заживо

Смысловые галлюцинации — Демоны

      Утром — утро. Совершенно обычное, непримечательное зимнее утро, в котором труп Акааши Кейджи не существует, а живой Акааши Кейджи не пробивается ни в одном поисковике и даже не значится в официальных списках муниципалитета, заглянуть в которые стоило получаса комплиментов и демонстрации виртуозного владения языком. Но никто ничего так и не вспоминает, и Куроо сам списал бы всё на галлюциногенный бред, если не царапина на щеке.       К обеду Куроо откровенно тошнит — особенно от отражения. Глазные яблоки растрескались прожилками киновари, так и подмывает удариться головой об стену, чтобы осыпались битыми стекляшками.       А ведь Куроо вчера не пил, но теперь точно наберётся, до чёртиков.       А Токио накрыт сепией.       И тяжёлый воздух полощет лёгкие кашлем.       На губах формалиновой изморозью мёртвые поцелуи.       Смятая сигарета ломает пальцы.       Жизнь экзистенциально катится по кривой прямо под стильные колёса чёрного лимузина.       — Хей, парень! Иди сюда!       Куроо не из тех, кто садится в незнакомые машины, его не заманишь леденцом или обещанием фееричного секса, суровые реалии жизни, подкреплённые фундаментом естественно-научного образования давно расцвели махровым цинизмом, но оттуда, из тёмного чрева кожаного салона, тащит холодком неизведанного.       Куроо всё равно с ума уже сошёл.       И Куроо садится.       Акааши Кейджи вскрывает грудную клетку одним лишь отражённым от затемнённого стекла взглядом — заживо.       И ведь шестое чувство Куроо не обмануло — Акааши действительно недосягаем, и дело не только в дорогом костюме и модной укладке, или кажущейся естественной ухоженности, а скорее в крашеном блондине, вальяжно развалившимся рядом, весь вид которого кричит о богатстве, силе и самоуверенности, тем более, тот так небрежно поглаживает плечо вчерашнего трупа, что о близости отношений только дурак не догадается.       Куроо отнюдь не дурак, хотя иногда — как сегодня — очень хочется.       — Ну, привет! — парень улыбается как старому знакомому. — Что-то он не похож на извращенца, — тут же обиженно кривится, обращаясь уже к Акааши, словно обманут в ожиданиях.       А Куроо, вообще-то, и своим ожиданиям вот уже восемь часов как не соответствует.       — По вам, Бокуто-сан, тоже сразу не скажешь, — Акааши выцеживает бескровными губами, словно затаив обиду, но его бойфренда — любовника, покровителя, сожителя, трахаля, Куроо мазохистки перебирает синонимы — подобное отношение явно не смущает, он тискает по-хозяйски щеку.       Куроо прикидывает, какому дьяволу продать душу, чтобы оказаться на месте этого парня, а Акааши равнодушно освежевывает в пять слов:       — Я хотел вернуть вам куртку.       Куртка шуршит пакетом под самой рукой.       Куроо бьётся — везде, сразу и вдребезги.       — А может — прокатимся? — спрашивает тот самый Бокуто.       — Куда? — уходит от прямого ответа Куроо, хотя конечный пункт, как раз, его не интересует.       — Ну, до Веги и обратно?       — Уверен, Куроо-сан… спешит… на лекцию, — подрагивают приоткрытые губы, выпуская воздух и слова короткими рывками из прижатого широкой ладонью горла.       Понятно теперь, как Акааши умудрился на прозекторский стол попасть, непонятно — почему шея девственно-чистая.       — Нет-нет, — говорит тем не менее Куроо, — я до пятницы абсолютно свободен, — убеждаясь, что по части извращений ожидания оправдает.       — А ты мне нравишься! — смеётся Бокуто и протягивает для рукопожатия ладонь, ту самую, что ещё секунду назад душила Акааши. — Котаро Бокуто!       Куроо автоматически сжимает руку — сильная, чертовски сильная, кости хрустят.       — Тецуро Куроо.       Куроо после вчерашней ночи нечего терять, и он блаженно жмурится. В пах упирается лакированный ботинок, Акааши при этом выглядит так, будто это не его ботинок.       — Отлично. Мы успеваем убить Кейджи до обеда как минимум один раз. Как насчет удушения? Или ты будешь только труп? — Бокуто нетерпеливо ёрзает по сидению, взъерошивая и так стоящие дыбом крашеные волосы и, вообще, выглядит как ребёнок, заполучивший давно выпрашиваемую игрушку.       — Да я не привередливый, — слова едва сочатся сквозь вязкий комок слюны. — Всё буду, — и Куроо, правда, на всё согласен, даже кончить прямо здесь, в машине, под хищным взглядом странно-жёлтых глаз, и Акааши, словно чувствуя или читая мысли, давит ногой ещё сильнее. Куроо стонет уже неприкрыто, залезая подрагивающими пальцами под штанину — жаль, не дотянется губами, — очерчивает выступы фарфоровых лодыжек, впадину между и вверх по восхитительно бархатистой коже.       