Шерлок Холмс. Сериал от Губернатора Содома. 2 серия: Дело о Ромео и Джульетте

Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мэри умерла. Мне незачем жить. Я не хочу. И я не понимаю «зачем?» Я знал о болезни Мэри с первого дня нашего знакомства: слишком ал румянец на щеках, слишком ярко блестят глаза, слишком хрупкая… Всё слишком. Но её глаза горели для меня, щеки начинали пылать, едва я трогал ручку дверного молотка их дома, а робкие тонкие руки порхали возле моих плеч и груди, всё стараясь снять с пиджака невидимую пылинку. И я подумал… Вернее, я не думал. Я чувствовал, что смогу, что я просто обязан сделать счастливой эту девушку. Даже Холмс подталкивал меня к женитьбе. Он одобрял Мэри. Он не говорил мне этого напрямую, но его голос и лицо теплели, когда он упоминал в разговоре со мною Мэри. Однажды он даже назвал её «эта девочка». Моя милая, чуткая девочка. Жизнь не угасла на её лице, когда она узнала свой диагноз: — Ну, что ж за всё в жизни нужно платить, Джон. Зато у меня есть ты. И ты тот человек, о котором я мечтала. Мужчины по большей части пугали меня. К тебе первому я почувствовала доверие. — А я влюбился в тебя с первого взгляда. И я не лукавил. Я любил Мери. Ни одну женщину я не любил так сильно, как Мэри. И вот теперь я окончательно один. Моя литературная деятельность… Моя врачебная практика… Я думал, они играют важную роль в моей жизни. Оказалось, что это – неправда. На самом деле я писал свои рассказы для двух-трёх человек. Для четверых, на самом деле. Двоих из них теперь не было в живых… А у Майкрофта Холмса и миссис Хадсон было своё горе. В какой-то момент мне ужасно хотелось собственноручно доломать свою рушащуюся жизнь. Чтобы не осталось следа на земле от неудачника доктора Джона Ватсона. Пусть мы с Холмсом и Мэри тоже останемся персонажами моих рассказов, призраками с бумажных страниц. Мы будем существовать, пока будут целы эти страницы. А то, из чего они выросли, эти истории — наша жизнь не имеет никакого значения. Об этом приятно порой думать. Мысли о самоубийстве щекочут нервы и одновременно успокаивают. Кажется, есть выход из любой ситуации. Но я не торопился. Не все истории о Холмсе были рассказаны. После смерти Мэри во мне произошёл переворот: теперь я адресовал эти истории не просто каким-то людям. Я адресовал их Холмсу и Мэри. На небеса… Погружаясь в воспоминания, я был счастлив, и моя реальная жизнь отходила на второй план. Однажды, в середине марта 1894 года я прочитал в газете статью о двух юных самоубийцах – настоящих Ромео и Джульетте наших дней. Впрочем, перечитав статью ещё раз, я заметил некоторые странные детали. Молодой человек, семнадцати лет от роду, происходил из бедной итальянской семьи и служил коридорным в одном из Лондонских отелей. Его звали Джузеппе Ромарио. Девушка была старше его на восемь лет, и совсем не блистала красотой. Она скорее относилась к тому типу, что называют у нас «старыми девами». С фотографий смотрели на меня очень разные по интеллекту и по темпераменту, лица: живое и красивое, но простоватое лицо юного итальянца и унылое, слегка одутловатое лицо девушки, с близко посаженными, небольшими умными глазками, впрочем, увенчанное короной из толстой косы. Семейство девушки было не знатным, но вполне зажиточным. Осталось тайной, где и когда познакомились молодые люди. Как вообще могли пересечься их пути. Сколько времени длился их роман, и отчего влюблённые вдруг решили покончить с собой именно сейчас? Тем более в таком странном месте: они сбросились с крыши отеля, в котором работал молодой человек. В общем, случай заинтриговал меня. И