Шерлок Холмс. Сериал от Губернатора Содома. 2 серия: Дело о Ромео и Джульетте

Дни шли за днями, а моя история про двух влюбленных так и лежала начатой и не продолженной. Нельзя сказать, что я к ней остыл. Но вдруг возникшее почтение к молодым людям, покончившим с собой, удерживало меня от того, чтобы продолжать ворошить подробности их частной жизни. Как-то это было мелко перед лицом великого чувства Любви. И лишь неотчётливая тревога, касающаяся зловещей фигуры брата бедной Глории, погнала меня на Ливерпул-стрит. Дом, в котором жила Глория Эдвардсон ничем не отличался от других солидных домов на этой улице. Её семья, как я узнал у консьержа, занимала весь третий этаж строения. Больше ничего от отставного вояки не удалось добиться. Должно быть, полчища репортёров побывавших тут до меня, сделали и без того неразговорчивого консьержа весьма суровым. Я стоял перед парадным, изобретая способы разузнать что-то о Глории, как по широкой винтовой лестнице спустился хорошо одетый мужчина. Консьерж приподнял фуражку. — Добрый вечер, мистер Эдварсон! — Привет, Джек! Сегодня я буду поздно! Если вообще буду! И молодой человек умчался, оставив за собой яркий шлейф пряных духов. Недолго думая, я последовал за ним. Пройдя три квартала, он взял кэб. Других кэбов поблизости не было, но мне повезло — они проскакали мимо меня как раз в тот момент, когда Эдварсон выкрикнул адрес. Прошло минут двадцать, прежде чем я нашёл свободный экипаж. Теперь уж я узнаю, куда направился веселиться этот хлыщ, когда ещё недели не прошло, как похоронили его сестру. Похоронили вне пределов освящённой кладбищенской земли, как самоубийцу, на пустыре, среди могил бродяг и бездомных. Район, куда меня доставил славный лондонский кэбмен, был известен своими варьете и маленькими театриками, репертуар которых традиционно был далёк от благопристойности. Вся улица была довольно хорошо освещена газовыми фонарями, но кэбмен остановился как нарочно там, где царила непроглядная тень. — Это и есть дом номер семнадцать, сэр. Нехорошее место тут, сэр, — пробасил голос сверху. — Это почему? — поинтересовался я, отдавая плату за проезд. — На прошлой неделе тут человека зарезали. Да не то чтобы человека даже: мужчину в платье. Тьфу, гадость. — Спасибо за предупреждение. Но я тут по делу. — Знаем мы ваши дела… Копыта лошади бойко застучали по мостовой. Когда цокот стих, я услышал звуки музыки, доносящиеся как будто бы из-под земли. Затаив дыхание я двинулся на звук и почти стукнулся лбом о небольшую деревянную дверь. Медная табличка на ней поблескивала в свете луны, но разобрать, что именно на ней было написано, было решительно невозможно. Должно быть, это было название клуба или театра. Я решился постучать. И почти сразу на мой стук отворилось маленькое оконце в двери, как будто под дверью кто-то стоял и поджидал посетителей: — Предъявите карточку члена клуба. — Я не член клуба. — Вход только для членов клуба. — А как стать членом клуба? — вопросил я невидимого собеседника. — Необходимы рекомендации. — Рекомендации?! Что за бред! Я только хотел посмотреть представление! Дверца почти захлопнулась, когда я крикнул: — Стойте! Мне знаком мистер Эдвардсон, это он рассказал мне о клубе. Он обещал подождать меня около входа, но должно быть, плохая погода загнала его внутрь. — Вход для гостей – полгинеи. — Ого, не так уж вы гостеприимны. Хорошо, вот полгинеи. Я передал деньги в окошко и дверь моментально открылась. Служащий, принявший деньги, провёл меня по длинному узкому коридору с несколькими ступенями вниз и передал под опёку мрачного официанта в лиловом фраке. Тот усадил меня за один из крошечных столиков посреди полутёмного зала. Столики рядом с моим — пустовали, но где-то в глубине зала, в его углах и отгороженных занавесками кабинетах, несомненно, была