Butterfly

— Но ты же обеща-ал, — грустно растягивает детский голос, подрагивающий в тишине, кажется, будто он вот-вот сорвется на звонкий плач.       Растрепанная после сна девчушка намекающе тыкает маленьким пальчиком в пустую шапку и смотрит на брата глазами полными обиды. Юнги понимает, что если девочка расплачется вновь, то его шкуре не поздоровится, поэтому он быстро находит нужный ответ: — Было поздно и довольно прохладно… Все бабочки попрятались, и остались только мотыльки! Они не такие красивые. А я не хотел дарить тебе некрасивых, — Мин ласково берет маленькую ладошку в свою и улыбается немножко криво, — хочешь, мы поймаем пару новых сегодня? Я отведу тебя в прекрасное место! Пообещай мне, что не скажешь папе о том, что вчера я не принес бабочку, — взмаливается Юнги, несильно сжимая детскую ладошку и получая неуверенный кивок.       Получать по башке от отца он не хочет, но определенно горит жаждой спасти крохотную жизнь, что отныне содержится в его руках — в прямом смысле: в левой руке, которую Юн держит под одеялом, кроется миниатюрное крылатое нечто, тихо сопящее в неглубоком сне. И, честно говоря, Юнги боится разбудить его, не дай бог, он попробует улизнуть из-под одеяла, и тогда не миновать беды.       К счастью, сестра довольно быстро убегает из комнаты, шлепая босыми ногами, видимо, чтобы посмотреть мультики в соседней комнате. Юнги тут же откидывает одеяло прочь, думая о том, как бы маленькая жизнь в его руках не задохнулась под одеялом, но, благо, Юнги улавливает то, как незаметно приподнимается и опускается грудная клетка сжавшегося в руках комочка. Интересно, а этот парень (если его можно так назвать) боится Юнги? Наверное. Ведь Юн схватил его и, как безжалостный монстр, заточил в свой серый мир, вытащив с окутанной теплом полянки.       Во сне этот Тэхен смахивает на маленького принца, какого описывал Экзюпери. Он — что-то внеземное, что-то, во что трудно поверить. Его волосы схожи с нитями золота, которые кропотливо собирали в густые пряди. Над его лицом словно потрудилась тысяча художников, вырисовав идеально ровные губки и впалые щеки, ровную линию носа и причудливые ушки. Если тронуть одежду пальцем, то, кажется, что она тотчас разорвется! Вот такая она тонкая, а на самом деле прочная! Ведь если потянуть, то она лишь немножко растянется, а потом снова аккуратно ляжет на худое тельце.       Мин неосознанно улыбается, любуясь необычной красотой, и не улавливает момента, когда кукольные глазки тоже начинают изучать его. Тэхену кажется, что Юнги какой-то не такой… Все люди, которых посчастливилось встретить, были либо молчаливы, потому что были взрослыми и огрубевшими. Либо жестокие, потому что являлись детьми, и пытались поймать Тэхена, а с ним и все, что имело крылья. Только Юнги оказался каким-то странным, притащил домой с недобрыми намерениями, а потом собирался отпустить.       Их взгляды снова пересекаются, и Юнги снова становится неловко от того, что он с такой наглостью пялится на существо, которое явно хотело остаться незамеченным. Малыш на руке Юнги медленно выпрямляется и потягивается, неслышно зевая, а потом Юнги впервые убеждается в том, что Тэхен умеет говорить: — Подними меня, — тихонько и неуверенно просит он, протягивая худые руки к Юнги, а тот, как полоумный: — Куда? — На шею, — сразу четкий ответ, которому Юнги беспрекословно повинуется, и усаживает Кима на свое плечо, откуда тот переползает под воротник рубашки и прячется в области ключиц. Маленькие ручки перебирают по бледной коже, и от того Юнги ежится, тихо хихикая: — Это щекотно! Зачем ты залез туда? — Чтобы ты слышал меня, — отвечает голос из-под футболки. Только сейчас Юн осознает, что тон у этого паренька тоже волшебен — похож на звон колокольчиков.       