Butterfly

      Бабочки — самые эфемерные и самые прекрасные существа на Земле. Откуда-то появляются, тихонько проживают свои крохотные жизни, не требуя почти ничего, а потом исчезают, наверное, в какой-то другой мир… Совсем не такой, как наш.       Середина мая — это то время, когда студенты и выпускники изводятся по поводу того, что «Экзамены. Я ничего не сдам». А Юнги так хотелось бы стать бабочкой, чтобы оставить весь груз учебы за спиной. Чтобы забыться в солнечном свете и запахе весенних цветов. Он хочет обрести легкость на сердце, чтобы ничего не тянуло вниз, а поднимало вверх. Человеческий век невелик. Но что по сравнению с ним день из жизни бабочки? Однако, бабочке хватает дня, чтобы поразить десятки людей своей грацией и остаться в их памяти на этот день. А человеку порой не хватает года, чтобы внести в жизнь незначительные коррективы. — Ты опять витаешь в облаках! — злое рычание отца за спиной заставляет Юнги отшатнуться от края балкона. Отца никогда не радовало то, что он без конца страдает, как ему казалось, «фигней». Папаша Юнги человек простой — механик, поэтому манеры у него соответствующие: плевки в сторону, грязные ладони и низкодобротный голос. — Извини, — шепчет Юнги безмятежным голосом, отводя взгляд от красочного пейзажа. Мин делает пару шагов назад, задергивая просвечивающий занавес, и окунается в серость собственной квартиры, где давно пора бы сделать ремонт. Его комната похожа на комнату пыток во всех смыслах этого слова. Тут он чувствует себя зажато. Тут он получает психическую тряску от учебы и физическую взбучку от отца. Наверное, именно поэтому ему так тошно взаперти. Так хочется вырваться из оков скучной жизни и внести в монотонную повседневку чуточку красок. И тут в комнату врывается то самое, счастливое и визгливое существо, вносящее в жизнь Юнги расцвет теплых эмоций. — Юнги-я, смотри, кто это! — девочка с короткими косами лет шести бежит к брату, спотыкаясь о шлепанцы, которые оказываются слишком большими для ее миниатюрных ножек, — она такая красивая! — девочка раскрывает ладошки, а Юнги присаживается перед ней на корточки, разглядывая содержимое рук. В потных детских ладонях отчаянно мечется красавица с темно-оранжевыми крыльями. Юнги недовольно хмурится и легонько хлопает девчушку по рукам. Малышка охает и ненарочно распускает ладошки, выпуская бабочку из рук. — Братик, что ты наделал?! — возмущенно топает ножкой ребенок, дуя пухлые щеки. А бабочка, ненадолго задерживаясь на занавеске, юрко вылетает на волю. — Лин! Ты же знаешь, что у бабочек совсем короткая жизнь! Представь, что какой-то великан схватит тебя в руки и утащит! — Юнги хмурится, явно обижая девочку своим тоном. А девчушка что-то невнятно бурчит, пока не срывается на громкий плач, тогда-то в комнату снова жалует отец, в первую очередь одаряющий Юнги едким взглядом: — Опять сестру расстраиваешь? — вызывающим тоном говорит полный мужчина, засовывающий руки в задние карманы старых брюк, — живо вышел на улицу и вернул то, что отобрал! — у Юнги нет права препираться с отцом, он знает, во что это выльется, а драм ему тут сейчас не нужно. Но сдержать язык за зубами Юнги все-таки сложно: — Но если трогать их руками, то… — Юн делает паузу, боясь, что отец наорет на него, но когда понимает, что папа-таки решил дослушать, продолжает негромким голосом: — пока бабочка может летать… Совершенно неважно насколько изношены ее крылья. А если бабочка не сможет летать — бабочки больше нет. Если верить некоторым легендам, то бабочки — это духи умерших. Быть может, когда Юнги умрет, то и сам станет дивной бабочкой? Плотный мужчина совершенно не реагирует на слащавости сына и плюет в комнатное растение, которое медленно прогнивает от грязного воздуха в квартире: — Если ты выключишь свет, то все твои бабочки, — писклявым голосом произносит мужчина неторопливо подходя к сыну, — станут всего лишь летучими тараканами. Мужчина явно доволен собственной колкой шуткой, ведь в следующую секунду Юнги оказывается в прохладном, отвратно-пахнущем подъезде. Их дом находится в мелком районе на окраине города. Тут преобладают сельские местности: луга, поля да редкие леса, от того воздух тут свеж и чист, а насекомых в два раза больше, чем в городе. Выходя из прокуренного подъезда, Юнги щурится от обилия солнечного света на улице. Боль в глазах