публика. Меня посетило ощущение, будто бы я выставлен напоказ. — Шампанское за счёт клуба. Если желаете какую-то легкую закуску… — шепнул он мне на ухо. — Нет, спасибо. Принесите шампанское. Официант испарился, а я начал смотреть представление: танцор, в пёстром облегающем наряде крутил стремительное фуэте. Когда он остановился на мгновение перед следующим па, стало понятно, что на нём нет никакой одежды, а то, что я принял за трико, было краской нанесённой на голое тело. Как доктор я не испытывал какого-либо дискомфорта от созерцания чужого обнажённого тела. Но как обыватель, признаться, был шокирован откровенным видом танцора. И судя по всему, я был единственным шокированным в зале. Публика никак не выражала недовольства от вида чужих гениталий, наоборот, в конце танца юношу наградили порцией одобрительных аплодисментов. Должно быть, подобные номера здесь были не редкость. Мне как раз принесли шампанское. Я осторожно поднёс его к губам — кто знает, что за пойло подают в этом заведении. Вопреки опасениям, шампанское оказалось самым лучшим. Однако, от нескольких глотков у меня закружилась голова. Всё потому, что на поиски сведений о Глории, я отправился с пустым желудком. Я поискал глазами официанта, и он мгновенно материализовался из темноты. — Принесите мне перекусить, какой-нибудь бутерброд с холодной говядиной и сыр. — Да, сэр. В это время на сцену вышла певица: симпатичная барышня с белокурыми кудряшками. На мой вкус высоковатая ростом, но весьма пропорционально сложенная. Она запела очень низким голосом что-то о любви и невыносимой разлуке. Я слышал эту песню когда-то давно. Но сейчас певица будто-бы вложила в неё какой-то более глубокий смысл. Давно знакомые слова будто бы складывались в совершенно другую историю. Пока я пытался понять, в чём же фокус, мне принесли заказ. Официант поставил тарелку на стол, но продолжал держать поднос чуть ли не возле моего носа. — Вам записка, сэр. — Записка, — удивился я. — От кого? Ответа не последовало, официант продолжал стоять возле меня. Недоумевая, что бы это могло быть, я развернул листок бумаги. «Я хочу сосать твой член и кончить на твою белоснежную задницу, милый блондин». Я почувствовал, как лицо моё вспыхнуло, а спину прошиб холодный пот. — Что это за шутки? — вспылил я. — Ответ будет? — Как ни в чём ни бывало, спросил официант. Певица на сцене стала пританцовывать и повернулась к публике в профиль. Я увидел её кадык. И тут до меня стало понемногу доходить… Я порвал записку на мелкие клочки и бросил их на пол. — Нет, нет, нет. Мой ответ «нет». Я жду друга. — Я постарался своим тоном сгладить резкость моих первых слов. — Хорошо, сэр. Самые противоречивые эмоции захлестнули меня: от ликования, до отвращения. Брат Глории Эдвардсон оказался извращенцем, и это могло быть мотивом ссоры между ним и его сестрой. Она, очевидно, узнала о его грязных пристрастиях и угрожала разоблачить его перед родными, а он, в свою очередь не остался в долгу, пригрозив её возлюбленному. Таким образом, он довёл собственную сестру до самоубийства! И теперь, здесь, в этом притоне для содомитов он празднует своё освобождение! В самом деле, человеческая низость не имеет пределов! Мне нужно найти способ вывести этого Эдварсона на чистую воду! Самоубийство бедной девушки должно быть отомщено. Глубоко погрузившись в собственные мысли, я даже не заметил, как за мой столик присел человек: — Вы следили за мною от самого дома! Я польщён. Я повернул голову и обнаружил прямо перед собой предмет моих гневных мыслей. — Вы? — От неожиданности, я не знал что сказать. Эдварсон улыбнулся скользко и нагло: — Прощу прощения за мою фривольную записку. Должно быть, вы не привыкли к такому, но между членами нашего клуба всё просто… — Вы ошибаетесь насчёт меня, — сказал я