комом вставали в горле, о них не хотелось говорить, не хотелось вспоминать, и тишина, перебиваемая гудением ламп, окутывала со всех сторон. Это была вязкая грязь. Они падали в нее не с обрыва, они даже не падали — так, опрокинулись. И удивительная игра «Кто задохнется первый» началась месяц и день назад, в самую их первую встречу.       И Гарри правда задыхается, когда Луи приглашает его на следующий раз к себе домой.       Гарри задыхается, когда с некой гордостью говорит об этом Оливии; он задыхается, объясняя ей, что не чувствует к мальчишке ничего теплого — лишь странный интерес, кажется, будто он чем-то ему обязан; задыхается, сидя на лекциях, и даже ни разу не берет в руки карандаш; он задыхается, стоя перед зеркалом в общажной комнате, думая о том, как уложить волосы. Он задыхается весь день, пока злой Луи не встречает его у ворот, и лишь чувствует покалывание, когда тот торопливо объясняет, что больше не может ни одной лишней минуты находиться тут. Пара сотен извинений, тысяча негодований, одна связка ключей, теплый дом, потресканные губы, предложенные холодные тапочки и пара мыслей, о чём же они будут молчать на этот раз.       — Воду, кофе, чай, вино?       «Тебя».       — Вино конечно.       Они молчали. Это молчание перекатывалось комом по снежной горе, вставало в горле, холодило голову, заставляло ладошки потеть и желать побыстрее выйти. Но они молчали. Смотрели друг на друга и молчали. Гарри скользил взглядом по лицу Луи, по его волосам, скулам, ключицам, запястьям; он казался ему таким невесомым и хрупким, что Стайлс удивлялся, как это существо может вести себя так по-ублюдски. Как он смел выглядеть так? Кто дал ему право молчать? Где написано, что ему можно так поступать?       Гарри осторожно качал стакан с вином из стороны в сторону. Сощурив глаза, он ждал чего-то.       Лиса из-за спины Томлинсона осторожно выглянула, взирая на него такими же сощуренными глазами; виляя хвостом, она так же ритмично махнула лапкой, издевательски приветствуя.       Она словно визжала, что, вот, я здесь есть, но есть ли здесь ты, Стайлс? И Гарри злобно поджимал губы, пока не поставил стакан на голову волку.       — Это еще одна наша встреча, — начал он. Луи поднял на него взгляд. Лиса тихонько убежала, хихикая. — Но каждый раз, каждую встречу мы молчим. Тебе нечего сказать?       Томлинсон пожимает плечами.       — Нет привычки жаловаться.       — Ректор создал это все, чтобы ты мне жаловался.       Слова взлетают в воздух, кружатся и испаряются. Луи снова молчит. Стайлс снова не смог найти для него нужный шиповник; мальчишка с птичьим гнездом отвернулся, зашел и заперся внутри, не успев пронюхать мысли и руки, словно пес — или лиса — местность. Внутри все трепетало — они у него дома, значит, он не сможет убежать. Ему не избежать разговора. Клубни малиновых пятен расцветали внутри Гарри, иногда содрогаясь от резкого взрыва, оставаясь в волнении пару мгновений, но вновь и вновь возвращаясь к своему мирному существованию — о боже, он заставит Луи поговорить с собой!       Похлопав волка по загривку, он забирает с его головы стакан и такими же хлопками отправляет вон из комнаты, дома, а потом из этого мира. Не навсегда, конечно, всего-то на пару минут, лишь чтобы клубни пятен спокойно расцветали.       Голубые глаза смотрят в зелёные. Его кудрявые волосы заявляют, что всё будет, как было. Тогда он резко выдыхает, выпивая оставшееся в стакане вино.       — На самом деле я бы хотел просто общаться с тобой, — говорит Томлинсон, — не думая о том, что с собой делать и что тебе рассказать. Мне кажется, мы могли бы подружиться с тобой, даже молча по часу.       — А ты не боишься меня? — Гарри вскидывает брови и хмурится. Луи шепчет «Нет», опуская взгляд. — Я думал, ты избегаешь меня после того, что случилось в тот вечер, разве да?       Улыбка появляется на его губах.       — Да. Мне неприятно. Но ты кажешься мне интересным, а я не хочу, чтобы ты вылетел отсюда только оттого, что не нашел общий язык со мной.       «А еще я хочу найти поддержку в лице старшекурсника», но это он не говорит вслух.       