Butterfly

Так здорово наблюдать, как огромный огненный шар медленно утопает в пиках многоэтажек, отплевывая в окна горячие лучи. Желтый, горячий, никому не подчиняющийся круг плавно скользит в глазах Юнги, дразня и предлагая исчезнуть вместе. Но Юн лишь мягко улыбается горячему телу в ответ и просит забрать его улыбку, чтобы передать тому, кто поймает ее на закате где-то в густом лесу, где солнце окончательно потухнет. Один парень, предположительно Хосок, однажды говорил ему, что такие маленькие и крылатые живут где-то глубоко в лесу. Ночью они ловят солнце и утягивают огромную звезду в лес, чтобы спрятать и очистить от городской пыли. Он говорил, что «эти» питаются солнечным светом и любят издеваться над людьми, которые заблудились. Только позже Юнги понял, что солнце никуда не утянуть, а еще позже осознал, что феи боятся людей. Правда сейчас он грезил о возможности крылатых человечков разговаривать с солнцем, ведь ему так чертовски хотелось извиниться перед тем, кого успел приручить. У него прямо за окнами сотни людей, а он все думает об одном. О том, который даже не человек, но к которому Юнги уже успел привязаться, как привязался к волнистым попугайчикам в зоомагазине. У него на подоконнике стоит клетка, а в ней на жердочке качается птичка небольших размеров. У нее глаза маленькие и напуганные, и прыгает она по перекладине как-то нервно. У птицы на голове пара перьев — не зеленые, а желтые — выглядит забавно. Юн не думал, что может позволить себе завести птицу, но ее отдали почти даром, потому что крыло сломано. Чирикает птица тихо, словно моля о помощи. А Юнги смотрит на нее такими хищными глазами, что птичка замирает, и ее маленькое сердечко колотится быстрее из-за ощущения опасности. А Юнги вздыхает и отводит взгляд, потому что понимает, что стал злым. Тэхену бы такой Юнги не понравился, у которого вместо мозгов пепельница, заполненная вонючими окурками серых будней. Вместо огромных, любимых им глаз — безжизненные угольки, на которые больно смотреть, ведь те выглядят так, словно сожми их в пальцах, и Юнги вовсе ослепнет. Бессонные ночи, проведенные на балконе в компании сигарет, сделали его таким, и почему-то Юн совсем не жалеет. Только лишь иногда думает, что если бы тогда остался там, то возможно сейчас он держал бы в руках не тающую сигарету, а что-то теплое и приятное, которое не для этого мира сделано. Изваянное из солнечного тепла и воспитанное лесом, мелкое нечто, вспоминает ли? Делаешь шаг назад и понимаешь, что в квартире живет человек одинокий. Тут все на одного: тут одна чашка остывшего кофе у одного ноутбука, на который не приходят сообщения вот уже который месяц; тут один единственный стул и одна рубашка на его спинке; тут только одна часть кровати смята — другая не тронута, тут даже подушки разложены лишь на одну сторону. И тихий «динь» от дверного звонка рассекает воздух лишь один раз, чтобы оповестить Юна о том, что в мире есть кто-то, кто еще помнит, в какой квартире он живет. Гости к Юнги заходят редко. Разве что любезный почтальон светит рядом своих ровных зубов раз в неделю. В прихожей все то же серо, словно грозные тучи скопились на потолке. Тут тоже только одна пара ботинок, только одна ветровка и только один, разбавляющий серость, оранжевый шарф. Он обтирает об джинсы ладони, насквозь пропахшие холодом, и открывает дверь, как-то нехотя пропуская в прихожую противный свет с лестничной клетки, откуда слабо пахнет моющим средством. За дверью стоял парень на полголовы выше Юнги. Казалось, будто нимб над его головой расплавился и впитался золотом в шелковистые волосы. В его глазах переливались и прыгали отблески карамели, мешающиеся с гладью темного шоколада, и мальчик выглядел поистине сладко, когда растянул мармеладные губы в яркой улыбке, обнажая ряд мраморных зубов. Если это не Ангел, то Дьявол-совратитель, ведь на худом юношеском теле болтаются разве что полупрозрачная рубашка, вымокшая под дождем и нецензурно липнущая ко всем впалостям, да джинсы, крепко обхватывающие бедра. Изюминкой в его стиле было то, что ходил он босиком, зато перчатки на его руках присутствовали и тянулись вплоть до локтя, словно он боялся испачкать