холодно. Но Эдвардсона мой тон не смутил. — Это так возбуждает, когда под внешностью, самой обычной, таится неугасимое адское пламя. — Никакого адского пламени во мне нет! Это вам гореть в аду, за то, что вы довели свою бедную сестру до самоубийства! — я говорил тихо, но на Эдварсона мои слова произвели эффект необыкновенный. Сначала он вскочил, глядя на меня выпученными от ужаса глазами, потом заметив, что на нас стали оборачиваться люди с соседних столиков, сел и снова расплылся в своей жалкой улыбочке: — Да кто вы такой, чёрт побери? — Частный детектив. Эдвардсон рассмеялся: — И кто же вас нанял? — Душа вашей сестры, — можно сказать, что так оно и было на самом деле. Во всяком случае, я так искренне полагал. Эдвардсон рассмеялся ещё сильнее. Потом смех его резко утих, и на лице возникла злобная гримаса. — Души не нанимают частных детективов, просто потому, что у них нет денег. — Я работаю не за деньги. — А за что тогда? — поинтересовался этот мерзкий тип, которому без сомнения были неведомы такие понятия, как справедливость и сострадание. — Вам не понять, — я решил, что разговор пора заканчивать. — Нет, я как раз таки-таки всё отлично понимаю! Глори вам не заплатила, и вы решили добиться своего шантажом. Так знайте, у вас нет ни единого шанса! И вообще, жить вам осталось недолго. Я с недоумением посмотрел на этого молодого, полного сил, мужчину. Каким же жалким сделал его страх разоблачения. — Мне не привыкать к угрозам. А ваши — так вообще, не произвели на меня впечатления. Я докажу, что ваша сестра не по своей воле спрыгнула с крыши! Я оставил чаевые на столе, взял шляпу и направился к выходу. Когда я проходил мимо официанта, он молча мне поклонился. Выйдя из клуба, я с наслаждением вдохнул свежий ледяной воздух. Посещение этого приюта противоестественной похоти оставило по себе ощущение грязи и липкости. Хотя, впрочем, не сам клуб произвёл на меня такое впечатление. Представление, пожалуй, было даже занятным, это — Эдвардсон, мерзкий, влюблённый в себя тип, по которому плачет каторжная тюрьма, оставил после себя гнусное послевкусие. Теперь нужно было подумать, как выбраться из этого квартала. Свободные кэбы мне не попадались, а идти пешком до моего дома мне пришлось бы часа полтора. В такое время суток прогулка по Лондону могла быть небезопасна. Я решил сделать крюк, чтобы быстрее выбраться к центру города и найти там кэб, который и довезёт меня домой. В следующий раз, отправляясь на расследование, нужно прихватить с собой мой револьвер. И едва я об этом подумал, как мне на голову сзади обрушилось что-то невероятно тяжёлое. Я потерял равновесие, а затем и сознание. Я приходил в себя долго и тяжело. Несколько раз меня стошнило прямо на мою собственную одежду. Сознание то возвращалось, то покидало меня. Когда я пришёл в себя окончательно, в нос мне ударило ужасное зловоние — где-то рядом был водоём с застоявшейся водой, в которую к тому же, судя по запаху, бросали всё что угодно, от трупов крыс до испорченных продуктов. Это, конечно, никак не способствовало улучшению моего самочувствия. Чтобы как-то отвлечься, я решил хорошенько оглядеться, но кругом было темно. Я не сразу понял, что нахожусь в закрытом пространстве. Я кое-как встал на ноги и сделал несколько шагов, но везде натыкался на стену. Во мне ещё теплилась надежда, что это просто какой-то тупик, пока я не сделав ещё несколько шагов не наступил в собственную блевоту. Так мерзко я себя ещё никогда не чувствовал. И, самое главное, я ничего не понимал. В тот момент я не помнил ни о посещении клуба, ни о слежке за Эдвардсоном. Мне казалось, что минуту назад я принимал больных в своём кабинете, а потом неизвестно как очутился в каменном мешке. Я стал кричать. Я кричал долго, хотя каждый крик отдавался ужасной болью в голове. У меня