не только своей криминальной составляющей, но и мелодраматической. Я почувствовал, какой глубокий и многогранный конфликт заключён в этой истории, и захотел узнать подробности. Я не стал узнавать адрес юноши через управление отеля. За пару шиллингов мне его сообщил официант из буфета, куда я зашёл выпить кофе. Признаться, заручиться его доверием оказалось непросто. Он, так же как и погибший – был итальянцем и наотрез отказался разговаривать со мною о чём-то кроме заказа. И лишь сообщение о том, что я собираюсь пожертвовать несчастной матери самоубийцы небольшую сумму денег, развязало ему язык. Благодаря нашим с Холмсом многочисленным прогулкам по закоулкам Лондона, я знал этот великий город достаточно хорошо, как с фасада, так и с задворок. А семья итальянских эмигрантов жила именно на задворках. Дверь мне открыл мальчик лет тринадцати, какое-то время смотрел на меня, потом скривился и плюнул мне под ноги. От изумления я не мог произнести ни слова. Но в это время в дверях показалась женщина лет сорока, высокая, ещё достаточно красивая, одетая в чёрное платье и с чёрной кружевной шалью на плечах. — Простите, сеньор, мой сын растёт без отца. Он боится чужих людей. — Здравствуйте мадам! Я прочитал в газете о вашем другом сыне, Джузеппе, и хотел бы выразить вам сочувствие. Не подумайте, что это какое-то чудачество. Я — писатель. Если бы вы немного рассказали о своём сыне и его невесте, я бы написал рассказ или даже повесть, с изменёнными именами, конечно же. Половина гонорара – ваша. Итальянка, вопреки моим опасениям не протестовала. Напротив, она очень внимательно слушала меня. — Тут нечего рассказывать сеньор, наша семья очень бедна… — Вот… десять, нет, лучше двадцать шиллингов аванса, прошу вас… — Благодарю, сеньор! — женщина быстрым движением спрятала деньги. — Прошу вас, заходите. Меня провели в крошечную гостиную, которая, очевидно являлась гордостью хозяйки. Над погасшим камином висело большое, очевидно дорогое, но уже весьма облупившееся зеркало. Возле камина стояли два кресла, покрытые пёстрыми вязаными пледами. На маленьком столике в углу стояла ваза со свежими полевыми цветами. На окнах красовались ветхие бархатные шторы. Я подумал, что раньше они, должно быть, висели в одном из номеров отеля, в котором служил Джузеппе. Хозяйка села в кресло, а мне предложила стул. — Что бы вы хотели узнать? — Расскажите немного о Джузеппе. — Что ж… Отец Джузеппе был англичанином. Он ходил на торговом судне, перевозившем товары из Каира и Константинополя в Лондон и Ливерпуль. Мы познакомились в скобяной лавке, где я помогала своему отцу, и куда мой будущий муж зашёл, чтобы купить новый нож. Джузеппе родился уже в Англии. Уже в четыре года он болтал и по-итальянски и по-английски. Все соседи говорили мне, что он сможет выбиться в люди. Он был очень красивым. Женщина достала платок и промокнула уголки глаз. — До недавнего времени мы не знали, что у него есть невеста. Они скрывали свои отношения. Мисс Глория родилась в богатой семье. У бедного Джузеппе не было никаких шансов. К тому же брат мисс Глории узнал об их отношениях и он…он… — Женщина всхлипнула и залилась слезами. — Он угрожал вашему сыну? Итальянка постаралась взять себя в руки. — Он подстерёг Джузеппе возле отеля и сказал, что если он узнает о том, что сестра встречается с ним, он его убьёт! Слезы снова полились рекой из глаз осиротевшей матери. — Вы хотите сказать, что брат мисс Глории мог спровоцировать их самоубийство? — Бедняжка Глория так любила Джузеппе. Она ведь не красавица, если вы видели фото в газете. Но у неё была такая добрая