Вовсе не Человек толпы

      — Доброе утро, Стайлс, — мягкое, сонное на ухо, и Гарри расплывается в улыбке. Он голов лезть куда-либо угодно, задержи бы мгновения счастья на немного дольше.       Он бежал вперед себя и вперед судьбы в целом, свято полагаясь на что-то неземное и немного на волка. Стайлс еще не знал, когда настанет время разочароваться, и полагал, что этого не будет, внутри все равно раз за разом ругая себя. В нем сидел скептик и реалист вместе с нежным оптимистом. Он, честно, сам не знал, откуда взялся второй, помимо любимого первого, веря в то, что это не он. Не его частичка себя, а чья-то и кем-то подкинутая, забытая и решившая притиснуться в узлах чужих. Такая глупая и безнадежная, а ставшая частью его самого. Отверженная. Несколько раз в день Гарри настойчиво садился за стол, брал старую, громоздкую тетрадь и сочинял план убийства. Где-то там он понимал, что, убив эту часть, он убьет и другие части, и себя самого, но его это мало волновало.       Будет больно, — знал Гарри. Что и убийство, что и следовать за Луи. Будет пиздец как больно, но когда-нибудь, а сейчас он счастливо растягивал минуты, надеясь.       Тянущий поцелуй, его рука на волосах Томлинсона, спускаясь с плеч, плавной линией проводя почти до ягодиц. Пока что он — его, и осознавать это было до невозможности странно. Сколько прошло времени с того момента, как их глаза впервые встретились? С того разговора с ректором? Стайлс так плавно получил то, за чем гнался, и находился в пугающей прострации, граничащей с сумасшествием и счастьем.       День ото дня отсиживать пары и запираться в кабинете по живописи на несколько часов, чтобы вечером, едва открыв дверь комнаты, увидеть на пороге Луи. Он чувствует себя как дома, когда Стайлс не смог достичь этого за все те годы, что тут жил. Луи, наверное, сам был как дом — приносил со своим присутствием всевозможный уют и теплоту.       — Мне иногда страшно думать о том, что дальше, — говорил он, лежа в объятиях Гарри.       — Почему?       — Не знаю. Я могу рассчитывать на тебя в будущем?       — Ты можешь рассчитывать на меня всю жизнь.       Луи отводил взгляд, съеживался, запирался и прятался — он не верил, кажется, ни единому слову Стайлса и едва ли верил себе. Стайлс себе тоже не до конца верил. Так и жил он — в крепости, построенной из желаний, мечт и вранья.       Томлинсон злился, сильно. Горделиво отворачивался, насупливался, горел до ушей. Он резко поднимался, а за ним поднимались черные клубки — сгустки всего плохого, что сейчас могло быть сказано. И слова летели, разлетались по комнате, острыми ножами влетая в стаканы, разбивая их вдребезги, в стены, но никогда не попадали в самого Гарри. Луи кричал громко. Наверное, все соседи могли слышать и понимать его философию. Каждый раз он говорил, что Стайлс ждет и хочет невозможного, что он много обещает, не понимая, какие именно дает клятвы. Что не бывает такого, чтобы навсегда и на всю жизнь, и что он нерациональный, что безнадежный человек, но никак не романтик, чтобы прекратил верить в лучшее и в свои мечты. Строго выговаривая каждое слово, лиса раз за разом съедала кусочек волка, а никак не наоборот.       Луи о себе никогда не говорил, не рассказывал, почему так настроен и где мог потерять того самого нежного оптимиста — не его ли частичку забрал Гарри? Мальчик с вороним гнездом был отстранен и от себя, и от мира, не вовлекая никого в свои мысли. Стайлс не понимал, как Луи удается быть открытым и веселым человеком, которого, казалось, знаешь всю жизнь, и одновременно совершенно непонятным ему человеком. Гарри — влюбленный мальчишка. И он желал верить в свои сказки, и желал самого Томлинсона, и желал быть тем, кого хотел видеть сам Томлинсон. Он бросил все свои мысли, пытался запирать волка в другой комнате, оставил в своей голове одного Луи — он становился тем, кого хотели, и он бы сделал все, что угодно, чтобы угодить.       Однако лиса с волком сидели порознь в разных углах, опустив морду вниз, и тихо, аккуратно, буквально по крупиночкам рассыпались. Почти также рассыпалось все, что было с ними.       — Я счастлив с тобой, — Гарри перебирает его волосы.       — Я знаю. Я тоже.       Вот и все.       