Стайлс не отвечает, хорошо обдумывая. Ему трудно думать. В голове появилась воронка, всасывающая в себя мебель, стаканы, самого Луи, мысли, города, весь мир; он остается один в нигде, уткнувшись взглядом впереди себя. Он думал. Делал вид, что думал. И стоило ему облизать губы — всё из воронки вытряхивается назад, он снова здесь, сидит, смотрит на Луи и не понимает.       — И ты не хочешь поговорить о том, что происходило?       — Нет. Не сейчас.       Это был день в числе немногих последних, когда они сидели и молчали. Никто из них не мог точно сказать, когда будет их последующая встреча, опираясь на волю случая, и никто точно не мог сказать, изменится ли что-нибудь. Изменения — это страшно. Любовь к стабильности, единственному и неизменному — все, что есть и остаётся частью того же. Тем не менее, времени у них оставалось всего ничего — казалось, вот-вот стрелка сделает последний шажок, упадёт последняя песчинка, и наступит неизбежное, поведя за собой горечь и сожаление о несостоявшемся.       И, оставшись один, Гарри думал. Это был он — из грубости соткан, носивший мятую одежду, не умеющий разбираться в себе. Будь его воля, пошел бы против всего мира, захватив с собой лишь веру в себя, но так много громких слов в нём, что даже он сам терялся в значениях и пониманиях, не осознавая, что есть правда, а что — своеобразная ложь для самого себя. Весь мир крутился вокруг него, но он смотрел в белые разводы шоколадной крошки и вкрапления орехов. Он думал, рассуждал, молчал. Сходил с ума. Выпрямив спину, с закрытыми глазами качался из стороны в сторону, пытаясь прийти хотя бы к мыслям. Луи ведь ему нравился. Правда, нравился. Но едва ли он мог себе позволить симпатию к какому-то мальчишке. Все, что у них было — юношеский максимализм, так и прущий отовсюду, желание видеть себя такими охеренно непохожими на других, чувствовать себя особенными, избранными. У них же, блять, своя история, начавшаяся в зале живописи, без романтизации всего существующего теперь уже не обойтись. Да и, казалось бы, не любовь — и ладно, забить бы и не вспоминать на век, а то и больше, но то слишком легко.       Два человека в жизни, в небольшой истории. Оливия и Луи. Сексуальность и глупость. Самый дорогой ему человек и внезапно появившаяся невероятно забавная проблема.       Человек, вызывающий букет благодарности, понимания и уважения, и человек, вызывающий букет желания, отчаяния и трепетности. Оливия и Луи.       Мысли сворачивались в кучу, словно подожженная бумага. На них оставались язвы, гематомы, черно-серая пленка, волдыри и пузыри. Их изуродовало и съело от огня, горло сжимало когтями, заставляя громко сглатывать, иногда выплевывая клубни цветов и клубники. Он не мог долго задерживать свои мысли на мелком засранце, а уж тем более сравнивать его с ней. Однако Гарри знал, что если встретятся два абсолютно разных человека, то может случиться взрыв. Но они с Луи встретились, и теперь, когда глубокие голубые глаза обнимут, громко рыча, бесчувственные зеленые, то лучше отвернуться и бежать куда можно.       Томлинсон ведь самый обычный. Черствый, гнилой. Напыщенный, неряшливый, верящий в великое. Почему-то яркая, по-детски невинная улыбка забавляла Стайлса — он знал, что Луи совсем не ребенок; этот неребенок был слишком испорчен и воодушевлен, чтобы быть чем-то более невинным. Запачканная акрилом одежда, небрежно завязанный на шее самый мягкий шарф. Такие же мягкие щеки. Гарри хотел бы грубо завязать этот самый шарф вокруг его шеи, стягивая по разные стороны, полностью перекрывая доступ к кислороду, но все ради того, чтобы выловить отчаянный хрип страдания — его последний вздох. Он был бы рад вскрыть его грудную клетку, вырвать парочку легких, обросших цветами, и нежно прорезать множество песенных текстов. Он бы снял с него скальп, примеряя на себя, и нежно прикасался к холодным губам. Он бы расхуярил его к чертям, сломал, не оставляя ни капли надежды на спасение, и нежно хранил осколки любимого, самого дорого Луи. Тогда бы Стайлс нежно провел по уже холодным щекам, утирая слезу, и пообещал спокойной ночи. Он бы мог оставить мальчишку себе, стоило лишь чуть грубее завязать шарф.       