душа. Мой Джузеппе не гнался за привлекательной внешностью, он ведь сам был очень красив. Дети у них были бы чудесные. И женщина снова зарыдала. От волнения у меня пересохло в горле. — Он должен ответить за свои угрозы, — пробормотал я. Женщина перестала рыдать. — Нет, нет, это ужасный человек, брат мисс Глории. Вам лучше с ним не связываться! *** Разговор с бедной женщиной живо мне напомнил о моих потерях. Но у неё, по крайней мере, остался второй сын. У меня же не осталось никого. Я знаю множество людей, которые обожают одиночество, берегут свою личную свободу, а многочисленные друзья и родственники не дают им прохода. Я совсем не из их числа — ненавижу одиночество. Мне нужен кто-то, к кому я мог просто возвращаться по вечерам. Просто друг, просто жена. И вот даже этой малости я был лишён. Судьба будто испытывала меня. Зачем ей это? Какой в этом смысл? Над Лондоном сгущались сумерки, а я проходил через не самый неблагополучный квартал города. — Сэр, не хотите развлечься, всего десять шиллингов! Я обернулся на прозвучавший голосок, который показался мне почти детским. Действительно, невысокой хорошенькой девочке, с ярко накрашенными губами было не больше пятнадцати-шестнадцати лет. — Нет, нет! Стой, вот, впрочем, возьми полшиллинга, — я вытащил из кармана монетку и протянул ей. — Я не какая-нибудь нищая, — фыркнула она, но монету взяла. — А может всё-таки, приласкаете девушку, милый господин? У меня есть своя комната. Чистенькая! Я ускорил шаг. Вслед мне полетел заливистый смех. Сегодня я проведу вечер дома. Остро заточенные карандаши и листы бумаги будут моей компанией. *** Приняв с утра трёх постоянных пациентов, и навестив женщину, больную туберкулёзом, я решил, что могу продолжить своё писательское расследование. Впрочем, что-то мне подсказывало, что в деле с Лондонскими Ромео и Джульеттой не обошлось без криминала. Брат девушки, очевидно, был бессердечным подонком, раз отказал своей бедной сестре во всякой надежде на женское счастье. Фамилии девушки в газете не было, а мать Джузеппе, её не знала. У меня было два пути, чтобы узнать её имя — морг, где у меня были давние знакомства и редакция газеты, которая опубликовала статью о самоубийствах. Я выбрал морг, там у меня было больше знакомых, как бы двусмысленно это не звучало. В морге дежурил Андерсон. Я его хорошо знал: раньше он работал судебным медиком в Скотланд-Ярде, но за пьянство его оттуда выгнали. Впрочем, это был неплохой малый, глуповатый, но вполне надёжный. — Доктор Ватсон! Какими судьбами! — Андерсон снова был навеселе. Впрочем, теперь, когда он работал в морге, это мало кого волновало. Я признался, что пишу рассказ о двух юных самоубийцах. — Да, да, — я вскрывал обоих, — Андерсон потянулся было к шкафчику, где у него, вероятно, была спрятана бутылка, но отдёрнул руку. — Только тела уже забрали. — А вы не могли бы сказать, как фамилия девушки? Я не собираюсь надоедать её родственникам, или что-то в этом роде. Просто хочу посмотреть как она жила. Андерсон взял со стойки книгу регистрации. — Смотрите за вчерашний день, а мне нужно срочно вскрыть ещё одного самоубийцу. Пролистав книгу, я нашёл нужную мне запись. Фамилия девушки была — Эдварсон. Ливерпул-стрит 24. Я заметил, что в книгу были вложены копии заключений о вскрытии. Почерк у Андерсона был отвратительный, но дело своё он знал, все травмы и ушибы, полученные при падении, были описаны очень подробно. Он упомянул так же о синяках на запястьях девушки. — Андерсон, а отчего у девушки на запястьях были синяки? — Наверное, парень схватил её, когда они собрались прыгать. Может, она