Где-то гуляли дети, пока на улице сыпал снег, и где-то одиноко бродил старый старик, где-то случалась война. Осторожными шажками по снегу пробирался злобный холод — незаметный монстр среди живого. Тихо пробираясь к людям, изучал их со спины, невесомо дул в ушко и едва слышно напевал мелодию. У людей от этого сразу пробегали мурашки, колом стучало сердце, норовя вот-вот остановиться, во всю вопя, что не выдержит такого напора, и шум стоял в голове, казалось, еще немного — можно закатить глаза и больше ни разу их не открыть. Стайлс это состояние понимал как никогда.       Темные подворотни едва слышно звали к себе, заманивая, одинокие девушки и хрупкие парни неосознанно велись на их уловки, пропадая в кромешной тьме, больше не появляясь. Фонари выключались один за другим, и Гарри, сидя на старом комоде, кем-то вытащенным на улицу, мог видеть плавную нить гаснущих фонарей, медленно, но верно направляющихся к нему. Однако, дорога не темнела, а наполнялась новыми красками от вывесок. Казалось, один выключившийся фонарь заменяли десять вывесок. Розовый, голубой, желтый — яркие краски расплескивались то тут, то там. Мимо проходили толпы людей, наряженные во всевозможные причуды. Парень на высоких шпильках и в огромном красном пиджаке, компания девушек в легких лолитных платьях, плевать хотевших на снег.       Одинокая сигарета тлела меж пальцев Стайлса. Он словно ждал, когда снег сам потушит ее, но, видимо, это была какая-то особенная сигарета, и каждый раз он снова и снова подносил ее к губам, и каждый раз снова и снова удрученно смотрел на гаснувшие фонари. Где-то его грела надежда, что с выключенным фонарем, на который упирался комод, выключится и он сам. Только не для того, чтобы наутро загореться снова, а чтобы выгореть до конца. Как и сигарета.       Неугомонно рядом крутился волк. Сидя прямо перед ним, махал хвостом, желая добиться внимания, и постоянно то вставал побегать вокруг, то исчезал, нежданно возвращаясь.       «Что же ему нужно?», — думал Гарри, поглядывая в глаза, наполненные грустью, печалью и слезами. В них он заметил знакомое и, нахмурившись, вцепился в морду, ногтями зарываясь в шесть. В зеленых болотах буйно плавали рыбы. Одна, с поврежденным плавником, надвигалась все быстрее и все ближе. Она находилась совсем близко, когда внезапно открыла пасть, и крючок оттуда прошел сквозь хрусталик глаза, выходя наружу. Слеза скатилась по шерсти, размазываясь на пальце Гарри. Отдернув руку, он еще больше размазывает слезу, замечая в ней хрусталики крови.       Глаза волка наполняются кровью. Стайлс сглатывает, словно сам ощущает эту боль, и ведь действительно ощущает, только вовсе не в глазах, а намного глубже. Ласковым движением он проводит за ухом, ерошит шерсть, подымает ее на дыбы у шеи и аккуратно приглаживает спину. В нем все сожаление. Он знает, что не прорвется.       — Чем занимаешься? — громкий, резкий возглас, и Гарри оттяпывает руку.       Оливия. Снова — как непривычно! — без излюбленных кос. Закрученные локоны спадали на плечи, темные пятна теней на веках контрастировали с ярко-розовой мохнатой шубой. Она, казалось, была в несколько раз больше самой девушки, в нее могло поместиться еще как минимум десять Оливий. Тысячи розовых перьев вбирали в себя все краски улицы, безусловно — они были еще ярче.       Она забирает у Стайлса сигарету, делая затяжку, и тут же хмурится, но делает еще одну — долгую, глубокую, сразу же растаптывая беднягу на асфальте носком ботиночек.       — Все еще куришь золотые Marlboro? Тупые сигареты для пидоров. Долго ждал?       На фильтре остался отпечаток ее красной помады — это Гарри видит, взглядом прожигая растоптанную сигарету.       — Не совсем.       Резкими обрывистыми движениями Оливия стаскивает с себя розовое недоразумение, оставаясь в одном лишь платье. Оно обтягивает ее талию, словно грязные руки полуночного маньяка; черное, с золотыми вставками — она точно как на подиум. Швыряя шубу в Стайлса, бормочет что-то вроде «Тебе она больше идет», и поднимает голову, выдыхая теплый белый клубок. Она так красива и, ах, так молода — стоя возле ярких огней, вместе с ними сочетаясь, сливаясь, становилась одним целым. Она сама была как яркий, но самый темный огонек; тот самый огонек, чьи тайны Гарри никогда не узнал бы.       