Спой мне песню
13 апреля 2020 г., 15:18
— Сегодня твоя очередь петь нашему сыну колыбельную. — О, ты же знаешь, я больше по части крутых сказок. А пение... это только через мой труп.
«Дорогой отец... Это кажется странным: говорить с тобой вот так. Не глядя в глаза, не видя твою незамедлительную реакцию на сказанное. Наверное, я стал трусом, раз не могу найти в себе сил подойти к тебе и каждое слово произнести лично. Или дело в тебе? В твоём нежелании понять меня и мои чувства? Помогая Нигану сбежать, надеясь убежать с ним (надеясь, что он позволит мне сделать это), я буквально ощущаю злорадство. Ведь твои слова "на рассвете мы казним Нигана" сделали тебя в моих глазах тем, кто достоин был найти это письмо с одной лишь главной строчкой, что непременно причинит тебе боль: "Я уехал с Ниганом, не ищи нас"...»***
Думая о том, кто мог бы похищать людей Нигана, Карл, поднявшись наверх, складывал в рюкзак необходимые вещи. Дэрил? Мэгги? Тара? Саша? Розита? Список можно было продолжать очень долго, ведь недовольных нынешним положением дел было весьма много. Сколько и того зла, что успели причинить спасители под руководством Нигана. Мысль о Нигане тут же отозвалась в груди знакомой болью, и Карл поспешил направить свои размышления в нужное русло, пока, как это в последнее время бывало очень часто, он не попал в плен из воспоминаний и ложных образов, связанных с одним единственным вопросом: какой была бы жизнь, останься Ниган в живых? И в последнее время выбираться на поверхность реальности из таких фантазий становилось всё сложнее. Поэтому Карл поспешил подумать немного о другом. Как он успел понять из общения с этим человеком (а Карлу хотелось верить в то, что он действительно научился понимать Нигана, что успел узнать его ближе и лучше, чем все прочие), сам по себе он не был ни злым, ни жестоким, ни тем, кому бы убийства и наказания действительно могли приносить удовольствие. Но, тем не менее, Ниган делал то, что делал. И, если прежде, как и отец, Карл предполагал, что особое отношение Нигана к нему — всего лишь исключение из правил, некая блажь, которую Ниган мог себе позволить, то теперь Карл точно знал: тот Ниган, который был рядом с ним — он и есть настоящий. После заточения этого человека в подвал, слыша от отца и других о том, что некоторые спасители ведут себя крайне агрессивно и совершенно не желают принимать новые правила, Карл вспомнил некоторых из них и понял важную вещь, которой он уже не найдёт подтверждения, а отец или кто-либо ещё вряд ли станет его слушать. Суть этой теории заключалась в том, что Ниган знал, какое влияние он оказывает на людей, собранных вокруг себя; знал, что следуют за ним они лишь потому, что считают его таким же, как и они сами. И Ниган знал, что большинство из спасителей — монстры. Поэтому, являясь не только их лидером, но ещё и не таким плохим человеком, каким все его считали, он делал то единственное, что мог — сдерживал их и контролировал, давая убивать только по необходимости, только в рамках установленных им правил. Было ли это действительно правдой? Или же Карл просто был идеалистом? Да, к сожалению, на этот вопрос уже никто не мог ответить, но Карлу хотелось верить в эту теорию всем сердцем. Карл толком не знал, почему именно теперь эти мысли не давали ему покоя, но ощущал острую нехватку времени, отведённого ему на попытки понять, каким человеком был Ниган. Карл словно боялся, что в своём отшельничестве, в котором он собирался провести неизвестно сколько времени, он может начать забывать этого человека. Боялся, что его фантазии и порождённые его сознанием образы могут однажды напрочь заменить собою того Нигана, которого Карлу довелось знать. Которого довелось полюбить. Сложив всё, Карл нашёл листы бумаги и ручку. Нужно было написать письмо так, чтобы отец не отправился его искать, чтобы не переживал о нём, а главное — чтобы отец понял причину его вынужденного ухода. На мгновение Карла охватило желание написать обо всём, рассказать, пусть и в письме, правду о своих чувствах: от ненависти и злости на отца до желания простить его. Но, наверное, ещё не самый подходящий момент: ведь отец вряд-ли готов его понять, а Карл, в свою очередь, — простить. Поэтому, снова отдавшись притворству и «поправив пластырь избегания случившегося», коротко и безэмоционально Карл вывел на листе бумаги несколько предложений, призывающих не беспокоиться, но при этом ничего не объясняющих. И когда дело было сделано, Карл положил сложенный вдвое лист бумаги на свою подушку и невольно задержался у окна: солнце едва начинало садиться, их задний двор постепенно заполнялся соседями, среди которых Карл быстро отыскал фигуру отца. На его руках была Джудит, рядом — Мишон… Карл знал, что оставляет этого человека в «надежных руках». Карл хотел уже было отвернуться, как среди всех прочих внезапно увидел Нигана. Его образ был настолько настоящим... Не зная, что этот человек мёртв, Карл непременно бы сейчас решил, что это действительно он. Но в чудеса Карл больше не верил. Ниган смотрел прямо на него и слегка покачивал головой, словно в неком неодобрении. Отчего Карл усмехнулся возможной реакции Нигана на желание помочь Мэгги его простить, как и на желание помочь спасителям, большинство из которых Ниган и сам считал недостойными жизни ублюдками. И от таких мыслей Карл ещё больше загорелся желанием любыми способами осуществить эти две цели. Карлу хотелось делать всё с ещё большим «упрямством», тем самым словно продолжая перечить хотя бы образу Нигана... Уже перебираясь через забор, как делала это прежде Энид, Карл в последний раз обернулся, чтобы с высоты посмотреть на Александрию в лучах солнца, казавшихся сегодня особенно яркими, красными, кровавыми… чтобы увидеть в этих лучах смотрящего на него снизу вверх Нигана, по-прежнему неодобрительно качающего головой, но имеющего на лице ту самую улыбку... Улыбку, которая всегда шла перед (ставшим уже таким родным) «ты оторва, ничерта не боишься» или «вы только посмотрите на этого паршивца»!***
