заживо

Сплин — Земля уходит из-под ног

      Куроо встречает его в морге, и он великолепен настолько, что даже бирка на большом пальце выглядит как утончённое украшение, а не констатация времени смерти. Вообще-то, с Куроо это впервые, хотя на высоких худощавых брюнетов он западал и раньше, но все они были живыми, а этот парень вот уже два часа как труп.       И почему он не встретился раньше? Хотя вряд ли при жизни этот лощёный — что не скрывает даже отсутствие одежды — красавчик обратил на него, заурядного студента медфака, внимание. Этот Акааши Кейджи явно обитает — обитал — в более высоких сферах и, скорее всего, вообще предпочитал фигуристых блондинок.       И, что самое странное, на стальном ложе прозекторского стола Акааши Кейджи смотрится — не то, чтобы органично, скорее вызывающе привлекательно.       Сексуально — а ведь он просто лежит на спине.       И Куроо смотрит, смотрит так, как не смотрел до этого ни на одного живого человека.       Горло дерёт.       Модельные ноги чуть разведены, открывая мошонку и плотный член, дальше чёткая линия плоского живота, контуры просящихся под пилу рёбер, разлёт выпирающих ключиц — горло дерёт формалином, в кашель.       Куроо совсем уже уходит, даже простынь скрипит во влажных ладонях. Но залипает на неестественный излом шеи с заметными, уже синюшными, отпечатками пальцев.       Перелом на уровне второго-третьего позвонков — у Куроо как раз экзамен по травматологии на следующей неделе.       Взгляд тащит, просто тащит выше, на замершее в безупречности лицо.       Резкие скулы.       Искусанные губы чуть приоткрыты.       Синь впавших глазниц.       Беспорядочно сбившиеся завитки тёмных волос — мягкие, Куроо проверил.       Ни тени ужаса или мучительного страдания, скорее равнодушное превосходство и лёгкий флёр усталости.       Жертвы доморощенных маньяков и случайных убийц так не выглядят. Кто так выглядит, умерев, Куроо не знает, у него даже фантазии не хватает, тем более в четыре ночи, особенно, когда кровь напрочь отливает от мозга.       И Куроо знает ведь, что нужно уйти, но убрать Акааши в холодильник кажется кощунственным, и ещё много жутко счастливых минут он просто ходит вокруг, водя ладонью по гладким желобам, перебирая подушечками пальцев царапины и сколы, оставленные остриями инструментов, не в силах отвернуться или хотя бы прикрыть простынёй совершенную наготу.       Куроо определённо сошёл с ума.       У Куроо стояк.       И он случайно спотыкается и хватается, наконец-то, мимо стола.       Пульса нет.       Пальцы холодные, почти ледяные, длинные, тонкие — идеальные. Костяшки суставов ложатся под язык как в пазы.       Куроо не может от них оторваться и всасывает глубже, дурея от запаха — мороз и имбирь, тянет внизу живота, скручивая в жгут, и вторая рука сжимает сквозь ткань напряжённый член.       Акааши Кейджи — это имя хочется кричать, его хочется звать, и Куроо едва не скулит — ответа не будет: ни дрожи ресниц, ни трепета пульса, и одинокие рваные выдохи глухо сыпятся по кафельным углам.       Акааши — Куроо шепчет в переломанную шею.       Кейджи — Куроо выводит языком поперёк хрусткой грудины.       За что ты мне? — Куроо судорожно выдыхает в сбитые губы.       Те равнодушно молчат.       Дребезжит, елозя по полу новенькими колёсиками, стол. Куроо жадно вжимается ртом в беззащитно вывернутую шею, орошается тёплыми каплями ладонь, расползается между пальцами — чужими — склизкое семя.       — Акааши…       Дёргается неровно бледная шея, в раскрытых глазах тень огромных зрачков.       Куроо оступается, дребезжат невыносимо звонко рассыпавшиеся по плитке инструменты.        Рвётся в сведённом горле крик.       — Шея затекла, — поясняет Акааши Кейджи и медленно, словно с трудом, поднимает испачканную руку.       — Так… ты живой? — Куроо даже не думает, Куроо обтекает — холодным потом.       — Извините, — парень невозмутимо вытирает ладонь о футболку так и не убежавшего Куроо, — живой я вам, наверное, не нравлюсь.       — Нравишься.       Куроо выдыхает и снова не дышит. А как дышать, если Акааши Кейджи водит языком по нижней губе, сглатывает и снова облизывается, словно пробует — на вкус.       Куроо немного стыдно, хотя он в эти губы только пальцем тыкал.       Ещё целовал.       