Они так и сидели — Оливия, насквозь промерзшая, дрожащая изнутри, но, как сильная и независимая, злобно смотрящая вдаль, и Стайлс, в смешных перьях на плечах, кудрявый упрямый баран, курящий сигареты для пидоров. Наклонив голову, он смотрел на нее, но рука сама дрогнула, и он провел пальцами по ее щеке, шее.       Стайлс все смотрит с нежностью — вот ведь она, именно она — его любимая, самая дорогая девушка. Он мягко водил по ее волосам, с тем толком ласковой влюбленности в нее глядя.       Они могли жить вместе, не будь Гарри влюблен в Луи. Он хотел подарить этому мальчишке весь мир и больше, он хотел отдать ему все, что только тот захочет.       Не удержавшись, он целует ее, мягко прижавшись губами.       — Ты такая красивая.       — А ты такое уебище, — улыбается она, вскинув брови, и Гарри улыбается в ответ. Просто потому, что по-другому она ответить и не могла.       — Ты как ребенок. Я-то знаю, что ты хочешь заботы и любви, просто не говоришь об этом и постоянно злишься. Боишься к себе людей подпускать.       — Нет, — качает она головой. — Ты ничего не знаешь. Пойдешь к Луи? Вы с ним ненадолго.       — Почему?       — Ты его видел? Он сумасшедший, со своей странной манией, только подойди к нему поближе — глаза станут красные, превратится в монстра.       Стайлс смеется.       — А ты к нему не подходи.       — Да нет, я имею в виду тебя. Только давай, блять, без страданий. Просто оно тебя сожрет, дурак, беги скорее.       Он правда бежал, но навстречу. Навстречу своим проблемам, неудачам, страхам, и тому, что его убьет — бежал к Томлинсону. Стоило ему отойти от мальчишки — в ребра впивался нож, а потом еще один, и еще, и так каждую минуту. Они разрывали легкие, рвали капилляры, сосуды, внутри него все обтекало кровью, и сам он становился сплошной открытой раной, не в силах дышать. Нечеловеческие хрипы издавались из него, по подбородку стекали слюни с железно-красной грязью, и Стайлс бежал как можно быстрее обратно к Луи. Они были скованны цепями друг друга, но, кажется, Томлинсон был здесь хозяином — весело позвякивая цепью в руках, подзывал к себе Гарри, весь такой счастливый и довольный — в него точно не впивались ножи.       — Нужно съездить к моим родителям. Ты со мной?       Гарри обожал приходить к Луи домой. Здесь пахло печеньем, сосновыми шишками, елью, и акриловыми красками. «Слишком по-новогоднему, — думал он. — Слишком по-домашнему». Он сам не знал особо, что такое дом, но считал, что Томлинсон — это и он и есть. В махровом халате, на теплой кухне за плитой, смешно поправляющий волосы каждые пять минут.       — У меня есть выбор? — мягко улыбаясь, спрашивал Стайлс, сидя за столом. Он смотрел на него — такого своего, родного и мягкого, и рядом было так невесомо и легко, что воздух казался слишком жестким, слишком режущим. На руках Гарри было множество ран — страшных, корявых. На его коже возвышались шрамы, будто бы горы, и каждый раз по ночам он раздирал их, не перенося неровность кожи. Больше всего он не любил впалые раны — если прошлые были горами, то эти — Марианскими впадинами.       Каждый сантиметр его кожи с каждым днем становился все багровее, все синее, бледнее. На белом контрасте руки выглядели как избитые, как разрисованные к ближайшему празднику, как с кучей неудачных татуировок. Стайлс знал — это просто воздух такой режущий, все в порядке. Но на Луи он ран не видел.       — Нет, — смеется. — Конечно, нет. Мы едем к моим родителям.       Он подходит ближе, кладет его руки себе на талию, смотрит прямо в глаза. В его больших зрачках нечитаемое, в глазах Гарри — вселенское обожание. Он бы за ним и в огонь, и в воду, и поехал бы магазин грабить, чтобы в конце истории подстрелили на берегу моря; в нем самом даже не любовь, а зависимость до истерики, то самое наивысшее чувство, ради которого можешь перетерпеть все. То самое чувство, которое и правда подстрелит в конце.       Томлинсон максимально расслаблен, его движения плавные, и сам он — словно седативное, самый крепкий алкоголь. Он двигает руки Гарри по своей талии, прикрыв глаза, осторожно качается из стороны в сторону, словно слушая играющую в голове музыку. Он кладет голову ему на плечо и путается в кудрях, забавно фыркая, а потом резко отскакивает от него, как от огня, и в глазах неповторимый ужас, злость.       — Ты где был?       — Только с Оливией, — отрицательно покачал он головой, и Луи качает в ответ, отступаясь от него все дальше, пока не разворачивается и не уходит совсем, оставляя Стайлса наедине с собой.       Томлинсон никогда ничего не давал Гарри — они не разговаривали о его проблемах, не поднимали тему задирства, и сам Стайлс так и не узнал, за что его мальчишку временами избивает тройка из Оленевидного, Блондинчика и Ненужного. Луи строил огромную стену. «Ты — не тот, кто заслуживает знать об этом, — говорил он. — Я не могу тебе верить».       Порой Гарри срывался и оставлял на Луи отметины ударов, но всегда только на шее и ребрах. Потом он исчезал на несколько дней, препятствуя каждому их взаимодействию, чтобы однажды зажать в углу и просунуть холодные пальцы под верхнюю одежду. «Успокоился?» — спрашивал он, и Томлинсон всегда резво качал головой, улыбаясь и целуя своего человека, пока снова не начнет отстраняться.       Из раза в раз. Цепочка от синяков Тройки до последующих синяков Гарри, от его синяков до их общего счастья, но от счастья — опять к синякам. Тело мальчишки имело свой узор.       Вечером они все равно едут вместе к родителям Томлинсона, все еще друг с другом не разговаривая. Они проезжают лиловые горы, водопады, реки и поля тюльпанов, плевать, что на улице снег, но единственный голос в машине — Эда Ширана, поющего о своей невыносимой любви. С каждой секундой Луи наполнялся густой черной дрянью — щеки его краснели и из спины словно вырастали колы, пронизывая изнутри, но один взгляд на них — и становилось понятно, что колы предназначаются вовсе для кого-то другого. Для кого-то, кому можно разодрать грудь, случайно раздробить ребро острым наконечником. Для кого-то, кто сидит рядом. Глаза становились стеклянные, теряя голубой оттенок. Они были серые, пустые, слепые. Стайлс всегда считал, что бездонные глаза бывают только у слепых, и что глупо называть так другие — именно в слепых нет ни начала, ни конца. Голубые глаза Луи брали начало еще на небе и заканчивались на самом дне океана, но теперь Гарри не мог точно сказать, где они начинались, ведь начала просто-напросто не было. Не было и самого Томлинсона. Может, лишь жалкая копия, лишь отвратительный холод и злобный монстр, забирающий его теплого мальчика. Его лиса.       — Мы скоро приедем, — тихо сказал Луи, — поворот направо и пятый дом.       Его дом с бордовой крышей. По каменным стенам ползли сорняки и львиные цветы, огнем разжигая краски. Он был словно искусственный, игрушечный — как кадр из мультфильма. Огромные стрекозы ползли по веткам сирени, стоявшей во дворе. Лиловые лепестки витали в воздухе, застревая в гортани. Идя навстречу входной двери, Стайлс успел раздавить множество зеленых жуков. Он подбирал каждый труп со стыдливым стремлением упокоения, но только чтобы позже поднять к солнцу отвратительную горстку. Лучи подсвечивали на вывалившиеся кишки, игриво оставляя блики на будто неоновых крыльях, светящихся изнутри изумрудом, но все ради того, чтобы просто подбросить их вверх и оставить лежать на сухой траве, сделав шаг вперед.       Гарри не заметил, когда Луи отстал от него. Попав в кромешную тьму, заполненную эхом, он успевает сделать еще один шаг до того, как пол под ним проваливается и он падает вникуда, в абсолютное ничего. Падая вниз, Стайлс пытается ухватиться за все, до чего смогли в темноте достать его пальцы — выпирающие коряги засохших растений, та самая мертвая лягушка и тот дергающийся висельник. Вокруг него — сплошное неживое, и он сам забывает столь простые вещи, находя ответ в другом. Разом все становится легче, и стало ясно, что не так с Луи, что не так с ним, что он хочет и что может получить, что произойдет и как он всего достигнет. Капля осознания захватила его с головой, больно сжав горло. Он понял все, взамен забыв самое простое. Забыл, как нужно дышать.       