Оказавшись за воротами Александрии, Карл совершенно не ощутил желанного чувства свободы или хоть какого-то удовлетворения. И хотя на это Карл особо и не рассчитывал, всё же какая-то его часть надеялась на волшебное исцеление. Но, как бы это пессимистично не звучало, Карл всё же был реалистом, вполне признающим потерю Нигана как самое страшное, что только могло с ним случиться. Карл понимал это так же отчётливо, как и когда-то — совсем недавно, но будто бы вечность назад — свои чувства к Нигану. И теперь ни одна свобода, бегство или уединение, как и поставленные перед собою цели — ничто не способно было не только заменить Нигана, но и освободиться от мыслей о нём. Хотя Карл и надеялся, эти новые и едва ли досягаемые цели (помощь спасителям или попытка убедить Мэгги простить Нигана) ещё долго будут оставаться тем самым важным смыслом, заставляющим просыпаться по утрам и идти вперёд по жизни. Шаг за шагом, цель за целью. До того момента, когда он сможет снова «ходить» самостоятельно, без этих наспех смастерённых «костылей». Такая смесь чувств утомляла, но Карл ничего не мог с этим поделать. Он будто просто ждал, что какое-то событие извне однажды поможет ему либо идти без оглядки вперёд, либо даст разрешение навсегда остаться в прошлом.***
Карл стоял перед тем самым домом, который на первой вылазке после всего случившегося показал ему Дэрил. И, перешагивая через ловушки для ходячих и непрошеных гостей, Карл думал об отце: надеялся, что, найдя письмо, он всё поймёт и не станет приезжать сюда. Карлу нужно было время. Стадия гнева, неверия и принятия были позади, но всё ещё нужно было время для того, чтобы сосредоточиться на чём-то другом, чтобы внушить себе, что жизнь возможна и после Нигана. Поэтому, приближаясь к дому, Карл предвкушал одиночество, предвкушал расслабленность от того, что ему больше не нужно будет перед кем-то притворяться, будто ничего не случилось, будто у него внутри ничего не происходит. Карл думал обо всём этом, совершенно не догадываясь, что на этой территории он и сам сейчас является непрошеным гостем... Карл задержался на широком крыльце, где они с Ниганом могли бы сидеть вечерами и болтать обо всём на свете. Наверное, больше всего именно этого Карлу и не хватало: разговоров с Ниганом. Нечастых, коротких, порою заставляющих то смущаться, то волноваться, то злиться, но всегда подобных глотку такого необходимого воздуха. Оказавшись в доме и бросив рюкзак и оружие на диван, Карл стоял посреди комнаты, обводил взглядом когда-то созданное здесь кем-то подобие уюта, ощущая, как горячо становится глазам, как эмоции и чувства берут над ним верх и вырываются наружу при мысли о том, какой могла бы быть жизнь, будь сейчас с ним Ниган. И при мысли другой. Твердившей Карлу о том, как же это было странно и совершенно неправильно: при всех своих пережитых потерях и тех, что ещё ждут впереди — сожалеть и убиваться по человеку, который многие из этих потерь своим появлением и принёс... Для жизни в этом доме было всё: небольшая кухня с окнами на пустой двор, гостиная с камином, раздвижным диваном и двумя креслами, кладовая, рядом с которой — большой стеллаж с книгами и пластинками... Заведя генератор ещё на улице, Карл пару раз щёлкнул выключателем, проверяя появилось ли электричество, и подошел к полкам с пластинками. Пальцами пробежавшись по их корешкам, Карл вытянул ту самую. «You are my sunshine». Проигрыватель, с которого Карл сперва сдул скопившуюся пыль, характерно зашуршал, стоило только игле коснуться пластинки, а после извлёк мелодию, которая будто невидимой нитью пронизывала всю жизнь Карла, словно служа её персональным саундтреком. — Эту песню мне пела мама: в детстве я боялся монстров. Кто мог подумать, что пройдет совсем немного времени, и они станут реальнее некуда... — И кто бы мог подумать, что одному из них ты однажды устроишь побег, да? — Ты не монстр. Карл почувствовал, как от возникших образов защипало в глазах. Ведь они с Ниганом действительно могли бы поселиться в подобном месте, если бы у них получилось сбежать той ночью. От этого воспоминания Карл почувствовал, что ему не хватает воздуха, почувствовал, как тело в уже знакомом и спасительном приступе хочет сложиться пополам. Но этого Карл сделать не успел: внезапный шум, разорвавший целостность мелодии, привлёк его внимание. И, возможно, Карл бы не придал этому значения, но только вот этот непонятный звук исходил не с улицы, а из кладовой, куда в прошлый