было сотрясение, но ран на голове не было, должно быть меня ударили чем-то тяжёлым, но мягким, чем-то вроде мешочка с песком. Такое оружие в последнее время стало в моде у наших преступников. Видимых следов оно почти не оставляло, но ущерб могло нанести непоправимый. Мои крики остались безответными: меня либо не слышали, либо просто игнорировали. Я обшарил стены в поисках выступов, но стены были сложены очень плотно, без всяких зазоров. Я был словно крыса в бочке, изувеченная и приговорённая. Минуты падали как капли воды. Память медленно возвращала мне события сегодняшнего вечера. Мои поступки, неумные и безрассудные. Какого чёрта я дразнил этого труса и извращенца Эдвардсона? Почему был настолько беспечен, выйдя из клуба?! Сначала я думал, что меня хотят просто запугать, что если злоумышленники не покончили со мною сразу, то вероятно моя смерть не входит в их планы. Но когда откуда-то из стены, сверху, сначала закапала, а потом полилась потоком вода, стало понятно, что отсрочка казни лишь подтвердит алиби моих убийц. Довольно просто будет определить время смерти, если моё тело найдут в ближайшие сутки - двое. А его обязательно найдут, где-нибудь на берегу Темзы. Полиция решит, что я покончил жизнь самоубийством, утопился. У писателей, а сейчас я в равной степени и писатель, и врач — такое в ходу. Я окончательно понял, что сейчас умру. Причём мучительной смертью, захлёбываясь зловонной водой, полной нечистот. Чтобы скрасить свои последние минуты, и как-то абстрагироваться от того факта, что вода в тюрьму-колодец налилась уже по голень, я стал вспоминать самые лучшие моменты своей жизни. Сначала Мэри, нашу свадьбу и короткую поездку на континент, в Париж, в качестве свадебного путешествия. Потом мысли мои перескочили на годы, проведённые с Холмсом. Череду необъяснимых происшествий и вереницу эффектных финалов самых загадочных историй. Наши невинные развлечения: походы в оперу или в галерею, когда Холмс из ленивого гения или изворотливой ищейки превращался в щёголя и джентльмена. В такие моменты я тайком любовался им, как неким совершенным образчиком человеческой породы, природным явлением, прекрасным и неповторимым. Я часто думал о том моменте, когда Холмс, под ненавидящим взглядом Мориарти, писал мне свою предсмертную записку. В последние минуты жизни он думал обо мне. Точно так же и я буду думать о нём… Вода доходила мне до пояса, а я твердил, клацая зубами: «Прощайте, Холмс! Прощай, Мэри!» Я хотел умереть с их именами на устах, с мыслями о них, храня в сердце мужество Холмса и любовь моей жены. В какой-то момент я услышал, что вода заревела сильнее, уровень её стал подниматься просто с ужасающей скоростью, а мутные волны плескались уже на уровне моих плеч. А потом всё внезапно стихло. Я не сразу осознал, что вода перестала литься. Меня пронзила мысль, что убийцы решили продлить мою агонию, заставив умирать медленно, от переохлаждения, борясь с желанием покончить всё самому, лишь слегка согнув колени. Поэтому как гром сверху, прозвучало: — Ватсон! Доктор Ватсон, вы здесь? Мой голос не хотел сразу повиноваться. Я слабо крикнул: — Здесь! — Потом уже закричал изо всех сил: — Здесь! Спасите меня! — Сейчас мы вас вытащим. Нужно найти верёвку! Держитесь! Я с облегчением узнал голос Лестрейда. Непонятно как, но чудо свершилось. Когда мне сбросили верёвку, я кое-как окоченелыми пальцами обвязал себя под мышками и меня стали поднимать. Уровень воды в колодце, тем временем стал опускаться. Должно быть, полицейские открыли какой-то клапан, через который вода уходила в канализацию. Лестрейд был рад мне не меньше, чем я ему. Он твердил без конца: — Доктор Ватсон, Доктор Ватсон, как хорошо, что я поверил ему! Как хорошо, что я ему поверил! Сидя в полицейской карете, резво катившей меня к дому, я