Падение, казалось, длилось вечно, и Гарри оттягивал край свитера, отчаянно раскрывая рот, словно рыба, но продолжая задыхаться. В глазах его бушевала страдальческая яркость умирания. Когда в пальцах почувствовалась колкость — он сам закрыл глаза; голова словно опустошалась, обдаваясь ледяным азотом. Звон в ушах, слабость в теле — последнее, что он почувствовал перед тем, как оказался за крупным длинным столом. В комнате, заполненной звоном столовых приборов, домашними разговорами и монотонным бубнежем телевизора, раздался резкий вздох, хрип. Оглядывая сидящих, он щурился, ногтями впиваясь в мягкое дерево — голова все кружилась. Слева от него сидели мужчина с женщиной, справа — пять девочек. Все в платьях, завешанных рюшами, блестками, кружевами, и в строгих костюмах с прикрепленным к ним цветком. Ворот рубашки мешал Стайлсу нормально поворачивать голову, но ему это было и не нужно. Прямо напротив, чтобы глядя глаза в глаза, чтобы все внимание друг на друга, сидел Луи. Идеальная укладка, белоснежная рубашка, вырвиглазный васильковый пиджак; он имел преимущество здесь, все было под контролем хозяина. Улыбка затронула уголки его губ. Сладкий холод пробежался по плечам Гарри, стоило услышать тягостность голоса мальчишки.       — Что-то ты задержался, Стайлс, — смешок. — Какое блюдо предпочтешь первым?       — Я, пожалуй, выпью.       — О, конечно! — театрально вскидывает руками Луи, вскакивая с места.       Восемь пар глаз смотрели на него. Он чувствовал остающиеся шрамы взглядов, боль которых обжигала кости, и Гарри не мог понять, как называется эта часть представления и как скоро начнется антракт. Больше всего он не любил изменения Томлисона, но тот, наоборот, убивал настоящего себя. Луи вальяжно открывал бутылки вин, смакуя, словно лучший сомелье, и предложил бокал самого, по его мнению, лучшего игристого. Комната становилась все меньше. Фигуры, казалось, стали чуть ли не в два раза больше самого Гарри. Он чувствовал себя слишком немощным — здесь он не мог показать свои власть и превосходство, наоборот, здесь их имел только Луи.       Он находился в его плену, не мог отказать ни одной просьбе. Бокал вина был нетронут, но они смогли обойти половину комнат, остановившись в одной — его собственной. Томлинсон рассказывал истории, связанные с этим местом, говорил про свою семью и, кажется, вполне счастливо улыбался. Однако, Стайлс никак не мог забыть четырнадцать наливающихся кровью глаз, в упор провожающих их из комнаты.       — А потом они просто уехали домой вместе, представляешь? — возмущенно рассказывал он про вроде как свой выпускной. — Вот у тебя, например, были отношения?       Луи наматывал круги, пробегаясь даже по кровати; его взгляд был безумен, и Гарри терялся, то и дело поправляя свои волосы — нет, он чувствовал себя максимально некомфортно.       — С тобой, — пожимает он плечами и прерывает его быстрее, чем тот начнет: — Я знаю, о чем ты спрашиваешь, но оно не важно. Сейчас я с тобой. И буду до тех пор, пока ты позволишь.       Томлинсон довольно улыбается. Его голова наклонена вбок, губы покраснели от выпитого, и — блять, Стайлс мог поклясться в этом! — где-то позади пробежалась лиса, оставляя от себя отблески с рыжего хвоста. Идеальная укладка растрепалась от беготни по этажам, и вот перед ним снова предстал тот самый мальчишка с птичьим гнездом вместо волос. На секунду ему даже показалось, что это действительно он самый — тот злой Луи, не подпускающий к себе близко, но живущий в реальности и не позволяющий Гарри оступиться на край своих мыслей. Тот самый Луи, который искал в Гарри поддержку. Но не нашел.       Мальчишка подходит ближе и прячется в его кудрях, пьяно улыбаясь. Стайлс проводит носом по его шее, шумно выдыхая — он устал ото всех предоставленных загадок. Они, оба сломленные, находящиеся на грани безумия, прижимались друг к другу, не в силах оторваться, будто они — последний шанс в жизни на нормальность.       Гарри прижимается влажными губами к его ключицам, оставляя легкий поцелуй. Он с ним так нежен, так трепетно предвкушителен, что боится сдвинуться, чувствуя, как сильно дрожит Луи — его буквально вытряхивает, как при лихорадке, и Гарри не может понять — не от слез ли. Дрожащими руками он тянется к Стайлсу, прижимая его крепче; заставляет смотреть на себя, держа за подбородок, и их воодушевленные страстью взгляды могли быть вечны, но Томлинсон тянется вперед, и они целуются — кусаясь, хватаясь друг за друга. Так, будто на прощание. Словно в последний раз.       