раз не дал заглянуть ему Дэрил. — Что у тебя там? — Ох, блин, я думал, что ты уже спишь! Кстати, почему ты ещё не спишь? Мама убьёт меня, если узнает, что перед контрольной по литературе ты лёг спать так поздно. — Папа, не уходи с темы: что у тебя там? — Если скажу: за это твоя мама меня тоже убьёт. — Там подарки! Я угадал? — Ну.... — Пап, мне уже девять лет, и я знаю, что никакой Санта подарки не приносит, а чудеса — выдумка для детсадовцев! — Ладно-ладно, может, насчёт этого ты и частично прав, но вот чудеса... Знаешь, Карл, иногда полезно верить в них. — Верить в то, чего нет? — Верить, что казавшееся невозможным, однажды способно сбыться. — Ну же, парень, неужели хочешь испортить сюрприз?? Переполненный нотками предостережения голос Нигана прозвучал непривычно оглушающе, непривычно реально, стоило только Карлу взяться за ручку двери и с силой потянуть на себя. Этот голос заставил вздрогнуть и оглянуться в поисках его хозяина. Сделать это одновременно с тем, как к ещё звучащему в ушах голосу Нигана и играющей мелодии добавились сперва слабые хрипы, а после неведомая сила обрушилась на дверь со стороны кладовой, заставляя Карла сделать шаг назад, споткнуться и упасть на пол, покрытый старым ковром с длинным ворсом. «Я, конечно, оставил тут парочку сторожевых псов...» — запоздало пронеслись в сознании слова Дэрила, смешиваясь с рычанием повалившихся на Карла ходячих и со словами маминой колыбельной... — Да, эту песню мне пела мама, — повторил вслух Карл, будто бы продолжая прерванный разговор. И вместе с тем будто возвращая игру растворившихся и померкших из-за схватки с мертвецами образов в прежнюю колею. Сев на диван, Карл прикрыл глаза, будто надеясь, что если перед его взором не будет тел ходячих, лежащих на полу, заливающих ковёр своей гнилой кровью, то яркие образы снова вернуться. Те, где Ниган стоит напротив, говорит с ним, словно живой, словно с ним ничего не происходило. Словно с ними обоими ничего не произошло. — В детстве я боялся монстров. Кто мог подумать, что пройдёт совсем немного времени, и они станут реальнее некуда... — И кто бы мог подумать, что одному из них ты однажды устроишь побег, да? — Ты не монстр. Ты солнце, моё солнце, ты помнишь? — Крутых парней так называть не принято. — Наедине можно. — А знаешь, что ещё можно делать наедине?.. — Целоваться?.. — сказав это, Карл впервые не почувствовал приливающий к щекам жар. Наверное, всё дело было в том, что он слишком долго держал свои чувства и мысли взаперти. Слишком долго боялся и стеснялся их. Поэтому без зазрения совести говорил сейчас то, чего действительно отчаянно желал. Но Ниган, казалось, сегодня был настроен иначе. Подойдя к проигрывателю, он вернул иглу на место, и за лёгким потрескиванием снова послышалось начало знакомой с детства мелодии, а Ниган уже протягивал Карлу руку. — Только тссс... За это крутых парней также могут исключить из клуба. Улыбнувшись, Карл взял Нигана за руку, а уже в следующее мгновение был тесно к нему прижат, поэтому буквально слышал, как их сердца, которые теперь были так близко, стучали... грохотали сейчас в унисон музыке и в унисон друг другу. Карл поднял взгляд на Нигана и недолго думая сделал несмелую попытку его поцеловать, но Ниган, лишь усмехнувшись, резко его оттолкнул, при этом не отпуская, и прижал к себе спиной, при этом всё ещё поддерживая некую иллюзию танца. — Ты моё солнце... Моё единственное солнце... — пел Карлу на ухо хрипловатый голос любимого «монстра». Вокруг что-то падало, становясь жертвой их нелепого танца, от которого Карлу становилось жарче от движения к движению. И вот наконец Ниган его поцеловал в шею, заставив Карла судорожно выдохнуть. Стоя позади, Ниган сжимал Карла в объятии, сминал его кожу под футболкой, целуя его шею жадно, вожделенно, касаясь его кожи языком, прикусывая её зубами. — Ты моё солнце... — прошептал Ниган в последний раз, а после Карл снова ощутил на своей коже его губы, почувствовал, как Ниган оттягивает вниз футболку, как целует плечо, прикусывает кожу. Делая это в какой-то момент так сильно, что, не выдержав, Карл вскрикивает от этой боли: удивленно и обиженно, словно внезапно понимая, что оказался незваным гостем в собственном мире иллюзий. Видения растаяли, как и делали это всегда, превращая этот момент в тот самый, когда вся решимость что-либо делать бесследно исчезает, а её место занимает одно единственное желание лежать и больше никогда не подниматься. Да, в такие моменты цели-костыли, переходя на второй незначащий больше ничего план, больше не поддерживали. И, возможно, Карл бы так и уснул с мыслями о бессмысленности всех своих найденных причин жить дальше, но внезапно раздавшийся где-то недалеко в лесу выстрел не дал Карлу этого сделать, заставив вскочить на ноги.***