За завтраком Юнги постоянно сжимает кулаки, боясь, что кто-нибудь заметит, как изредка, где-то у затылка (куда переместился Тэхен для сохранности), что-то переползает с места на место. От взгляда отца напряжение в теле Юнги никуда не уходит, чего и следовало ожидать. Но никакого вердикта мужчина не выносит, ведь предпочитает молчать за трапезой. Юнги смакует переваренный рис нехотя, мысленно отсчитывая минуты до момента, когда домой должна будет вернуться мама, чью улыбку Юнги любит больше всех на свете.       Их мать неустанно работает, чтобы обеспечить Юнги хорошим институтом. Мин давно пытается заставить маму работать меньше, а сам хочет поступить на бюджет, чтобы родители не утруждали себя, однако, они твердо стоят на своем. Видимо не верят в то, что Юн поступит самостоятельно. — О, тебе понравилась бабочка, принесенная вчера? — вдруг спрашивает плотный мужчина, вопросительно глядя на девчушку, перебирающую рис в тарелке палочками. Она неуверенно кивает, а Юнги шумно сглатывает, что не уходит от ушей Тэхена, который начинает вызывающе ерзать, намекая на то, что Юнги пора доесть и уйти. Через минуту раздается следующий вопрос: — И какая она? — мужчина спокойно улыбается, глядя на девочку, а та врать отцу не может, потому что еще ребенок, и поэтому мотает головой с грустным фырком «никакая», все-таки разочаровывать брата тоже нехорошо… Кажется, отец догадался обо всем, еще когда застукал Юнги «болтающим по телефону», но почему-то ничего не сказал. Отец ненавидит, когда ему врут. Кажется, сейчас из себя его вывел не факт того, что Юнги не принес ничтожное насекомое, а то, что Юнги ему соврал. — Вот значит как, — цокает мужчина, резко протягиваясь вперед и сбивая со стола тарелку с рисом, предназначенную для Юнги, который так и замирает с палочками в руках, поджимает плечи от неожиданности, а Тэхен у него за спиной заметно вздрагивает от того, что вздрагивает и Юн. На сердце Тэхена становится тревожно, ведь даже зная, что человек виноват сам, он чувствует себя паршиво, понимая, что в этой истории он всего лишь мелкий наблюдатель. — Твои насекомые тебе мозг проели! Ты живешь за мой счет, — «а вот и нет» — мысленно отвечает Юн, — а еще выпендриваешься и врешь мне! Неблагодарная ты свинья, — это больно ранит, но, к великому сожалению, Юнги слышал слова страшнее. — Вставай, — тихонько подает голос ошарашенный фей, крепко впивающийся ноготками-иголками в затылок парня, — уходи, — почему-то Юнги снова повинуется его словам. Почему-то встает из-за стола. Почему-то получает по лицу железной салфетницей, которая рассекает губу, но Юнги и этого не замечает, потому что уходит из дома под сопровождающие его вопли.       Он идет по улице, приятно пахнущей скошенной травой. Точнее они. Один идет, а другой сидит.       Они бредут безмолвно, наверное, им просто не о чем говорить. Друг для друга они совершенно разные — неопознанные объекты. Солнце лениво поднимается из-за верхушек леса, к которому Юнги снова идет, но озабоченный голосок из-за уха останавливает и просит: — Остановись тут, — Мин замирает как марионетка, которую резко дернули за ниточку, и непонятливо хмыкает. — Тебе не больно? — интересуется создание, вылезающие из-за спины и усаживающееся на плечо. — А тебе? — все же именно по вине Юнги Тэхен не может взмыть в небо и скрыться от глаз людских, — крыло не сравнится с разбитой губой. В ответ Юнги получает лишь терпеливое молчание и жест крохотного пальчика, указывающего на родничок, который должен был привести Юнги к полянке. — Опусти. — Убежишь? — вроде бы Юнги не должно быть никакого дела, но почему-то ему совсем не хочется отпускать беднягу со сломанным крылом в лес, полный дикости и опасности. Он еще не искупил вину. Но противиться чужому желанию Юн не смеет и аккуратно опускает малютку на землю, а сам приседает на нагретый солнышком камень, наблюдая за тем, как фей неуклюже бредет босыми ногами по влажной от утреней расы траве и хромает, потому что одно крыло свисает вниз и волочится по земле. Юнги думает о том, что стоит подвязать его еще раз, чтобы не износилось. Тэхен подходит к роднику и надламывает листик какого-то полевого растения, зачерпывая кристально-чистую воду. Он подносит листочек к губам и делает пару глотков, а Юн наблюдает. — Я думал ты питаешься нектаром. На что получает запоздалый ответ: — Да, но не слишком часто… Много нектара может сделать меня слишком тяжелым, — фей карабкается вверх по руке Юнги и добирается до лица, где останавливается и, на удивление Юнги, начинает неторопливо утирать его окровавленные губы.       