Язык скользит от выемки ключиц, обводит вены на шее и поднимается к уху. Укусив за козелок, Гарри спрашивает, чуть отстраняясь:       — Почему ты так несчастен?       Луи качает головой.       — Ты не знаешь то, какой я. Я не несчастен. Все в порядке, — и лукаво улыбается, собираясь притянуть его ближе к себе, но внезапно замирает.       — Тогда почему ты перестал писать лимонной краской?       И он взрывается, рыдая навзрыд. С тех пор они перестают видеться, и Стайлс пытается найти утешение в другом.       Закрываясь в комнате, он не посещает занятия порядка недели, пока к нему не заваливается Оливия. Скулы Гарри стали более впалые, под глазами засела чернота. Кудри парня слишком отросли, выглядя даже в привычном пучке по-бабски длинными. Весь в желтой краске — он был таким заспанным, что Оливия не смогла не улыбнуться.       — Где ты пропадаешь? — хмурится она, без разрешения проходя в комнату.       — Здесь, — устало вдыхает он. — Я нихуя не понимаю, что мне делать. Он теперь не тот. Он, кажется, совсем сломался, понимаешь?       — Понимаю, — смеется она. — Сколько вы не виделись? Впрочем, не важно. Синий Омар опять бесится — сказал мне передать тебе, что может скоро позвать тебя на дохуя серьезный разговор, если не прекратишь прогуливать.       Стайлс молча смотрит сквозь нее. Он был не в том состоянии, чтобы контактировать с кем-либо; он не был в состоянии сидеть на занятиях. У него была своя цель, но, пожалуй, это все, на что его хватало. Он не спал просто потому, что не было сил закрыть глаза. Более — он утратил последнюю надежду на это. Все, на что его хватало — это время от времени очухиваться измазанным желтой краской. Под его глазами немного #800080 вместе с #191970 и #4B0082. Самый нижний — #0C71585, но самый верхний — #000000. Его капилляры давно полопались, оставляя в глазах красные пятна и разводы. Он хочет спросить ее, но его имя застряло в горле, ножом скребя по самому больному.       — А… — и молчит.       — Он приходит. Учится, — улыбается она. — Твоему любимому как-то плевать, не находишь?       — Нет, — качает головой Гарри. — Ему не плевать, и больше никогда не будет, когда я его осчастливлю.       С этими словами он подбирает с пола толстую кисть и запирается на кухне, оставляя Оливию одну.       Все свое время он проводит в четырех стенах. В его голове нет мыслей, он тупит взгляд на своих работах. Он пишет, и пишет, и пишет, и не может остановиться, потому что знает, что это сделает Луи счастливым.       Каждое воспоминание с ним он аккуратно хранил, каждый поцелуй имел особое королевское место, и когда Стайлсу было совсем невмоготу — он возвращался к ним, закрывая глаза, и мог прожить еще раз. Возможно, он не так его любил, поэтому Луи стало только хуже; возможно, он любил его слишком сильно, но до одури неправильно. Гарри иногда думал о том, что дело вовсе и не в них самих — вдруг сейчас просто не то время, не тот год, не та планета и не та Вселенная. Он мог быть уверен в том, что если бы нашел то место, где им суждено быть вместе — отправился бы туда.       Он ненавидел Луи так же сильно, как и любил. Хотелось раздробить ему кости, зацеловывая раны, и разбить с высоты полета своими словами, чтобы долго залечивать раны.       Гарри сходил с ума, жертвуя всем, что у него есть, но только потому, что ставил состояние этого мальчишки выше своего. Он тешил себя надеждами — может, не завтра, даже не через месяц, но он сможет разгадать Томлинсона как загадку, найдет к нему подход и ответы на вопросы, постоянно оказывающиеся в тени. Едва ли кто мог знать, какая помощь нужна Луи.       Стайлс убегает ото всех, запираясь на сто замков, будучи погруженным в работу, и лишь изредка выходит из комнаты, время от времени приходя к решению, что заслужил немного свежего воздуха. Он ходит от общежития до колледжа, с колледжа до кофейни и обратно, но только не тогда, когда слышит подозрительное копошение за углом.       — Сладкий, кто же тебя так?       — Какая разница? — рычат в ответ, и Гарри замирает. Ему не хватает воздуха.       — Да ладно, Томлинсон, все знают, что вы с ним трахаетесь. Это Стайлс? — смеется он. — Неужели даже он бьет свою принцессу? Твоему любимому как-то плевать, не находишь?       