Лес, по которому Карл шёл сейчас туда, где прозвучал выстрел, не был густым, из-за чего хлопья снега без труда проникали сквозь его крону. Сверкая и переливаясь в свете неполной луны, эти снежные хлопья то тут, то там мелькали самыми разными образами, пока в одном из них Карл не узнал... Софию. Карл хотел было присмотреться получше, но образ, растаяв, возник уже в другом месте и с другим лицом. Сейчас среди деревьев, Карл был готов поклясться, он видел Гленна. С каждым шагом Карлу становилось не по себе от подобной игры воображения, но все его страхи тут же исчезли, как только следующий образ, который возник к нему совсем близко, оказался маминым. — У меня не получается... — сам не зная зачем произнёс Карл, будто это видение, пусть даже и принадлежавшее маме, способно было ему помочь, — Я старался быть сильным, но вот храбрым у меня не получилось. Один человек... Он погиб из-за моей трусости, из-за того, что я не нашёл в себе храбрости признать то, что чувствовал к нему... Я... — Люди ошибаются, — мамин голос звучал так по-родному знакомо, что Карл заставил себе прикрыть глаза и улыбнуться, слово желая насладиться и запомнить, сохранить это мгновение в памяти, — Но храбрость заключается и в том, чтобы признавать ошибки, чтобы постараться сделать так, чтобы их не повторили другие. — Хотя, сложи ты два и два чуточку по-раньше, я был бы ох как не против, пацан!.. Карл распахнул глаза и увидел по другую сторону от себя Нигана, на которого мама смотрела с укором. Во взгляде же самого Нигана не было ни обиды, ни злости, ни, тем более, обвинений: он сам привёл себя к такому исходу, и у него хватало признать эту ошибку. Карл иногда думал, было бы всё иначе, останься его мама в живых? Поддержала бы она его? Поняла бы? Разделила бы его боль? О, да, конечно, мама бы безумно обрадовалась, что её сын влюбился в серийного убийцу! Вечерами вы бы с ней сидели в твоей комнате, и она давала бы тебе советы насчёт жизни с человеком, годящимся тебе в отцы!.. Уже давно не слыша в себе этого язвительного голоса, Карла на мгновение остановился и улыбнулся. Только вот возразить своему мысленному собеседнику Карл не успел. А, возможно, всё дело было в том, как наверняка бы отметил этот самый голос: возразить Карлу было и нечего. Да, Карла не успели по-настоящему обеспокоить эти видения и голоса в голове, потому что спустя мгновение Карла взволновали уже голоса другие. Пока ещё два-едва доносившиеся, они подтверждали догадку Карла: стреляли у той самой хижины, которую однажды и явно нехотя показал ему Дэрил. И вот, наконец, спустя ещё несколько пройденных с максимальной осторожностью метров, Карл смог разглядеть лица обладателя каждого голоса. — Что случилось?? — Эта дрянь пыталась выхватить мой пистолет! — Скоро на выстрел придут все ходячие в округе, заканчивай с ней. — Нет-нет-нет! Зачем вы это делаете? Я на вашей стороне, на вашей!.. Но мольба стоявшей на коленях Арат потонула в нервном смехе державшей её на прицеле девушки, в которой Карл узнал одну из жительниц Оушенсайда — Синди. Так вот, кто похищает бывших спасителей! И теперь Карл не знал, как ему поступить: «амазонки» явно были настроены решительно, и поэтому отправляться за помощью в Александрию просто бессмысленно, как и бессмысленно, наверное, было бы самому вступать с ними в противостояние. Но, за неимением другого выхода, именно это Карл и собирался сделать. Но, не успев сделать и шага, Карл увидел, как с другой стороны леса на поляну внезапно вышли две фигуры, и голос одной из них вызвал у карла невольный вздох облегчения. — Опусти оружие. — Что здесь творится? Позади Дэрила, держащего в руках арбалет, стояла Мэгги, всем своим видом демонстрируя, что ответ им нужен немедленно. — Правосудие. Такой ответ вас устроит? Карл чувствовал, как молчание Дэрила и Мэгги сейчас не только истребляет в нём последние крохи той лёгкости, что они принесли своим появлением — Карл чувствовал, как вместе с напряжением, к нему постепенно приходит понимание: ни Дэрила, ни Мэгги не волнует судьба как Арат, так и спасителей в целом. И более того, они оба вполне могут поддержать такое «правосудие». — Именно ты подала нам всем пример, Мэгги! Ты казнила, повесила Грегори! Сделала это, потому что именно так и нужно поступать с такими... как она. — Дэрил... Дэрил, ты же знаешь, я с вами... Я одна из вас... Да, мне приходилось делать страшные вещи, но только чтобы выжить. — Ах, тебе приходилось... Замерев, Карл слушал историю деяний, за которые Арат действительно заслуживала смерти: она убивала, разрушала семьи, и за всё это действительно кто-то должен был заплатить. По всем неписанным законам этого нового мира Арат должна была понести наказание. Именно так Карл рассуждал ещё год назад. До того, как понял, что есть и совершенно другая истина, гласящая, что каждый не только способен измениться, но и заслуживает на это шанс. Ведь не у всех изначальным планом было стать в новой мире убийцами. И поэтому, видя, как молчание Мэгги и Дэрила уже практически приравнялось к согласию с возмездием, Карл сделал несколько шагов вперёд, оказываясь в поле зрения всех присутствующих. — Тебе не станет легче, если она умрёт. — Карл? Что ты здесь делаешь?? — Скажи им Мэгги: тебе не стало легче после того, как ты повесила Грегори. И прежде, чем Мэгги успела что-либо возразить, Карл продолжил. Хотя и следующие слова не только выдавали некую тайну девушки, но и причиняли ему самому боль. — Но, главное, тебе не стало легче после того, как мой отец убил Нигана. Я слышал твои слова. Его смерть ничего для тебя не изменила. Мэгги молчала, и Карл посмотрел на явно желающего что-либо возразить Дэрила: — Так поэтому ты не дал мне тогда проверить эту