не очень-то хотела? — Если бы он схватил её за руку, стоя к ней лицом, или рядом, у неё были бы синяки на левой руке. А тут написано, что синяки на правой. — Может, парень был левша. — Да, может быть… Может быть. Надо бы спросить у его матери. — О, да вы целое расследование предприняли, доктор Ватсон? Скучаете, наверное, без мистера Холмса. Андерсон был не тем человеком, с кем бы мне хотелось говорить о Холмсе, но игнорировать его у меня тоже не было причин. Он ещё мог пригодиться. — Скучаю. Очень скучаю. — Ничего, какие ваши годы, найдёте ещё себе друга. — Что, простите? — Я хочу сказать, может, вам объявление подать, что ищете место помощника у частного детектива? — Андерсон, что за странные мысли? Мистер Холмс был уникальным, великим человеком! Разве кто-нибудь может с ним сравниться? — Ну, это вы загнули про гениальность. — Андерсон вытер руки полотенцем, и потянулся к шкафчику. Вытащил оттуда бутылку, откупорил пробку и сделал несколько глотков. — Извините, доктор! Вот вчера ко мне приходил один сыщик, интересовался убитым в порту мужчиной. Так вот, тоже очень умный. Почти такой же умный, как Шерлок Холмс или даже умнее. — Вы несёте чушь, Андерсон! — И вовсе даже не чушь! — обиделся Андерсон. Он даже похож немного на Холмса. Глаза у него, такие… как буравчики. И одет… ботинки… хорошо одет. Человек из высшего общества. — Он не представился? — Нет. — Андерсон опустил глаза, и я понял, что вчерашний незнакомец дал ему взятку. То-то виски у него сегодня хорошего сорта. — Да, и голос у него очень похож на мистера Холмса. Я слегка… задремал, а он вошёл и поздоровался. Так меня холодный пот пробрал, подумал, что это мистер Холмс заглянул по своему обыкновению. А он-то давно покойник... Моё сердце перевернулось. — Он весь седой, с курносым носом, и скрюченный такой? — Нет, не седой. Рыжий. Высокий, и с очень длинным носом. У меня не было никаких сомнений, что Андерсона посетил ни кто иной, как Майкрофт Холмс. Но что ему понадобилось в морге? — А какой труп его интересовал? — Да вон тот, под простыней, — Андерсон кивнул в угол. — Позволите мне посмотреть? — Поберегите нервы, доктор, у покойника нет лица. Но у меня нервов давно уже не было. Затерялись где-то между Кандагаром и Лондоном. Вместо лица у покойника было кровавое месиво. Всё его тело было покрыто синяками и ссадинами. — Убит и ограблен, — прокомментировал Андерсон. — Даже обувь стащили. — На рабочего он не похож, скорее клерк: руки чистые, явно не знающие тяжёлого труда. Есть чернильные пятна… — Три вида чернильных пятен. — Откуда вы… Ах да, вчерашний незнакомец. А что он ещё сказал? — Сказал, что этот человек владел небольшой лавкой, торгующей письменными принадлежностями. — Это правда? Как его зовут? — Джон Доу. — Понятно, значит, проверить нельзя. А зачем он понадобился этому господину? Андерсон почесал затылок: — Сегодня весь день об этом думаю, и ничего придумать не могу. — Ну, я пойду, спасибо, Андерсон! — Заходите ещё, доктор Ватсон, — хрипло рассмеялся патологоанатом. *** Разговор с Андерсоном не шёл у меня из головы. Неужели, действительно Майкрофт Холмс посещал морг? Или я специально подгоняю приметы одного человека под другого? Просто потому, что размышляя о старшем брате, я могу снова и снова вспоминать младшего? Это надо было прекратить. И я постарался выкинуть непонятный случай из головы. Моим делом на данный момент было самоубийство влюбленных! Но внезапно оно как-то отошло на второй план. Проклятый Андерсон, несчастный пьяница с длинным языком! Почему вдруг твоя дурацкая болтовня дала мне… надежду? Надежду на неизвестно что.