руки. Его застланые дымом глаза смотрели уставше, так, что сердце рвалось на клочья. Этот человек не видел счастья вот уже неделю, месяц или год? Кажется, словно целую вечность. Словно тысячи дней и ночей он провел в скрюченном положении, оттого он немножко сутул. Но лицо его все еще аккуратное, а кожа выглядит мягкой, хочется прикоснуться. Жаль только, что глаза совсем не живые, а мертвые. Все теплое в них будто заснуло да погасло на жутком холоде. Так хотелось вернуть. Он почему-то резко вспомнил то чувство, которое походило на удушье, когда в легких не хватает воздуха, чтобы сказать что-нибудь. Он репетировал свою речь в голове сотни раз, но не знает даже, как ровно выдохнуть. — Ты жестокий, — его обиженный тон эхом струится в воздухе, растекаясь у ног Юнги. Он сам готов растечься у его ног, лишь бы тот не молчал так мертво. И Юнги не знает, молчит ли потому что боится ошибиться, или потому что боится, что окажется прав: — Пожалуйста, раздави меня, если твое имя Тэхен, — просит Юн, тщательно осматривающий то, как янтарные пятна расползаются в его больших и темных глазах. А парень напротив так мило улыбается, что будь у Юнги силы — улыбнулся бы в ответ, и его лицо определенно треснуло бы от той живости, что резко ударила в голову. — Казался таким умным, а на самом деле такой глупый… — «Ангел» мнется у порога, не смея войти в квартиру, — Говорил, что твой мир огромен, а он не больше твоей тарелки с хлопьями, — он чертовски прав, ведь человеческий мир по соотношению с огромной вселенной можно уложить в крохотную чайную ложку. — Ты пожертвовал крыльями ради такого глупого человека, верно? — Юнги хлопает смолистыми ресницами. Он думает, что спит и боится разомкнуть глаза в своей одинокой постели. — Я все равно не смог бы летать, глупый. Крылья бабочки хрупки. Одно неудачное прикосновение, и ты лишишь ее возможности прожить свою крохотную жизнь. А Юнги тогда эту жизнь насильно присвоил и так же насильно выкинул. Тогда он был глупым-глупым ребенком. А теперь стал глупым-глупым взрослым. — Ты называешь меня глупым, а сам ходишь босиком под дождем… мы, что, в видео-клипе? — Мин неожиданно сам для себя осознает, что ему больно улыбаться. — Если бы ты пригласил меня к себе в квартиру, то я надел бы твои тапки, — мило бурчит себе под нос, застрявший на лестничной клетке, мальчишка, складывающий руки на мокрой грудной клетке. Юн делает шаг назад и, словно по щелчку пальцев, ощущает вину. Ему стыдно, наверное, за то, что он впустил такого чистого, еще не тронутого пылью современного мира, человека в квартиру, которая насквозь провоняла запахом душащей грубости и отчаянности. У Юнги руки неприятно чешутся, и кожа с ладоней слезает, словно шелуха. Возможно, все из-за того, что за своим состоянием он совершенно перестал следить и ходил по морозу часами без перчаток, а может, это словно наказание на нервной почве. В любом случае, касаться горячей чашки с кофе, который отбрасывает в воздух едва различимые клубья теплого воздуха, до ужаса больно. Кажется, будто он касается голыми руками раскаленного железа. Вполне возможно, что всю эту хрупкость собственного тела Юн навыдумывал только сейчас. Возможно, что так неожиданно четко замечать последствия своей пренебрежительности с собственным телом он стал только сейчас, потому что нашелся человек, который наконец заметил, что Юнги как бы испортился? Испортился, как портится мясо на столе, если вовремя не заморозить или не поднести в качестве блюда. Подобно продукту, который не получил должного внимания, Юнги остался гнить на столе, но почему-то все никак не мог разложиться до конца. И вот, наконец явился тот, кто может изготовить из Юна то, что будет достойно внимания. Но разве испорченное можно вернуть? — У тебя кофе слишком горький… — растягивает Тэхен, слабо стучащий пальцами по чашке с забавными цветочками. — А ты любишь со сливками? — удивляется Юн, — прости… Я не ждал гостей. — А ты вообще… — он делает паузу и обводит взглядом скудное помещение, где нет ничего, что не имело бы необходимости, — когда-нибудь тут кого-нибудь ждал? Вопрос вводит в ступор, и Юн тоже проходится взглядом по той же траектории, по которой