В молчании он слышал всхлипы, шумные вздохи, скулеж, смешки, хихиканье. Минуты, казалось, идут годами, но он стоял, подперев голову рукой и сдувая кудрявые пряди с лица.       — Да.       Смех заполняет улицу, утопая в себе витрины, вывески, дорожные знаки. Оленевидный раскраснелся, держа руки у живота. Пальцы Гарри дрожали, и он тяжело дышал, сжав челюсть. Его волк медленно издыхал, выглядя самым уебищным образом, и он перенял этот образ на себя.       — Бедняга, — шепотом тянет Блондинчик, слащаво хлопая ресницами. Его пальцы тянутся по талии Луи. — Мы подарим тебе недостающее внимание.       Он притягивает его к себе ближе, буквально вжимаясь телами друг в друга, и Гарри бьет его в живот быстрее, чем успевает осмыслить.       — Блять, — выдыхает тот. — Стайлс, иди нахуй, я-       Но не договаривает — лопатками к стене его приложили намного быстрее. Изо рта вырывается жалобный стон, стоит выпирающим костям на исхудавшем теле столкнуться с бетонной стеной. Два парня позади них боязливо оборачиваются по сторонам, опустив Томлинсона на колени.       — Стайлс, отпусти меня, тогда твой сладкий мальчишка не пострадает, — шипит он, умудряясь нахально улыбаться. Стайлс тоже нахально улыбается, замечая, как периодически тот хмурится от боли.       — Тогда передай своим дружкам, чтобы отсосали у меня, — ласково просит он, ударив в челюсть. Он бьет несколько раз, и бьет даже тогда, когда слышит писк Луи, и все еще умудряется нанести пару ударов, когда под дых получает сам Гарри.       В ушах звенело, перед глазами начинало плыть. Отдаленно он слышал крики и, смеясь сквозь пелену боли, смотрел, как Тройка величественно уходит, плюясь на землю. Луи. Луи, Луи, Луи. Тот сидел возле стены, спрятав лицо в ладонях, и стоило Стайлсу приподнять его за подбородок, внимательно рассматривая разбитую губу и начинающий заплывать глаз, с губ как-то само срывается:       — Ты все равно не-       — Не расскажу, — перебивает Томлинсон, едва шевеля губами, но внезапно яркая улыбка озаряет его лицо, и он улыбается во все тридцать два. На зубах остается кровь, и он кашляет, видимо, почувствовав ее на вкус, но заканчивает предложение: — Должна же у меня быть загадка.       Гарри мягко улыбается.       — А что, если я уже разгадал твою загадку?       — Докажи, — с вызовом бросает он.       И они действительно ковыляют в сторону общежития, ведь Гарри уверен — он разгадал, и он спасет своего мальчишку.       Его комната никогда не отличалась особой красотой — косметический ремонт проводил он сам своими же руками, а в банальных уютных украшениях не видел смысла — вся его комната составляла свалку из открытых тюбиков масляных красок и скомканных страниц рефератов профильных предметов. Гордился ли он этим? Еще бы. Но гордился ли он тем, во что превратилась его комната после встречи с Луи? Несомненно.       Они проходят внутрь, и Томлинсон ничего не понимает, пока не заходит на кухню. Плита, холодильник, даже диван — вся техника и мебель были свалены в огромную кучу в углу комнаты, ведь всю стену занимало большое множество различных по размеру холстов. Глаза Луи сходили с ума, они болели, ведь все, что он видел — это лимонный цвет. Дрожащими руками в спешке обводил линии по картинам, до которых мог достать. Внезапно Томлинсон останавливается, смотря на свои руки — они дрожат так, что не с чем сравнить. Невидящим взглядом он тупит взор на ладонях, будто ожидая, когда и сам превратится в лимонный цвет, и, видимо, не дождавшись, поднимает голову. Его и без того удивленные глаза округляются еще больше. Он видит полную концепцию. Видит картину.       — Как ты… — недоговаривает он, судорожно сглатывая.       На картине восемь лис. Две большие лисы стоят поодаль, они совершенно одинаковые, но глаза выражают страсть, желание, грубость и холод, стремление, коварство. Внизу — пять маленьких лисят, все словно по порядку пронумерованные — в их глазах высокомерие, зависть, агрессия, апатия и животный голод.       Луи зажимает себе рот ладонью, зажмурив глаза. Он пытается сдержать крик, но прекрасно знает, что тот звучит глубоко внутри.       Все семь грехов были отражены в глазах. Отражены в его семье.       