хижину? Ты знал, что Арат всё время была здесь?? — Не Арат. Тогда здесь был Джастин. Не веря своим ушам, Карл решил опустить вопрос, почему Дэрил сразу не сообщил отцу о том, что происходит, и сосредоточился на том единственном, что действительно сейчас имело значение: на спасении Арат, чья жизнь всё ещё была на волоске. — Вы должны отпустить её. — Почему? Карл, скажи, почему, почему они должны оставить её в живых? Почему мы должны помешать этому? — Потому что этого хотел бы Ниган... — Да, кому какое дело до того, чего хотел этот ублюдок? — И потому что мне есть до этого дело. Даже в сумерках Карл видел на лицах присутствующих скептицизм и недовольство: несмотря на всё, через что он прошёл (причём прошёл с Дэрилом и Мэгги!), на него по-прежнему смотрели, как на ребёнка. Ребёнка, для которого Ниган и его спасение было своеобразной временной прихотью, которой впору было уже исчезнуть. — Но мои слова ведь ничего не значат, да? Как ничего и не значили мои просьбы дать объяснить побег Нигана, пощадить его или хотя бы дать мне похоронить его тело, не отдавать его на съедение мертвецам? Да, можете не отвечать: я знаю, что любые мои слова – пустой звук. Знаю, что по вашему, я ничего не понимаю, а мои чувства к Нигану – да, у меня были к нему чувства, вы не ослышались, – такие же ненастоящие, как и мольбы Арат пощадить её, как и её слова о том, что она изменилась. Пусть так. А последняя просьба приговорённого для вас что-то значит? — Не думаю, что она заслужила такое право... — первым найдясь что ответить, хрипло проговорил Дэрил.***
«...Знаешь, какое-то время так я и думал: мне было даже приятно винить во всём тебя, пап. Было даже приятно испытывать гнев именно по отношению к тебе. За то, что перестал прислушиваться, перестал верить мне. За то, что убил Нигана, за то, что не понял меня и моих чувств к этому человеку. Вот только суть в том, что я и сам не пытался тебе ничего объяснить, потому что и сам ещё не понимал того, что творится у меня внутри. Твоё решение казнить этого человека, твой роковой выстрел — именно они смогли открыть мне глаза на правду, которую я не хотел признавать. Ты поторопился, а я долго медлил. Всё дело во времени, оно всегда работает против нас, и особенно это становится заметно в моменты, когда не хватает нескольких минут. В моменты, когда жить осталось несколько часов...» Не всем легко принимать поражение. А именно им Сидни с подругами и считали дарованную для Арат свободу. В Александрию девушки идти отказались. Карл знал, что им потребуется время для того, чтобы принять важность необходимости прощать. Да, всё дело было во времени. И Карлу лишь оставалось надеяться, что своим поступком он, Мэгги и Дэрил не разрушили межобщинные связи. Ведь живые должны держаться вместе, должны быть на одной стороне. Мысли Карла прервал шелест приблизившихся шагов, а после — взволнованный, тихий голос: — Спасибо тебе. И... мне жаль… — словно прежде никогда не высказывая слов поддержки или сожаления, Арат замолчала, оборвав фразу, но Карл и так всё понял. Да, ему тоже жаль. Жаль, что он не успел ничего предпринять, жаль, что всё закончилось, едва успев начаться, жаль, что смысл был найден слишком поздно. — Ниган бы сейчас точно сказал нечто саркастичное: он не любил, когда люди раскисают. — О, тут ты прав: что-что, а поднять боевой дух он умел… — Карл не мог не заметить, с какой горечью были произнесены эти слова, даже несмотря на явное желание «не раскисать», следуя совету Нигана. Наступило молчание, прерываемое лишь хрустом замёршей под ногами листвы и негромкими голосами Дэрила и Мэгги, идущих позади. Карл догадывался, о чём они сейчас говорят, или скорее — спорят, но не хотел начинать минувший разговор заново, давая им самим принять случившееся и смириться с уже принятым решением. — Он часто говорил о тебе. — Потому что хотел завербовать меня, — Карл уже давно так не считал, как и не хотел думать об этом ещё тогда, но он не нашёлся, что ответить. Ему просто хотелось услышать продолжение этих слов. И Арат, словно, догадываясь об этом желании, продолжила. — Он уважал тебя, даже, казалось, гордился тобой и, готова поспорить, именно в эти минуты, слыша, как в его голосе появляется нечто особенное... В эти минуты каждый, кто был рядом, ощущал исходящую от него силу. Но она никак не была связана со страхом наказания или его авторитетом. Его разговоры о тебе будто доказывали всем нам, что действительно можно стать к нему ближе. А это знание было, хоть и опасно для него самого, но очень важно для некоторых из нас. Тех, кто верил в него и в то, что он делает. И лишь через несколько минут Карл понял, что Арат говорила это не ради него, а по той причине, что Ниган в те минуты казался ей другим — в моменты, когда говорил об одноглазом александрийском мальчишке — и Арат просто нравилось помнить своего лидера именно таким. — Ты скучаешь по нему? — Постоянно. — Я тоже.***