Удивительная жестикуляция Луи выше плеч начинала раздражать практически сразу же, но каждый раз, покусывая губы, Гарри с наслаждением изучал каждое резкое движение его рук. «Это не искусство, а мазня по неизвестному», — отзывался он о выдающихся музыкантах, втихаря слушая попсу. Каждый редкий взгляд, каждое фырканье. Гарри громко звякал цепью, рычал, лаял и прыгал. Но ему до безумия нравилось то, как до безумия Луи его бесил. Стайлс ведь знал его всего. Моменты отчаянных вздохов, бегов, громких матов и посылов, томных взглядов. В каждый из подобных Гарри уходил — он не хотел знать мальчишку всего, но не мог не сделать этого случайно. Он не хотел привязываться к мальчишке. Он не хотел мальчишку. Но не мог не сделать этого случайно.       Луи весь резкий, спонтанный, открытый. Чертовски идеальный.       Стайлс бегал от угла к углу. Он держал за руку свою зону комфорта, веру в лучшее, агрессию, безмятежность, и пытался внушить самому себе, что всё в порядке — нужно лишь перестать думать. Абстрагироваться мы умеем, абстрагироваться — это наше всё.       «Ничего, Гарри, — думал он. — Ничего, ничего, ничего. Всё в порядке». Однако сам себе он не особо верил, ведь даже из дверцы шкафа вылетали разноцветные искорки, словно озадаченные, чем-то обозленные и крайне недовольные. Раз скрип, два скрип.       Должно быть, Стайлс ещё целую вечность глядел в потолок, жалея самого себя, но вслед за искорками вылезла морда волка. Серая, с синими отливами и красными пятнами. Лапы крепко наступали на немного пыльный пол обжитой общажной комнаты, оставляя за собой темные кляксы, точно уроненные и позабытые кем-то уголечки. Яркие бусины глядели на Гарри. Нервно поддергивая хвостом, волк стоял на месте. Недовольный, но свободный от чужих глаз, присутствия лисы и постоянных пропаж. Казалось, он хотел что-то сказать, но Гарри понял и так. Взял его на ладошку, повертел и аккуратно сжал, сдув остатки.       В нем была уверенность, возможно, недостаточная для того, чтобы знать точно, но достаточная, чтобы знать ход своих действий.       Кто он такой, чтобы менять судьбу?       Тихим голосом времени было написано, что будет так, как есть теперь. Поддаться этому — все, что мог Стайлс. Не в его силах было вторгаться в своеобразный сценарий столь большого спектакля, и, возможно, он из ряда вон фаталист, но быть отчисленным тоже не собирался. Пусть он привяжется к мальчишке, пусть придётся разгребать проблем и за другого, но, боже, он уже влез в это дерьмо (суматошные мысли и остатки синяка на скуле как доказательство). И пусть всё до жути банально, до тошноты от осознания типичности своей же жизни, до разочарованного выдоха, но это было его. Его положение, условия, мысли, да и мальчишка тоже был его.       Когда приходит Оливия, в его комнате уже выключается свет, уступая лампам и гирляндам. В полумраке он едва расправил постель и заварил чай, но открыл дверь и нервно пригладил кудри. У Оливии неаккуратно собраны волосы и такая же неаккуратная бесформенная кофта. Словно королева вышла встретиться с народом. Она скрещивает руки на груди и проходит лишь чуть дальше порога, закрывая дверь. Сегодня все недовольны.       — Мне хотелось поговорить про Луи.       — Ты больше ни о чем, кроме него, и не говоришь, — она хмурится. — Луи очень хороший, и будет обидно, если он потеряет это качество из-за тебя.       — Я не плохой человек.       — Конечно. Просто у тебя другие взгляды на всё: жизнь, дружбу, любовь и постоянство. Я не мирюсь с этим, и с этим не будет мириться никто другой, даже он.       Гарри берет Оливию за палец, пытаясь потянуть на себя, проводя вглубь комнаты, но та стоит неподвижно и лишь прячется в себя, неуклюже выбираясь и отклоняясь от любых прикосновений.       — Знаешь, Стайлс, это неправильно. Я рада, если ты получил те эмоции, за которыми давно гонялся, но нельзя поступать так с другими людьми. Научись правильно определять ценности для себя, — она поднимает на него взгляд и качает головой. — Я буду рядом, но не буду поддерживать то, какой хуетой ты занимаешься.       — Как мне тогда поступить?       Она пожимает плечами.       — Пусти на самотек.       Гарри путается, но у него всё ещё есть уверенность и план. Пустить на самотек. Не вмешиваться, подстраиваться под ситуацию, остаться непреклонным — эти правила следовало ему запомнить.       Когда он приглашает Оливию зайти, она долго, словно мантру, повторяет о проекте по дизайну, о необходимости придумать идею и найти краску, но делает шаг за шагом, подхватывает бутылку пива, открывает ее и валится на кровать с тяжелым воплем о том, как много всего нужно успеть сделать. Выходя на балкон, они о чём-то разговаривали и с чего-то смеялись. Было два часа ночи, и идея смотреть в потолок казалась не такой страшной, какой была на самом деле. Из открытого окна клубками врывался холод, ноги, руки и нос становились ледяными, тонкое одеяло не грело от слова совсем. В ванну пошли втроём: Оливия, Гарри и его невероятно красивый волк. Она о чем-то чертила, они нюхали и пили. Заспанный волк терся о ноги Гарри, ожидая очередного превращения в пыль, пока Оливия, в наркотическом угаре, рассказывала о ночи первого поцелуя и своем прошлом, а он внимательно слушал. Они глядели в потолок, фразы становились короче и с большими паузами, пока не исчезли совсем. До конца.       А на следующее утро они вели себя, как почти незнакомцы, просыпаясь вместе в кровати, выпивая кофе за шатким столиком. Оливия осторожно водила пальцами с мазью по слабому сходящему синяку Гарри, почти беззвучно попрощалась и ушла. Они оба, смотря друг другу в глаза, заочно поговорили и о проекте, и об идее. Слабое солнце застенчиво светило в окно, абсолютно не грея. Стайлсу не хотелось выходить на улицу, но он знал, что впереди его ждёт долгая и трепетная работа, после которой он может дать себе слабину и позволить расслабиться.       Именно с этими мыслями он, Оливия и еще чёртова дюжина учеников остановились за зданием учебного заведения. Гарри, неловко хватая Оливию за косы, беззлобно смеялся, сбегая вместе с ней за баллончиками красок. Времени было много, и, даже накупив базовых цветов, они ещё долго не могли решиться. Сидя напротив стены, долго молчали, пытаясь уловить эту дымку, махая руками на смеющихся учеников и недовольного преподавателя. Однако, стоило Оливии приступить к работе — Гарри понял, что он должен и хочет делать.       Линией за линией выводились очертания. Его ладони и рукава были полностью в краске, но он посмеивался над девушками, чьи кончики волос марались. Злобные маты, казалось, окутали его с ног до головы. Точно так же с ног до головы он был занят работой. То, что было в его голове, являлось чем-то невообразимым, и даже сам Стайлс не знал точно, каким образом это передать.       Так и шло время — Гарри незамысловато полосил, Оливия под боком красила. Студенты один за другим втихаря сбегали, заинтересованные зеваки собирались и разбегались каждые полчаса.       Когда прошло чуть более двух часов, Стайлсу начало казаться, что его руки сейчас отсохнут, а делать рисунок на всю стену вместо ограниченного участка — так себе идея. Тем не менее, он продолжал. Небо сгущалось, темнело, окружение растворялось. Ушла даже Оливия, мол, поздно уже, ты и сам не засиживайся. Гарри и не собирался. Поводил краской тут — краской тут, что-то помалевал, где-то додумал, присел и стал думать дальше — вот здесь, скорее всего, стоило остановиться. Сидя на холодном бетоне, вытягивал из тугого нелепого хвоста тонкие пряди волос, вертел их перед светом уличных фонарей, случайно пачкая краской. Он был с мыслями, над которыми не то что страдал — скорее грустил и не мог понять. Столько лет копания в себе, понимания, осознания, выстраивания перспектив и моралей, а все ради того, чтобы когда-нибудь в будущем, как сейчас, вот так сидеть, сдерживая поток того, о чём не хочется думать.       Он так не хотел себя потерять.       Как много времени понадобилось ему, чтобы возвести себя из песчинок. Как много он чувствовал, всем собой ощущая, как что-то внутри заворачивается в один большой клубок, доводя до судорог, а после отпуская. Он менялся, и он не знал, какую из своих частей потеряет.       