оказывается безумно приятной. От зудения в голове Юнги ощущает себя еще живым, а не полумертвым остатком когда-то счастливого человека. Его постоянно спасали леса и поля, окружающие их маленький поселок. Природа здесь очаровывала, но люди в упор не замечали ее, вырубая остатки лесов и скашивая красивые поля, где регулярно гибли тысячи букашек. Но одно место осталось не тронутым: Поросший нежно-зеленой травой луг прятался в глуби липовой рощи, которая сформировалась на защищаемой правительством территории. Там преобладали такие простенькие цветы, вроде слабо-фиолетового клевера, лютиков в бело-розоватую крапинку, одуванчиков и мягко-голубых васильков. В этом полотне путались десятки кузнечиков и муравьев, а над бутонами парили тяжелые пчелы, неуклюжие шмели и грациозные бабочки. По вине журчащего ручья, который пересекал полянку, в высокой траве вечно прыгали скользкие лягушечки. Обычно, если человек видит такое огромное количество насекомых, то тут же испытывает желание вывести всех жужжащих и стрекочущих отсюда, но Мин находился в некой гармонии с этим местом, которое будто вырезали из фэнтези-фильма. Природа здесь доверяет и не боится Юнги. Он с доброй улыбкой вышагивает в центр поляны, а затем заметно грустнеет, вспоминая, что ему придется отобрать драгоценное время у одной из бабочек. В траве порхает что-то с бледно-голубыми крыльями, и Юн делает тяжелый вздох, поднося к крылатому созданию шапку, которую ему «любезно» предоставил отец, и быстро накрывает ею беззащитное существо. Оно отчаянно мечется в шапке, и Мин, кажется, слышит трель нежных крыльев, которые изнашиваются, постоянно ударяясь о грубую ткань. Кажется, Юнги прочувствовал всю боль, что испытало бедное создание, когда оказалось взаперти: страх, боль и надежда на то, что удастся сбежать. Уже через минуту суета под покровом ткани уменьшается, а потом прекращается вовсе. Кажется, насекомое сдалось. Мин с досадой кусает губу и волочится домой, явно не желая отдавать напуганное чудо в грязные руки родственников. Юнги легонько стучит в дверь, и ему открывает отец, выдающий с порога четкий вопрос: — Поймал? — на что Юнги демонстрирует мужчине шапку, а тот шипит противным голосом: — я не сомневался в тебе, — мужчина перебирает медвежьей лапой темные пряди на голове юноши и отходит с проходу, пуская Юна в дом. На кухне пахнет жаренным мясом, и это вызывает у Юнги зверский аппетит, но на сковороде ничего не оказывается. Все, как всегда, было съедено без него. От обиды он сжимает несчастную шапку в кулак, но в следующую секунду распускает, вспоминая о «везунчике», что угодил в плен. Не хочется раздавить ломкие крылья. Архаичный стул скрипит, когда Юнги усаживается на него. Кажется, деревянные ножки переделывали уже пять раз, а спинка вовсе отвалилась. Мин обреченно вздыхает, обводя взглядом скудную тарелку, на которой располагается разве что не особо свежий бутерброд с тунцом, а рядом замутнённый стакан чистой воды. Семья не ненавидит Юнги, как можно подумать. Единственный не любящий человек — отец Юнги, потому что не отец он вовсе, а отчим, но дядька злится, когда его называют отчимом. Родная мать и сводная сестра в Юнги души не чают: смышленый, бережливый, вежливый и не доставляет проблем. Такой обычный. Такой скучный. Ткань шапки перекатывается из стороны в сторону, когда насекомое внутри начинает нетерпеливо ерзать, видимо, думая, что природа дала шанс сбежать. Но разве насекомые бывают такими большими и сравнительно тяжелыми? Когда Юн волочил шапку домой, то ясно ощущал, что «бабочка» там более, чем большая! Край головного убора приподнимается, и оттуда неспеша выныривает ручка, размером с толстый прутик, не более. За ней — вторая. А потом появляется две тонехонькие босые ножки. Мин наблюдает так, будто язык проглотил: ни слов, ни восхищенных ахов. Кажется, он даже не моргает. Оно поднимает ткань тягуче, и Юнги дивится, когда встречается взглядом с маленькими — кукольными, будто вставными глазками каре-золотистого цвета. Из-под копны пшеничных волос выглядывают два острых уха, будто завиток немного выгнут и обрезан! Юнги готов поклясться, что видит перед собой настоящего фея: Он словно обернут в липовый листочек, а за спиной свисают два острых крыла лазурного цвета. Медовые глазки слабо блестят в кухне, что погружена во тьму, перебиваемую