только что прошел Тэхен: по столу из дерева, выкрашенного в белый, потом по холодильнику вверх до тикающих часов с серой каемкой и вправо до маленькой полки, на которой стоит миска с полусъеденным печеньем. — Ко мне редко заходят гости. Но что касается моего круга общения, в общем, раньше я состоял в отношениях. — Расстались? — интересуется Тэхен, все-таки отпивающий еще чуточку кофе, чтобы собраться с силами. — Да, я уделял ему мало внимания… К счастью, разошлись мы мирно, — Юнги снова как бы невзначай улыбается и невзначай царапает висок до покраснения. — Ему? — Тэхен искренне удивляется, а потом вдруг решает, что лезет не в свое дело. Они же больше не друзья, а так, просто знакомые. При чем такие, о чьем прошлом, если скажешь, то даже ребенок лишь весело посмеется и, махнув рукой скажет, мол, такого не бывает. А оно было. Было таким настоящим, теплым, выходящим за грани понимания. Жаль только, что было прошлым. Ким смотрит в гладь кофе, где нет сливок или молока. Просто темно-коричневый, приближенный к черному оттенок, расползается по всей площади чашечки. А Тэхен любит добавлять в кофе сливки или молоко, потому что тогда оно не выглядит так скучно. Когда в кофе наливаешь сливки, то на дне, будто происходит маленький взрыв, и за этим так забавно наблюдать. Так же забавно наблюдать за тем, как Юнги сидящий перед ним, совсем не привыкший к тому, что ему уделяют внимание, забывший о том, что такое общение не по работе, молчит и пытается сделать вид, будто заинтересован в окне, где все равно ничего не видно из-за жуткого ливня. А Юнги просто боится смотреть на парня, который заставляет его кашлять в кулак чаще, чем влияние сигарет. Запертый где-то в своей собственной темной коморке и не желающий показаться на свет, Юнги совсем не замечает того, как человек, чье имя он тогда впервые не услышал, а прочел, подходит и присаживается на край стола, как-то выжидающе пялясь на него. Но Юнги в упор делает вид, будто не замечает. Будто вот так вот молчать, раздражая затянувшейся тишиной, это нормально. Будто бы Тэхен всегда был человеком, будто они видятся раз в неделю и пьют один и тот же горький кофе. Жаль, что это не так. Он видел Тэхена только лишь во снах и не может принять того, что это реальность, где Тэхен — правда Тэхен, только не фей, где Юнги — правда Юнги, только кажется больше не человек, а пожеванный кусок пустышки. А Тэхен видит в Юнги какую-то загадку. Будто смотришь в небо и не можешь разобрать, пугает ли его неизвестность, или она же притягивает. Руки как-то невольно тянутся к нему и как-то так же самовольно ложатся на плечи. Все происходит в том же гробовом молчании. В том же молчании Юнги поднимается со стула, разрушая тишину лишь скрежетанием его ножки об пол. В той же тишине он разворачивается к Тэхену и находит точку соприкосновения их взглядов. Тэхен смотрит тихо и мирно. Так, будто в его глазах растопили тысячи огней, и теперь они освещают ему дорогу в будущее. У него взгляд нежный и ласковый. Такой до жути преданный, что Мину становится его жаль. Такие преданные обычно попадаются в лапы таких… Не очень преданных, как Юнги. Если бы Юнги посмотрел на себя в зеркало, то фыркнул бы о своей отвратительности. А Тэхен скажет, что это не так. Юнги не отвратителен, а по-своему прекрасен. Он прекрасен по-холодному. Природа тогда не Тэхена подарила Юнги, а Юнги подарила Тэхену. Юнги, к которому Тэхен привязался. Без которого не мог просто так гулять по лесу. Без которого ему впервые в жизни стало одиноко. За которым он готов был кануть в вечность, лишь бы сказать искреннее: — Давай дружить, как раньше? — кажется, словно на этой фразе его золотистые глаза полные надежды наполняются влагой, но Мин не успевает разглядеть точно, ведь в следующий момент его глаза закрываются, а что-то теплое и похожее на сахарный мармелад, касается его обветренных губ. А Тэхен отмечает, что губы Юнги похожи на пережаренное маршмеллоу: обугленное снаружи, но нежное, сладкое и липнущее к губам внутри. Прочувствовав вкус его губ, Тэхен понимает, что они не смогут быть друзьями как раньше. Рядом с ним все слова забываются, и он, словно крылья бабочки, поднимает Юнги вверх.