Ручки у Кима оказываются совсем маленькими и мягонькими, как лапки котенка, только не такими пушистыми! Круговыми движениями он смазывает соленую кровь с нижней губы и шепчет расстроенным голосом: — Вы, люди, такие жестокие, — оказывается, этот парень разговорчив. — Ну… Такая уж у нас натура, — грустно хохочет Юнги, пытаясь не дышать ртом, чтобы не дай бог сдуть Тэ от своих губ. — Но ты злым не выглядишь, — бормочет фей, неторопливо поднимающий янтарный взгляд к темно-коричневым очам, — ну, по началу ты был злым. А потом нет, — невпопад говорит Тэ, наконец усаживаясь на прежнее место и болтая босыми ногами. — Ну… Мне пришлось, — пожимает свободным плечом Юнги, поднимаясь с нагретого утренним солнышком камня, — ты тоже выглядел как бабочка! А оказывается, что не бабочка! — приводит вполне оправданный аргумент Юнги, хлопая глазами, на что получает тихую усмешку и ласковое: «И глаза у тебя добрые». Кто бы мог подумать, что те ручьи, которые текут по лесу в разных направлениях, выливаются в реку средней ширины. А речушка та тянется вдоль горного хребта, непримечательно журча, обходя камни, что успели зарасти мхом. Холмики и невысокие горы идут куда-то вперед, все дальше и дальше от города. Все дальше и дальше от цивилизации, что может быть отвратительной, а может быть прекрасной. Если люди еще не истребили такие сказочно красивые места, подобно этому, значит, они хоть что-то да понимают в природной красоте? Юнги понимает. С самого детства, когда его бабушка еще была жива, он слушал рассказы о сказочных местах и о том, как все было до нас. Бабушка Юнги была географом, и потому нынешний Юн все еще помнит, как та водила пятилетнего Юнги гулять по мягкой траве на полянах, по колючим иголкам в лесах и по холодным камням у реки, что была чуть больше этой. Жаль, что из жизни Юнги все уходит безумно быстро: счастье и детская наивность ушли со смертью бабушки, когда Юнги было двенадцать, и он впервые осознал, что единственное, чего стоит бояться в этом шедевральном (как говорила бабушка) мире — это Смерти. Может быть именно поэтому Юнги ценит каждую крохотную жизнь, что может быть совсем незначительна? Юн несет в руках протёртые шлепанцы, а сам перешагивает с одного мокрого камня на другой — мягонький, потому что обтянутый зеленью, а потом еще и еще, пока не спотыкается. Он теряет равновесие и с непонятным выкриком валится с ног, ударяясь головой об камень, моментально отключаясь. Покров его пушистых ресниц легко подрагивает только через добрые полчаса, но Тэхен сразу улавливает колебания в воздухе и с грацией лани подпрыгивает к лицу, крепко хватаясь холодными ручками за бледные щеки своего доброго великана. Тэхену казалось, что за эти несчастные полчаса его крохотное сердце успело разорваться по меньшей мере тридцать раз, ведь каждую минуту ему казалось, будто Юнги холоднеет и медленно угасает. Тэхену казалось, что Юнги в любой момент перевернется и задохнется в воде, а Тэ останется лишь наблюдать, ведь он не сможет перевернуть такого огромного человека! Но река оказалась любезна. Она бережно несла бессознательное тело в своих водах, а потом ласково уложила на мель. Природа любит Юнги. Испуганные глазки мечутся из стороны в сторону, пока Юн не выдыхает нерасторопное: — Чего это?.. — он поднимает руку и замечает, как огромная пиявка присосалась к большому пальцу на руке и совсем не собирается отпускать, он было хочет оторвать ее, как делал это всегда, но Тэхен машет рукой, и Юн снова слепо верит