Два раза.       Пять.       Акааши, завёрнутый в одноразовую простыню, так же нереален, как и высший балл по топографической анатомии.       Куроо в своём диагнозе уверен, и это точно не лечится.       Но Акааши неловко кутается в сползающую ткань и поджимает явно замёрзшие пальцы ног, поэтому учебники вместе с раскрытыми лекциями летят шуршащей грудой на пол, освобождая на столе место, а в кружке плещется быстрорастворимая бурда, назвать которую кофе не поворачивается язык.       — Горячий, — говорит Акааши, по лицу пробегает зыбь интереса, но пробовать предложенный напиток он не торопится.       Акааши смотрит сверху вниз и это кажется правильным.       Акааши немного улыбается, а, может, это блики от лампы так ложатся, Куроо не разберёт, но в совершенно чёрных, будто лишённых зрачков, глазах — пусто.       И Куроо опускается на пол, так алебастровые ноги совсем близко, точёные лодыжки чуть блестят, уходят вверх расчерченные контурами мышц голени, от линий коленей кружит голову, а на разведённые бёдра лучше вовсе не смотреть.       Акааши стискивает кружку и не пьёт.       Потом двигает ногой и мажет по губам пальцами — всё ещё ледяные. И ведь молчит, совсем молчит, кажется, и не дышит — снова, и Куроо не отпускает. Он лижет каждый палец — резко, широкими мазками, потом хватает губами, кожа всасывается с пошлым хлюпом, но этого явно мало, и Куроо обводит языком выступы сухожилий, до самой ямки между лодыжками.       Вкусно, дразнит солью поджатый в голодных — или не голодных? — спазмах живот, тащит по глотке пряной слюной — не оторваться.       В ладонях подрагивает стопа, но не вырывается, сдавленные всхлипы вспарывают налипшее ватным слоем безмолвие, и Куроо решается взглянуть — ослепнуть можно, как ярок мокрый румянец чужих щёк.       Куроо больше не сдерживается — берёт в рот несколько пальцев сразу, ластясь слюной и языком, обсасывая узлы суставов так, что сводит горло.       Мажет по щеке чем-то острым, сдирая кожу.       — Я пойду, — Акааши брезгливо всматривается в ноготь указательного.       А Куроо мёртв от этих слов и стискивает ноги туже.       — Мне, правда, нужно идти, — опущенные глаза не отражают свет, всасывают. — Меня ждут.       Куроо завидует тому, кто его ждёт. И до самой двери он не выпускает чужой ладони, всё ещё холодной, твёрдой, словно окоченение не полностью разрушилось, думая, можно ли взять и понести это порочное наваждение на руках. Звуки босых ног больно впечатываются куда-то за грудину, там сердце, Куроо знает ещё с первого курса, оно бессовестно скачет и замирает на каждый взмах пушистых ресниц.       Синевой обеззараживающих ламп обнажает ровную линию проржавевших губ. Акааши передёргивает плечами, скидывая куртку, и Куроо едва успевает натянуть обратно, прикрывая почерневшую полосу на шее. А то каждый встречный обратно потащит.       — Спасибо, — короткий кивок, ни тени улыбки.       Куроо думает, что даже, если Акааши зомби или вампир, то он всё равно не хочет расставаться.       Акааши фыркает в ладонь, оживая в таком незначительном жесте, и Куроо впервые за эту ночь понимает, что этот парень не сон, не наваждение, не галлюцинация от паров формалина. Жжёт щеки, потому что если Акааши ещё и мысли читает, то Куроо не стоит больше никогда и ничего думать, всё равно одни пошлости получатся.       — Зомби и вампиры, — Акааши правда улыбается, — это антинаучно. Вы вроде на медицинском учитесь…       Куроо готов провалится сквозь землю, но вскидывает угол рта до остроты ухмылки:       — А как мне ещё объяснить тебя?       — Гилозоизмом*, — Акааши шагает в темноту и исчезает. Весь сразу, вместе со звуками, шорохами, гулом шагов, будто провалился куда или наоборот взлетел.       Куроо совершенно точно сошёл с ума. Потому что его не волнует, как объяснить утром начальству и полиции пропажу трупа некоего Акааши Кейджи, двадцати двух лет от роду, предположительно студента, хотя тут не удивишься актёрской или модельной карьере.       Куроо даже нечто подобное снится и он вскакивает совсем мокрый и с чувством совершения фатальной ошибки.       Номер телефона.       У Акааши Кейджи ведь должен быть номер телефона или адрес электронной почты, тем более, раз он передумал умирать?       Щека саднит, там кожа содрана.