— Ненавижу тебя, — Мирон весь сдувается; плечи опускаются и Фёдоров наконец-то перестаёт сопротивляться — упирается спиной в его торс и вытягивает ноги. Они сидят на полу в подъезде, и сейчас Славу совершенно не волнует ни то, что здесь пыльно, ни то, что какой-нибудь пенсионер пойдёт выгуливать своих внуков и непременно заметит двух старшеклассников. Все отходит на задний план, пока он может держать его в своих руках и касаться губами участка шеи, не закрытого воротом рубашки.

Мирон засыпал, когда солнце полностью догорало, путаясь в простынях и своих мыслях. Клал голову Славе на плечо, но даже во сне с его лица не сходило напряжение — между бровей всё так же пролегала хмурая морщинка; порой он сжимал губы в плотную полосу. Карелин только чертил кончиками пальцев контуры его татуировок и надеялся, надеялся своей дешёвой надеждой, что завтра застанет Мирона в постели.

Слава снова и снова убеждает себя, что совершенно ничего, ни капли, ни одного пропущенного удара сердца он к Евстигнееву не испытывает, но голос опять предательски хрипит, а руки подрагивают.

Слава не дышит. Его легкие жжет, а в голове, кажется, ветер свищет. Он смотрит расширенными глазами на Мирона, пытаясь понять, действительно ли это происходит, и неуверенно обхватывает губами подушечку пальца, слегка прикусывая.

«Ты только не читай ему Брэдбери. Пусть хоть что-то нашим останется»