ему, укладывая руку со склизкой пиявкой на траву. — С ними тоже надо бережно! Ты знаешь, как страшно бывает, когда ты ешь-ешь, и вдруг тебя отрывают от дела и кидают куда-то далеко! Знаешь, как им трудно на жаре? — Тэхен, бережно стаскивающий пиявку с руки, определенно прав. На улице до головокружения жарко. Может быть такая «прогулка по воде» помогла Юнги охладиться? — А почему ты не убежал? — самый глупый из всех вопросов, какой только можно задать в этот момент, когда Тэ читает ему лекцию о том, какие пиявки нежные существа. — А смысл? — ущемленно молвит Тэ, наконец поднимая большую темную лепешку на свои руки и волоча ее в сторону воды, где укладывает и сам грохается на песочек, — без крыльев я слишком легкая добыча, как для хищников, так и для детей, — Тэхен мямлит это тихонько, словно стыдясь своей беззащитности, — а еще ночью будет холодно… Без крыльев я не смогу забраться в гнездо, где тепло, и замерзну от холода, — оказывается феи нежнее, чем Юнги себе представлял. Юнги снова стыдно за то, что он вообще посмел схватить первую попавшуюся «бабочку», толком не оглядев ее! На мгновение Юнги замолкает и снова мечтательно оглядывает Тэхена и то, что его окружает, но взволнованный голос вновь выдергивает Юнги из роя мыслей: — Ты не простудишься? — милая забота с его стороны приносит Юнги бурю приятных эмоций. Иногда Мину так не хватало этой самой заботы. — А ты? — кажется, Юнги не умеет отвечать прямо, только вопросом на вопрос. — Я маленький! — приходится признать, — Я уже высох! — если сравнить объемы Тэхена с объемами Юна, то Тэ — ничтожная соломинка, которая с легкостью умещается в небольшой ладони. — Не беспокойся, — добро улыбается Юн, легко постукивая пальцем по золотистой макушке, — солнце и меня высушит, — Юн правда ощущает, как доброжелательное сегодня солнце ласково ощупывает лучами мокрую спину и неторопливо сушит затылок Юнги, куда Тэхену пока что не залезть, ведь там мокро. Солнце лениво опускается ближе к горизонту, невесомо касаясь острых верхушек деревьев своим выпуклым низком, и испускает от себя пару розовых тучек, что медленно расползаются в разные стороны. На часах только шесть вечера, как оповещает будильник в мобильнике, что, по велению судьбы, не намок. Обычно в это время Юнги упражняется перед сдачей экзаменов, но сегодня вышло так, что он прогуливается по лесу. Тэхен заметно пугается, когда чувствует, как по телу Юнги проходит мелкая дрожь, от вибрирующего в кармане мобильника. — Что это? — удивленно спрашивает Тэхен, когда замечает, как Мин вытаскивает «кирпичик» из кармана. — Мобильный, — тихо смеется Юнги и трясет им перед непонимающим Тэхеном, — мама звонит. — Она беспокоится? — Тэхену ли не знать, как страшно бывает за родных. Да, у Тэхена тоже есть семья. Разбросанная по широкому лесу, но есть, и он любит ее всем своим крохотным сердечком, где медленно освобождается места для еще одного, довольно большого объекта. — Сейчас узнаем, — хмыкает Мин, отвечая и поднося телефон к уху. Он выговаривает тихое «привет», а на другом конце раздается обеспокоенный трепет матери о том, что она вернулась домой, а Юнги дома все нет и нет. Мама смекает, что Юнги в очередной раз разругался с отцом и от того домой его не особо тянет. Обещает, что поговорит с папой об этом. Но Юнги ее отговаривает, не хочется, чтобы мать утруждала себя выяснением отношений, которые касаются исключительно Мина и Мина-старшего. Тэхен наблюдает за их беседой с неподдельным интересом и невольно ощущает всю ту обеспокоенность, исходящую от Юна в момент, когда он начинает спорить с матерью на личные темы. Он чувствует, как Юн напрягается и кусает уже растерзанную губу, когда молвит о том, что завтра в школу. Тэхен щурится и замечает, как ладонь держащая телефон потеет, от волнения? Юн кладет трубку с ласковым «хорошо, скоро буду дома». — А завтра ты оставишь меня? — спрашивает Тэхен, зная, что завтра Юнги в школу. — А ты захочешь остаться?