Последняя, восьмая лиса, спрятана за остальными. Ее глаза были пусты, и лишь кроткая будто бы ухмылка лежала на пасти зверя. Это был владелец всех грехов. Это был Луи. И он же был Дьяволом.       — Малыш, — шепчет Стайлс. — Я понимаю, лисы всегда сжирают волков, но… Это же лимонный, верно? Лиса — не повод для ненависти. Особенно теперь.       Он так мягко улыбается, ничего не понимая, и Томлинсон смотрит на него с неверием; он в ужасе раскрывает рот, но все, на что его хватает — тихий всхлип. Подорвавшись с места, Луи срывает со стены один холст за другим — он рвет их ногтями, ломает, судорожно ищет острые предметы рядом, и все время содрогается в рыданиях. Он так долго прятал то, кем являлся, и теперь понимает, что все это было лишь одной большой ошибкой.       — Лу…       — Нет! — кричит он и внезапно останавливается, вытирая лицо рукавами рубашки. — Убирайся, Стайлс, прошу. Я не должен был тебе ничего о себе рассказывать, ты никогда не должен был знать, кто я такой. Ты виноват! Ты заставил меня поверить тебе, но никогда не имел в виду ничего из того, что обещал!       У Гарри все ушло вниз. Он тратил все силы на подарок, который Луи так просто разрушил. Он тратил все силы на их отношения, которые Луи так просто разрушил.       — Погоди, Луи, но я же просто хотел-       — Нет. Я ничего не хотел.       За минуту молчания планета успела полностью совершить оборот, когда как весь мир Гарри — опуститься на дно океана и разрушиться на мельчайшую пыль. Его мешки под глазами стали полностью #000000.       — Ты хочешь, чтобы я исчез?       — Да.

***

      Отчаяние, злость и обман. За этой завуалированностью издыхающий без тридцати маленький эгоист, пишущий о своих потребностях и ни слова о счастье и здравии упомянутом, и ни слова правды, и ни разу не скептик, лишь издыхающий без тридцати маленький эгоист, пишущий о своих потребностях. Чувство собственной пустоты и невероятной прекрасности to the moon and back.       Гарри Стайлс. Относительно человек. Сидит и думает, как же здорово было бы ловить сияющие сахарные шарики, что плачут над Джоном Грином и носят радужные ободки, периодически швырять их на асфальт с высоты птичьего полёта с оглушающим воплем «Очнись!».       Знает по собственному опыту и может утверждать, что очень глупым нужно быть, чтобы верить в индивидуальность каждого; знает по собственному опыту и может утверждать, что стул — не рыба; знает по собственному опыту и может утверждать, что каждое посещение ректора не является чем-то из хорошего, а посему на лице нет ни единого намека на радость, несмотря на довольно мягкий махровый диван, на который ему любезно предложили приземлиться.       — Ты снова первый в списках на отчисление, Стайлс, — вкрадчиво объясняет мужчина, кстати, не такой уж плохой, схожий на синего омара: постоянно голубые мешки под глазами, видимо, от количества выпитого алкоголя по утрам, и чудесная сверкающая седина, которой мог бы позавидовать каждый второй, если бы только хотел.       Этот самый Стайлс, гуляющий на краю обрыва и периодически подходящий слишком близко, чтобы крикнуть «Ой!» и пошатнуться, неопределенно пожимает плечами, посчитав стенды с кубками намного интереснее и, возможно, с двойным смыслом, за разгадку которого его прославят гением, пригласят на несколько радиоэфиров и со всеми почестями забудут уже навсегда.       — Чем ты думал, прогуляв целый учебный месяц? Тебе настолько не хватало внимания, раз посчитал, что драка — лучший вариант после всего, что ты прошел?! — продолжает ректор, демонстративно всплеснув руками. На губах парня играла ухмылка. Он молчит, постукивая пальцами по коленям и изображая абсолютную незаинтересованность. Синий Омар тоже молчит, буравя его злобным взглядом. — По-хорошему отчислить тебя я должен был еще пару лет назад.       — А по-плохому теперь можете?       — Могу, Гарри. Счастливо.       Стайлс встает с любимого махрового дивана, направляясь к двери. Он в последний раз обводит взглядом кабинет ректора, прекрасно зная, что больше никогда сюда не вернется, как никогда не вернется ни в разрушенную комнату общежития, ни к Луи Томлинсону.       — До свидания, — бросает он прежде, чем выйти из кабинета.