наконец удосужился спросить, кого Лестрейд имеет в виду, и кому я обязан своим спасением. Лестрейд, с сияющим лицом стал рассказывать: — Сегодня я задержался в Скотланд-ярде допоздна. Куча бумажной работы, знаете, ли. Так вот, сижу я и пишу, как констебль приносит мне записку: «м-р Лестрейд, спасите доктора Ватсона, его держат в колодце, в доме номер шесть, что в Корабельном тупике. Спешите, его хотят утопить». — Корабельный тупик? Я знаю эту улицу. Это довольно далеко от того места, где на меня напали. А кто принёс записку? — Я тоже хотел узнать от кого записка, и побежал к дежурному. Честно говоря, мне стало не по себе. Дело, видать сразу, нешуточное. — Так кто же это был? — Какой-то старик. Никто толком его не рассмотрел. Сгорбленный, древний старикан, но одет чисто, а под мышкой у него была книга. — Книга? — Да, большая такая книга, вроде атласа или энциклопедии. Вы знаете такого? — Нет, не знаю, — я перебирал мысленно всех виденных мною в последнее время людей, но никто не подходил под такое описание. — Теперь вы рассказывайте, что вы натворили, и кто хотел вас убить. Я всё честно рассказал Лестрейду. Всё-таки он спас меня и теперь уже не стоило делать секрета из моего расследования. В конце рассказа Лестрейд смотрел на меня с сожалением: — Доктор Ватсон, доктор Ватсон. Рассуждаете как чувствительная барышня из романа! Да ещё голову в осиное гнездо сунули! Ну, запугал Эдвардсон свою сестру, ну она по женской своей нервозности решила лишить себя жизни. Но вот итальяшка, он ведь не барышня какая. Такие, как он, за жизнь цепляются ух-ты, как. Не стал бы он сигать за своей невестой, да и не невеста она ему. Он с богатыми джентльменами амуры крутил, видел я его досье. — Но я говорил с его матерью, она сказала, что… — Сказать-то что угодно можно. Разве кто признает, что сынок – содомит? — Тогда какого чёрта, Скотланд-Ярд бездействует? Ведь это явно никакое не самоубийство, а скорее двойное убийство! Я только напугал Эдварсона разоблачением, а он без раздумья решил убить и меня! Значит, он виновен в смерти сестры и этого мальчишки! Если не своими руками убил… — Дело закрыто, доктор Ватсон. Мертвые в земле. У Эдвардсона очень высокие покровители, те самые видать, которым он свой зад подставляет для утех. — Но ведь меня тоже хотели убить! — напомнил я. — Мы задержали двух типов, братьев, которые к колодцу доступ имели. Они сказали, что не собирались вас убивать, напугать только, потому что вы, якобы соблазнили их младшую сестру и бросили её. — Полный бред. — Полный бред, — согласился Лестрейд, — но ведь правду они не скажут. Вот вы и дома, доктор Ватсон. Помочь вам? Я ответил, что доберусь до своей двери сам. На прощание Лестрейд крикнул: — Забудьте о расследованиях, доктор Ватсон! Пишите свои замечательные рассказы. Моя жена их обожает! Дверь мне открыл заспанный слуга, и я попросил его приготовить мне как можно больше горячей воды. Побывавшую в канализации одежду я приказал немедленно выбросить. Отмокая в горячей ванной, я размышлял о том, как Лестрейд разрушил мои романтические иллюзии насчёт разбившихся насмерть Ромео и Джульетты. Ромео тут пылал страстью, но не к Джульетте, а к её брату, Тибальду, а Джульетта оказалась несговорчивой и некрасивой старой девой. Она должно быть, выследила своего брата и Джузеппе в одном из номеров гостиницы, и стала их шантажировать. В итоге Эдвардсон решил избавиться от обоих: от любовника и от сестры. И так ловко всё обставил, что убийство сошло за самоубийство. Закон бессилен, а боги спят. Единственное, что я могу в этой ситуации, это написать рассказ о своих приключениях, и опубликовать его анонимно. Пусть кто-нибудь узнает в нём Эдвардсона. Это и будет моя месть. Загадочным в этой истории оставался только старик, благодаря которому я сегодня остался жив.