В общежитие он зашел, сонно потирая глаза, всю дорогу оправдываясь перед охранником своей творческой натурой и невозможностью отлучиться от работы. Этот же самый охранник пригрозил ему на следующее утро кулаком, заверив, что в этот раз оставит ночевать на холодной улице, словно грязного ненужного пса.       На часах было шесть с половиной, без тридцати семь, полседьмого.       Всю ночь пролежав в полудрёме, он резко вскочил с кровати, решив, что эту работу закончит сегодня и в ближайшее время. С этой же мыслью рьяно тряс баллончики, ватными руками изображая. Эта картина, впечатанная в слои кирпича, стоила потраченного времени только ради удивленного взгляда и недовольного бурчания Оливии, ради медленно проходящих мимо нее учеников. В пальцах Гарри не было искусного мастерства и превзойденного таланта, но зато он знал, в чем заключается суть, что от него ждут, что он может и как это преподнести, скрывая недостатки.       — Это последние полтора часа, когда мы можем закончить работу, — заметила Оливия.       Гарри устало подпер голову рукой, затем схватил валяющуюся на земле кожаную куртку и, поставив баллончик краски к остальным, неспешно направился в универ. Он знал, что Оливия не будет против и не станет злиться даже на уход по-английски.       В конце концов, он сделал почти всю работу; его, конечно, никто не заставлял, и это так себе отговорка, но под кожей нервно копошилось злобное мнение ответственности, уверяющее, что в работе в паре оба должны работать одинаково.       Стайлс — так себе друг, конечно, да и в целом и в общем тоже был так себе. Однако, среди всех людей и подлецов всё равно считал себя наилучшим и наипрекраснейшим — просто оттого, что это был он, а не кто-то, просто оттого, что с собой он был полностью согласен, а другим хотелось промыть мозги и вставить, как думал и знал Гарри, правильные вещи. Если бы выпал шанс, он бы сжёг всех неправильных-       — Гарри! — радостный голос эхом подкрался к нему, взбираясь по ногам, тихонько щекоча кончики пальцев, добираясь до шеи, заставляя продрогнуть, и маленькими осколками кусая уши.       — …и себя вместе с ними. Здравствуй, Луи.       Счастливый улыбчивый мальчишка. Маленький щупленький мальчишка. Сколько дней он его не видел? Два? Сколько они знакомы?       — Я видел сегодня утром все эти ваши работы, когда шёл на пары, и мне показали, какая из них твоя.       — Здорово.       — Тебя не интересует, что я о ней думаю?       — Нет, мне действительно похуй. Томлинсон, у тебя есть машина?       Гарри хмурится.       — Да, на самом деле да.       — Мы можем поехать кое-куда?       — Конечно. Когда?       — Прямо сейчас.       Он берет Луи за руку и ведёт к выходу; его ладонь буквально плавится от запястья мальчишки, хотя стоило поспорить, придумал он это или ощущал наяву. Столько испорченных красок и переплетенных, запутавшихся нитей! Томлинсон отчаянно протестовал, пытаясь выдернуть свою руку из сетей, но нелепо смеялся, оглядываясь по сторонам, чтобы не схлопотать за явные прогулы. Жертву изображать он не мог. Или не хотел.       — Давай ключи, — приказал Гарри.       — Постой, а права у тебя есть?       — Не сомневайся, — ухмыльнулся Гарри, залезая в немолодой седан. Дорога обещала быть долгой.       Им открывался мир за некрепкими стенами учебного заведения. Они видели пейзажи. Множество сменяющих друг друга холмов. В них крутились капли красок с лучами солнца, играясь на свету, и каждая секунда дрожала, сотрясая мир, словно в старом анимационном фильме. Возможно, их не было, — думал Гарри. Возможно, так оно и есть. Ему бы хотелось оказаться героем фильма, чтобы не чувствовать наяву то, что есть сейчас — столько запутанных мыслей и несколько проповедей, которые поставили его перед фактом, чтобы и подумать нельзя было, что может быть наоборот. Однако, он был тут. И в небе, разлагаясь на куски, летали птицы, изображая из себя независимых. Что-то внутри него самого вот так же поднималось и взлетало, но разлагалось уже в прямом смысле. В этот раз пришла граница между тем, чему нет названия и эмоциональным выгоранием. Стайлс бежал, и чем быстрее он бежал, тем стремительнее сокращалось расстояние, чтобы он, наконец, смог въебаться в эту стену, именуемую выгоранием.       