лишь слабым светом лампочки. Кажется, маленькое чудо в таком же ступоре, как и сам Юнги. Он было открыл рот, чтобы восхищенно что-то сказать, но испуганное существо быстро запрыгивает обратно и заползает ближе к основанию шапки. Но Юнги бережно вытряхивает подрагивающее существо на холодную ладонь и пожирает взглядом каждую частичку тела: Маленький человечек размером с ладонь весь дрожит и закрывает махонькое личико еще более крохотными ручками. Он не пытается вырваться, только неслышно скулит и, кажется, мирится с фактом того, что его вот-вот убьют. Но Мин только молча поднимается со стула и движется к окну, проворачивая ручку форточки, которая открывается со скрипом. В полной тишине Юнги подносит ладонь к открытой форточке, откуда дует свежий ветер. — Чего застыл? — спустя пять минут молчания, спрашивает Юн, склоняя чернильно-черную макушку набок. А потом вдруг думает: разве он понимает, что говорит Юнги? — ты говорить умеешь? В ответ молчание, а фигурка необычного гостя стоит все в том же положении, цепляясь ручками за ручку форточки и аккуратно заглядывая вниз — на каменную дорогу. Маленький человечек тут же отшагивает назад, падая на ладошку Юнги и поджимая под себя колени. — Не хочешь? — Юн проворачивает мальца к себе лицом и непонимающе смотрит в охваченные страхом глаза, а он тут же отводит взгляд от огромных глаз Юнги и начинает обеспокоено теребить край правого крыла. Юн смекает, что что-то не так, и смотрит на него сбоку, понимая, что крыло немного загнулось, и, видимо, застряло в таком положении, тогда-то Юнги становится совестно и стыдно до боли в груди. — Не можешь спуститься вниз, — он делает многострадальный вздох и вспоминает о том, что: «Если бабочка не сможет летать, то бабочки больше нет». Юн так тонет в своих мыслях, что не замечает, как на его ладошку неспешно капают маленькие слезинки, принадлежащие «куколке» на его руке. А когда он-таки замечает, что фей беспрерывно плачет, то в груди противно щемит. — Ох, нет-нет-нет, не плачь! — Юнги растерянно хватается за голову, и легонько потряхивает бедняжку на ладони, заставляя его посмотреть на себя, — я еще точно не знаю как… Но я обязательно помогу тебе! Честное слово! Пожалуйста, не плачь, — больше всего Юнги ненавидит, когда кто-то плачет. Ведь он сам плакал сотни раз и прекрасно знает, какого это — ощущать теплые слезы на своих щеках. — С кем ты тут разболтался? — зло рычит отец, видимо проснувшийся от болтовни Юнги с «самим собой». А Юнги в одной позе замирает от того, как неожиданно отец оказывается совсем рядом. Совсем близко. Так близко, что вполне может рассмотреть человечка, которого Юнги отчаянно пытается спрятать за собой, проворачиваясь к отчиму на пятках. — Ах, это все одноклассник… Вечно названивает по вечерам и просит помочь с домашним заданием, — вполне себе уверенно лопочет Юнги, но вот его улыбка выглядит так фальшиво, что любой поймет это с ходу! — Скажи своему однокласснику, что нормальные люди должны спать, а не по телефону базарить, — басит мужчина и ковыляет обратно в гостиную, а Юнги облегченно вздыхает с тихим «пронесло». В комнате, куда он приходит, до жути темно, и даже полная луна за окном не спасает темноту, которая буквально заглатывает комнату из-за присутствия скучно-серых стен. — Я не знаю, как это поможет, — нерешительно говорит Юнги, аккуратно выгибая крыло в противоположную сторону и тем самым выпрямляя его. В интернете сидят всякие чудаки, и вот некоторые строго утверждают, что ловили фей и совершенно точно знают как их лечить! Раньше Юнги бы в это не поверил, но сейчас помощь — единственное, что может загладить вину Юна перед крылатым. Человечек жмурит янтарные глаза и совсем тихо шипит, сжимая маленькие кулачки от боли, что отдает в спину. — Вот, — подводит итог Юнги, аккуратно привязывая крыло к маленькому тельцу и одаряя малыша расстроенным взглядом, — прости… Я правда совсем не хотел обидеть тебя, — Юнги грустно вздыхает и укладывает голову на стол, дуя щеки, как хомяк, — как тебя зовут? Он в очередной раз молчит, хлопая заплаканными глазами, и недовольно пыхтит, подскакивая и спускаясь с пенала, на который Юнги его усадил. Фей движется по направлению к книге и водит по страничке пальцем от буквы к букве. Только складывая их вместе, Юнги получает «Ким Тэхен». Значит, Юнги он все-таки понимает.