По пути домой Карл готовил для отца оправдательную речь: если он уже нашёл в его комнате, как оказалось, не вполне прощальное письмо. С запоздалой горечью Карл подумал, что он выбрал не самый лучший день для того, чтобы уйти. Подумать только, какое сильное влияние могут оказать всего несколько произошедших событий! Особенно в этом мире, где уже не просто чему-либо удивиться. И теперь желание побыть одному и повариться в собственных мыслях казались Карлу какой-то неразумной блажью. Да, не следовало ему уходить. Особенно сегодня — в день, когда отец с таким трудом и энтузиазмом собрал всех, сделав попытку устроить для жителей общин праздник. Попросив Дэрила, Мэгги и пришедшую вместе с ними Арат ничего не говорить отцу хотя бы до окончания вечера, чтобы не портить ему настроение, Карл, чувствовал радость, оказавшись в том месте, которое действительно мог называть домом... — Помнишь, ты рассказывал мне о своей матери? — внезапно даже для самого себя, Карл обратился к сидящему рядом Дэрилу. Они пришли как раз к моменту разжигания костра. Большой двор был наполнен людьми: смеющимися, выпивающими, даже танцующими. Но почти все, кто был дорог Карлу, сидел сейчас в едином кругу. И Карл не знал, что на него нашло, но сидя сейчас среди всех людей, с кем он прошёл весь свой жизненный путь бок о бок... Карлу впервые за всё время с момента смерти Нигана захотелось попытаться высказать то, что было у него на душе. — Ты говорил, что самым страшным было то, что её будто стёрли начисто, что ничего не осталось. А люди говорили тебе, что так будет лучше. Тебе казалось, что это сон... — Помню, но... — Я видел, как вы тащили его тело за ворота, — все, кто был рядом, замерли, — Я слышал, как ходячие не оставляют ничего от человека, который... которого я... — Карл запнулся на мгновение, сглатывая ком в горле, — Да, вы хотели как лучше и не стали тогда ждать... «Мы казним его на рассвете», — болью отдалось в груди. — Но так не было лучше, Дэрил. Не было. И это был не сон, — не в силах больше сидеть под пристальными взглядами, один из которых принадлежал отцу, Карл поднялся и зашагал к дому. Говорить о чувствах оказалось не так просто, как он думал. Карл слышал, как отец хотел подняться и пойти следом, но голос Мэгги его остановил: «Ему нужно немного побыть одному». И от какого-то едва различимого понимания, прозвучавшего в её голосе, Карл ощутил то, чего так хотел ещё в момент, когда тело Нигана лежало на земле — поддержку.***
Оказавшись в своей комнате, Карл с облегчением увидел нетронутое письмо, адресованное отцу: теперь у него был шанс написать его иначе. Ведь нужные слова появились только сейчас. И были они уже не только для одного отца. — А последняя просьба приговорённого для вас что-то значит? — Не думаю, что она заслужила такое право. — А я не о ней сейчас говорю. Во взгляде каждого из присутствующий, даже включая стоявшую на коленях Арат, Карл видел непонимание и готовность начать спорить, возражать на любое из слов, что Карл мог бы сейчас произнести. Вот только Карл не стал больше ничего говорить. Отвернув ворот рубашки, он просто оголил плечо, на бледной коже которого кровоточил уродливый и смертельный укус... ...Так и не выключив заевший на одной спирали проигрыватель, Карл лёг на диван, совершенно сбитый с толку таким внезапным вмешательством ходячих в его придуманный и идеальный мир. При этом совершенно не замечая, как по щекам текут слезы, а из рваной раны на плече — горячая кровь... «Я оставил тут парочку сторожевых псов, если кто-то вздумает сунуться»... — Да, эту песню мне пела мама, — удивляясь тому, как ровно звучит его голос, повторил Карл, будто бы продолжая прерванный разговор. Хотя всё существо хотело одновременно кричать, но, вместе с тем, будто пыталось вернуть игру растворившихся и померкших из-за роковой схватки с мертвецами образов в прежнюю колею. Хотя пульсирующий и обжигающий болью укус говорил об обратном: как прежде уже не будет. Потому что не будет больше ничего... Карл бросил взгляд в сторону кроватки своей сестры, у которой непременно должна быть более счастливая жизнь. Но, к сожалению, всё, что он может для этого сделать — это послужить не самым лучшим примером выживания и сказать нечто, способное дать Джудит надежду, что даже в таком мире можно быть счастливым. «Дорогая Джудит, не знаю, каким тебя найдёт это письмо. Прочтёт ли тебе его отец? Единожды или будет читать его каждый день, желая сохранить в твоём сердце память обо мне — твоём старшем брате, с которым тебе так и не довелось толком познакомиться. Не знаю, какие мысли будут посещать тебя при моём упоминании. Сумел ли я за то недолгое время, что мы провели вместе, оставить в твоём сердце о себе хоть какие-то яркие пятна, с которыми у тебя мог бы ассоциировать мой образ? Да, я всего этого не знаю. Но могу лишь сказать, какой образ тебя, дорогая сестрёнка, поселился в моём сердце. Сделав это с того самого момента, как я дал тебе имя, с того самого момента, как сперва был уверен, что потерял тебя навсегда, а потом внезапно нашёл... » На какое-то мгновение все написанные слова расплылись, а вслед за ними потеряли свои привычные очертания и стены комнаты, но уже в следующий миг всё вернулось на свои места. Из кроватки раздалось хныканье: словно почувствовав, что речь сейчас идёт о ней, Джудит проснулась. Отложив ручку и поднявшись из-за стола, Карл подошёл к кроватке своей сестры и, взявшись за деревянные бортики, начал легонько качать колыбель, ощущая, как с языка так и просятся слова песни, которой словно красной нитью были соединены одни из самых памятных событий в его жизни: его счастливое детство, появление ходячих, Ниган и всё, что с этим человеком связано, его сестра и его такая нелепая смерть — всё это словно было окутано лишь одной мелодией и одними словами. — Ты моё солнце… Единственное солнце… Приносишь мне счастье… Когда небо в тучах… Когда Джудит снова засопела, Карл с улыбкой смотрел на неё ещё несколько секунд, словно зачем-то пытаясь сохранить лицо сестры в памяти. Будто на тот свет можно было брать с собой багаж. Лицо Джудит было непривычно нахмуренным, словно она всё-всё понимала, а светлые волосы — разбросаны по подушке... Самое настоящее солнце. Снова сев за стол и продолжив писать, Карл даже не заметил промелькнувшую мысль: Джудит сейчас была во дворе с родителями. «...