jealousy

Слава ещё никогда не ревновал к одежде. Но когда Мирон, что-то бурно обсуждающий с Охрой, бессознательно теребит край рубашки, он действительно ревнует его к явно недешёвой одежде. И немного завидует. Длинные тонкие пальцы проходятся по чёрной ткани, разглаживая, и снова сминают. Иногда они замирают, и Мирон хмурится, недовольный доводами собеседника. Слава, как обдолбанный, не отводит взгляда от рук рэпера. Но никого это и не волнует — в этой прокуренной огромной квартире, кажется, каждый второй или обдолбан, или бухой в хлам. Среди них Мирон просто-таки светится чистотой разума. Да, он определенно подсвечивается изнутри чем-то необъяснимым. Потому что нет другого оправдания тому, что куда бы ни пошел и с кем бы ни заговорил Карелин, тем не менее спотыкался взглядом на прямой спине и паре голубых глаз, обращенных исключительно на Охру. Это тоже раздражало. Слава ревновал его к Охре больше, чем к одежде. Почему бы Мирону не прогуляться, поздороваться с кем-нибудь, кроме этого типа? Идеально, конечно, если со Славой. Он оборачивается, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, и замечает Карелина. Слава сразу же делает совершенно незаинтересованый вид, присасываясь к горлышку бутылки пива. Но Мирон не Фарафонов, чтобы вестись на эту ложь — уголок его губ приподнимается в усмешке, и, шепнув что-то Охре, он уверенным шагом направляется к Славе.  — Ты меня звал? — Опираясь плечом о стену, он смотрит на Карелина так, как может только Мирон Янович — сверху вниз, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на разницу в росте и дело тут вовсе не в этом.  — Не-а, ваше высочество, не обольщайтесь, — Слава язвит, собираясь сделать очередной глоток, но Мирон перехватывает бутылку, едва задевая его руку кончиками пальцев.  — Да? Ну ладно, — пожимая плечами, он запрокидывает голову, допивая чужое пиво, и уходит. Слава еще никогда не ревновал к бутылке пива.