Дома становились реже. Сначала было множество зданий, высоток, заполняющих каждый свободный метр, затем они постепенно исчезали один за другим, пока им на смену не пришли луга, поля и маленькие одинокие домишки. Возле каждого из подобных стояло по существу — либо длинному, черному, источающему зловоние, либо небольшому и скрытному. Несколько раз они останавливались перекусить во встречных заведениях, с некой предвзятостью рассматривая картины на стенах, оленьи рога, небольшие столики, и всю дорогу Гарри вновь слушал истории Томлинсона. Что машина эта на самом деле принадлежит отцу, что собаку уличную подобрал, у которой короткая, колючая шерсть, и про соседа, каждое утро сидевшего возле дома с кружкой кофе, про его гнилые, крошащиеся, желтые, почти лимонного цвета зубы. Стайлс едва уловимо улыбался. В такие моменты ему казалось, что нет того, кого бы он знал лучше, чем Луи.       Солнце заходило, окрашивая теплыми брызгами существующее.       Небо округлыми зигзагами плыло поверху звёздных пятен, тихо плача и моля о долгом взгляде. Лиловая вата съедала белые прожилки облаков, выплевывая розовые сопли. Привычно зелёно-серо-голубые холмы окрасились в грязный коричневый и красные цвета, предупреждая про нечто неправильное находившееся там, и Гарри знал, что когда-нибудь обязательно взберётся на один из таких. Томлинсон напевал мелодию, барабаня ладонями по коленям, то и дело высовывая голову навстречу ветру. Русые пряди путались пуще прежнего, вставая почти дыбом, и Гарри думал, что если это не счастье, то что же оно?       Они остановились возле берега реки. Маленькое фиолетовое море было перед их ногами; если бы он только мог — предложил Томлинсону утопиться прямо здесь и сейчас, и идея бросить всё именно в этот момент, отправившись в небытие, не казалась такой плохой и глупой. Ведь она и не являлась таковой.       — Какой цвет идёт после голубого?       Они сидели на песке. Вокруг было множество цветов и, казалось, можно потеряться в этом круговороте всего, перепутать оттенки, слова, цвета, буквы, чтобы, подняв голову вверх, увидеть, как всё кружится с бешеной скоростью. Один ты, словно (почему?) маленькая букашка, стоишь в центре безумства, наблюдая, как мир превращается в одно общее, смешиваясь, нарушая порядок и выходя из строя. И ведь, перемешав все краски, мы всё равно получим чёрный.       — Синий?       — Красный, — он показывает пальцем вперед, на когда-то огненно-желтый круг, что стал белым. — Видишь, где солнце соприкасается с горизонтом. Что ты хотел сказать про мою работу?       — Что я был уверен, что ты сделаешь что-то получше, но вышла, как обычно, полная хуйня, — смеялся он.       — Я делал её в паре с Оливией. Она красивая, — ответил он, понятия не имея, про кого говорил — работу или саму Оливию.       Легкий ветер, подхватывая мелодию вечера, тихо пританцовывал, невесомыми пальцами обводя скулы, нос, плечи. Словно прощающийся любовник, с особой нежностью перебирал волосы, щекоча шею. От реки шла свежесть, грубым и тяжелым шагом направляясь в их с Томлинсоном сторону, но, казалось, её каждый раз уносило ещё дальше, и она шла, шла, так и пытаясь дойти. У неё, конечно же, ничего не получится. Об этом знал Гарри, об этом знал ветер.       Иногда Стайлс приходил сюда совсем один, иногда — со случайными знакомыми. Он знал всех, кто здесь обитал, включая настораживающий мрак по ту сторону берега, спрятанный в ряду бесконечных елей. Он видел здесь стальные голубые оттенки холодящего утра и жёлтый подтон осенним вечером, но такое огромное сочетание и взрыв красного — впервые. Возможно, он всегда закрывал глаза, поддаваясь своим мыслям и не поспевая за тем, что происходило вокруг. Возможно, потому что рядом находился Луи.       — Мне нравится, когда ты такой. Совершенно обычный, не заставляющий настораживаться и гадать, что у тебя на уме. Не волноваться, что ты можешь взять и от злости зажать меня где-то, — улыбался Томлинсон. — Ты, знаешь, кажешься таким родным. Домашним. Уютным.       Гарри молчал. Луи рисовал пальцами незамысловатые круги на песке.       — Ты меня боишься?       — Нет, конечно нет. Просто… Ты будто сходишь с ума. Иногда ты открытый, приятный, а иногда утопаешь в себе. Вот взглянешь на тебя — а ты не на меня смотришь, а внутрь себя. Словно зрачки вывернуты наоборот, и говоришь односложные фразы, всё равно мыслями оставаясь где-то очень далеко, — он замялся. — Знаешь, у Аллана По есть рассказ. «Человек толпы». Речь идёт о случайном мужчине, выделяющимся в большой толпе, как он оживлялся в гуще людей и как нервничал на пустых улицах, как из него сочилось желание стать частью общества, и, знаешь, он, возможно, еще и боялся самого себя и того, что мог содержать. А ты — совсем другой. Словно въевшееся пятно в социуме, что-то настолько привычное и неудивительное, но отделившееся от всего внутренне, совершенно одинокий и самостоятельный человек морально, питающийся на завтрак своими мыслями, — он потупил взгляд на горизонте. — Ты — вовсе не человек толпы, Гарри.       Стайлс невесомо водил пальцами по его запястью. Он сам не знал, кто и что он. Столько фраз и столько новой информации о себе он не мог воспринять за раз, и внутри поднималась тревога, словно огромная волна. У нее острые зубы, курчавые волосы, чувство неизбежности и навязчивая мысль, чтобы кто-нибудь пожалел и погладил по голове, сказав, что всё в порядке, и это нормально, но, — черт! — никто не будет никого жалеть. Как это глупо — хотеть жалости! Но как это нужно.       Волна жестока и неповторима, она заглатывает вместе с костями, она ночью лежит в кровати, выплёвывает камни в желчном пузыре, подставляет их к лампе и рассказывает себе, какие они красивые, потому что слепа. Слепа, потому что хочет жалости. Но кто из нас, скажите, не был слеп?       Волна немного бирюзова. Она знает свою цель, она её видит, и она её получит, ведь всё, что ей нужно — немного времени, совсем капелька, и когда последняя секунда подойдет к концу, Стайлса снова одолеют навязчивые бубнящие мысли, что придётся бежать от людей и себя самого. Чаша времени не была заполнена до половины, и каждая капля причиняла волне неимоверную боль. Боль. Все, что есть вокруг — боль, она это знает, ей это осознание делает хуже. Собака, когда её забирают из приюта, вопит почти по-человечески. Когда вопит волна — это нечто страшнее, чем почти по-человечески. Это хуже, чем в фильмах ужасов, это хуже всего.       Волна также имеет красноватый оттенок. Это — вся её кровь, кровь чужих людей, вся её красная помада по утрам и каждый лепесток маков в саду её тетушки. Красный имеет начало в виде треугольника, распуская ветви по бирюзе. Это не похоже на капилляры в глазу, это похоже ни на что придуманное, лишь на ветви. Не дерева. Это нечто большее и что-то сказочное.       Волна заглатывает Стайлса.       Плохо ли то, что он — не человек толпы? Нужно ли ему стараться им быть, и чего от него ждут? Кем нужно быть, чтобы получить то, чего так отчаянно хочется?       — Мне жаль, — отвечает. Он тонет. Во всём, в чём только можно; он тонет, понимая это и не собираясь никого в этом упрекать. — Мы могли бы быть счастливы когда-либо? — шепчет Гарри. Его пальцы проходят сквозь волосы Луи. Они мягкие, шёлковые, невесомые, вовсе не запутанные, но он так и остался мальчишкой с птичьим гнездом на голове.       Луи выдыхает. Он обхватывает лицо Стайлса ладонями, с нежностью ветра вглядываясь в его глаза.       — Ты мне нравишься, правда. Мы со всем справимся и ты будешь в порядке. Мы будем в порядке, но тебе придется довериться мне.       Томплинсон мягко целует его, не отдавая в этот поцелуй ни пылкой страсти, ни безграничной любви; он оставил для себя только нежность, и всю эту нежность надо было вернуть тому, для кого она зарождалась.       Еще несколько минут. Время, которое они провели на холодном, отдающем последние краски песке. Луи устало держал голову на плече Гарри, притягивая ноги к себе. Гарри едва уловимо качался в такт известной лишь ему песне, состоящей из комка всевозможных мыслей и историй, предназначенных лишь ему одному и никому иному.       — Поедем ко мне?       Стайлс смеется, отвернувшись, но всё равно согласно кивает.