Ещё будучи совсем маленькой, ты уже стала для нас всех самым настоящим рассветом, ради которого мы просыпались ежедневно, ради которого готовы были бороться и не сдаваться. И ты, дорогая сестрёнка — то самое будущее, ради которого теперь должен жить дальше, после моей смерти, наш отец. Обещай, что останешься для него тем самым рассветом, тем самым солнцем, которое будет помогать ему шагать изо дня в день. Наша мама сказала мне кое-что, прежде чем умереть, и теперь я передаю эти слова тебе: будь сильной, будь храброй, завоюй этот мир и не дай ему погасить в тебе свет. И помни, что я люблю тебя. Твой старший брат, Карл». При словах о смерти, тело отозвалось острой болью, словно напоминая о том, что она уже близко. Карл знал, что пора пойти на улицу и рассказать о случившемся, прежде всего — отцу. Вот только, не успев даже понять, куда он направляется, Карл через несколько минут стоял у могилы Нигана. Карл смотрел на камень, наполовину врытый им тогда в землю, и чувствовал боль. В итоге именно это чувство и вышло победителем в этой истории. Потому что никуда и не исчезало, а преданно ждало в глубинах души, словно сторожевой пёс, готовый в любой момент сделать то единственное, что умеет — не впускать в сердце больше ничего и никого. Карл и сам не понял, в какой момент он оказался на коленях, а его пальцы снова и снова зарывались в холодную промёрзшую землю. Делали это до изнеможения, делали это до тех пор, пока конец не коснулись такой знакомой кожаной куртки, извлечь из под земли которую казалось сейчас самым важным, будто это означало бы достать оттуда Нигана, живого и невредимого. Где-то на краю сознания всё ещё маяком горели мысли о необходимости вернуться к костру, рассказать о произошедшем, но этот маяк становился всё тусклее и тусклее по мере того, как ярче и живее становились другие образы. От которых в какой-то момент даже закружилась голова, и потеряв равновесие, Карл упал. Теряя сознание и падая на землю, Карл до самого последнего момента искал глазами Нигана, который непременно должен был вот-вот появиться и вмешаться, спасти его. Но желанного силуэта нигде не было. Ударяясь щекой о землю, прежде чем провалиться во тьму, Карл лишь успел заметить в свете фонарей опускающиеся на дорогу хлопья снега...***
— Рик! Рик… Там Карл. Он в подвале... Разговаривает сам с собой, но, мне кажется, ему мерещится Ниган...***
— Что здесь происходит? Мэгги и Дэрил расступились, чтобы в углу камеры Рик смог увидеть своего сына. — Может, стоит съездить за доктором? Может, он сможет как-то… — Та хижина в лесу, Рик, он там… Там он показал нам укус. Его укусили в том доме в лесу... Я показал ему это место, когда взял с собой на вылазку... Рик, это моя вина. — Не хочу пока об этом ничего слышать. Я просто... Я просто хочу, чтобы мой сын пришёл в себя. — Хорошо… Но тебе надо что-то решать.***
Первый снег наполнял воздух ожиданием — тем самым, что заставляет, потеряв счёт времени, смотреть вдаль на заходящее за горизонт солнце, словно в немом ожидании его скорейшего возвращения. Рик в очередной раз опустил взгляд на исписанный лист бумаги в своих руках и с трудом проглотил ком в горле, подумав о Карле. И о Нигане. Сейчас Рик ненавидел этого человека больше, чем когда-либо, и ничего не мог с собой поделать. Ниган отнял у него сына. И теперь Рик мог лишь надеяться, что дом, который ему удалось создать в этом месте, хоть ненадолго приведёт Карла обратно; хотя бы ненадолго вырвет из мира, в котором где-то сейчас находился его сын. Мысли в голове Рика проносились одна за другой, пока не привели к одной единственной. Наверное, действительно всё дело в прощении, и только оно способно позволить избавиться от неподъёмного чувства пустоты и боли в сердце. И именно сейчас Рику было нужно это как никогда: сказать сыну о своём сожалении, получить от самого дорогого человека прощение. Неоднократно прочитанные строчки снова начали расплываться, и Рик оторвал от письма взгляд, устремив куда-то в даль и стараясь не обращать внимание на неприятное чувство, сдавливающее грудную клетку. «Я на тебя рассчитывал!.. Я готов был следовать за тобой куда угодно! Ты был моим... лидером!» — Рик понимал, что Карл бредит, что его сын находится сейчас где-то очень далеко от реальности, но эти слова заставили огромное чувство вины встать в горле комом. Рик опустил взгляд и уставился на револьвер так, словно он не помнил, как оружие оказалось в его руках. Рик поднёс холодное дуло к виску и, секунду помедлив, будто снова что-то для себя решая, вытер тыльной стороной выступивший пот и направился в сторону подвала. Дэрил молча ждал его у лестницы. — Рик, ты как?.. Уверен, что сделаешь это? Я мог бы… — Нет. Вернувшись в подвал, Рик думал о том, что он сам смог однажды выбрать реальность вместо иллюзий, которую «подарило» ему временное помутнение рассудка. Но Рик понимал и другое: не всегда мы можем выбирать место, где нам находится. Бывает, требуется сделать нечто такое, что способно будет стать необходимой рукой помощи. — Карл, ты меня слышишь?? Карл?.. Рик не знал, сколько уже прошло времени. От мгновения до бесконечности? Карл ему не отвечал. Нет, его сын то и дело говорил что-то, иногда кричал, но в какой-то момент Рик понял, что всё это предназначается вовсе не ему. Не ему, сидящему сейчас здесь на коленях, рядом, но в то же время так бесконечно далеко. — Карл?.. Карл, ты меня слышишь? Ты меня слышишь? — Пацан, ты меня слышишь? И Карл действительно теперь слышал этот хрипловатый голос. Карл видел протянутую ему руку стоящего рядом Нигана, в глазах которого отчего-то на самом их дне виднелась горечь. Карл чувствовал Нигана: прикосновение его пальцев, сжавших запястье, чтобы помочь подняться, чувствовал на себе взгляд этого человека: на своих плечах, шее, лице, губах; Карл чувствовал крепкое объятие, в которое Ниган казалось впервые сейчас вложил все свои чувства, которые никогда не озвучит, которые никогда не станут чем-то большим. Да, Карл чувствовал, видел и слышал. Вот только в этот же момент он услышал и нечто другое. Ответа так и не последовало — лишь слабые, становящиеся всё тише вдохи и выдохи и, будто песочные часы, они отсчитывали время. Делали это до того самого момента, пока не упала самая последняя песчинка. И в последний раз позвав Карла по имени, Рик поднёс к виску своего сына револьвер. Тело Карла слегка вздрогнуло, и Рик понятия не имел, что где-то в ином мире его сын сейчас проснулся будто от страшного кошмара, что звавший его по имени голос казался голосом Нигана. Только на этот раз он был настоящим. Таким же, как и протянутая им рука... Звук выстрела в этом мире тоже был слышен, но только он был подобен искре, одновременно напоминающей о том, что всё это нереально и в то же время гласящем, что теперь Карл может находиться в этой придуманной реальности всегда. Звук выстрела был подобен вспышке, на долю секунды возвращая к событиям, где такой же выстрел забрал жизнь у самого дорогого человека, а уже в следующее мгновение открывшей взору новый прекрасный мир. Болезненные ощущения длились короткий миг, и были похожи на быстрый пересказ не самой счастливой истории о самой неправильной и болезненной любви, которую только мог почувствовать когда-либо Карл. А потом наступила тьма, жирной точкой отбирая одно за другим: способность слышать, видеть и чувствовать хоть что-то. И боль, и любовь, и радость — в этой тьме наконец всё стало единым, стало ничем и одновременно частью чего-то большего. Но, прежде чем тьма полностью поглотила всё, Карл услышал слова, услышал знакомую мелодию, напеваемую родным голосом, и каждое слово этой песни будто желало напомнить о солнце, прежде чем оно померкнет, о том самом солнце, ради которого каждый человек находит в себе силы идти дальше — ступать в новый день так, будто за ним — каждым из таких дней — сокрыт тот самый смысл... — Ты мое солнце, мое единственное солнце, Карл... Ты делал меня счастливым, когда небеса были пасмурными, ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя... Пожалуйста, не отнимай у меня солнце. ...смысл жить в этом новом страшном, но не безнадёжном мире.***
«...Я люблю Нигана, пап. Но мне даже сейчас сложно тебе в этом признаваться. Так странно... Мир разрушен, мир населён жуткими тварями, от укуса одного из которых я теперь умираю, а главной проблемой по прежнему остается непонимание между детьми и родителями, сложность разговоров о чувствах... Я просто хочу, чтоб ты знал, пап: спускаясь однажды по ступеням вниз, в подвал, я ещё не догадывался ни о последствиях своих визитов, ни, тем более, о чувствах — я просто хотел помочь Нигану стать лучше, потому что это было правильно. Я принимал и понимал свои чувства к нему так долго... И лишь теперь я знаю почему. Я заранее знал, что никогда не получу одобрения на эти чувства. Видимо, даже детям апокалипсиса одобрение родителей нужно так сильно, что... Поэтому мне и потребовалось столько времени. А потом было уже слишком поздно. И я не виню тебя. И более того, если ты сам себя в чём-то винишь — я прощаю. Ведь ты просто хотел поступать правильно. Но хочу научить смотреть на вещи иначе. Ведь это странно: весь мир изменился, а запреты на любовь — те же. Но так не должно быть, пап. Поэтому не повторяй эту ошибку с Джудит. Не запрещай ей чувствовать. Чтобы, когда любовь проснётся и в её сердце, она не сомневалась; чтобы боролась за свою любовь до конца. Подари Джудит те поддержку и понимание, каких не успел подарить мне. Пусть Джудит никогда не придётся волноваться о правильности своих чувств и о возможной твоей реакции на них. Пусть, когда Джудит встретит того самого человека, она не будет ни о чём гадать — она будет знать. С любовью, Карл».