Куроо согласен, на всё отныне согласен, лишь бы Акааши улыбался как сейчас — ослепительно.       — А может я собираюсь вас съесть? — Акааши, похоже, не шутит, вдавливая стояк ботинком до схлопывания лёгких.       — Могу, — взрываются перед глазами белые слепящие круги, — показать где вкуснее.       — Оя, бро, ты мне однозначно нравишься!       Хохот Бокуто гремит в ушах, неприятно липнет к коже мокрое бельё, но Куроо чертовски хорошо.       Потому что неважно: мёртвый Акааши или живой, сверху, снизу, с этим Бокуто в придачу или сам по себе — Куроо остаётся.       Первый раз случается с Куроо в тот же вечер. Несмотря на бахвальство Бокуто до обеда они не успевают, Акааши презрительно морщится и велит отвезти себя в офис. Они с Бокуто шатаются до самого вечера по торговому кварталу, где странный блондин пробует каждую попавшуюся на глаза закуску, скупает сотни милых безделушек и всё под собственные восторженные возгласы.       У Куроо язык болит от разговоров, даже покурить некогда, зато бойфренд Акааши выглядит довольным и обниматься лезет как к родному. Куроо даже не стыдно, тот сам ведётся, а ему нужно хоть посмотреть ещё разок на воплощение своих извращённых фантазий.       Лимузин подбирает их затемно, и Куроо инстинктивно садится на прежнее место, пожирая глазами равнодушный профиль Акааши. Бокуто привычным движением притягивает любовника за плечо, вторая рука нежно стискивает чужую кисть, и Куроо взводит лишь от того, как ложатся отсветы проносящихся мимо фонарей на перебираемые пальцы.       Пентхаус на двадцать втором этаже впечатляет одним лишь специальным лифтом. Остальное он не успевает рассмотреть, Бокуто втапливает Акааши резким движением в стену коридора. У того ещё покачивается от отдачи голова, как крепкие пальцы сжимают шею — белую-белую, невыносимо красивую.       Под стальной хваткой хрустит кадык.       Тонкие вены разбегаются полноводьем в стороны.       Аккуратно наманикюренные ногти бессильно царапают обои.       Куроо смотрит, просто смотрит, как открывается в судорожных хрипах рот, ломаются болью бесцветные губы.       Глаза Акааши мутнеют с каждым нетерпеливым рыком Бокуто, вдалбливающегося в едва растянутую задницу, обретая столь зовущую глубину, что ноги сами шагают вперёд, да только нет там Куроо места — между ними двумя, только в стороне.       Он с усилием опускает взгляд, взводит ещё хуже — манят багряные отпечатки на вычерченном напряжёнными мышцами бедре, мраморность закинутой вверх обнажённой ноги, прозрачность поджавшихся пальцев.       Куроо облизывает сухие губы.       У Куроо стоит.       Вот — дефлорация моральной плевы случилась всего вчера, а уже вставляет. И он опускает руку вниз и со вспышкой страха, рвущей чужие зрачки, прошивает кайфом на грани боли.       Мутит так, что врезающиеся в спину острые углы какой-то полки кажутся почти приятными, Куроо за них вроде как даже держится. Бокуто же резко распрямляется и растирает затёкшие руки, нисколько не заботясь, чтобы поддержать оседающее тело любовника.       — У тебя часа два, — парень оборачивается с сытой улыбкой, разморенный взгляд скользит мимо, — я немного не сдержался и убил слишком быстро. Только в его спальню не ходи, Кейджи терпеть не может чужих запахов в своей кровати. И в мою, — добавляет уже из-за дверей, — там полный бардак.       Куроо, вообще-то, уже кончил и просто поспал бы, но не оставлять же Акааши в таком виде и в коридоре.       Незакрытые глаза царапают угольной беспросветностью.       Куроо всё равно, что Акааши за существо, у него губы дрожат, собирая со скул невысохшие слёзы.       Комнат в пентхаусе оказывается много, Куроо насчитывает четыре, пока находит ту, что похожа на гостевую спальню. На самом деле Куроо не делает чего-то ужасного, даже, можно сказать, ничего не делает.       Только раздевает.       Брюки всё равно восстановлению не подлежат, и Куроо стаскивает их совсем. Повлажневшие ладони неловко скользят по плотным бёдрам, едва касаются неопавшего до конца члена и уже совсем уверенно размазывают по животу остатки спермы. На рубашке ровно шесть пуговиц и один пучок разорванных ниток, шёлк приятно холодит горячую кожу, и Куроо какое-то время просто гладит грудь поверх ткани, пока сбитый край не обнажает тёмные ареолы сосков.       Странно трогать великолепное тело без ответной реакции, но Куроо нравится.       Потому что это Акааши.       Длинные ноги неловко заваливаются и разъезжаются, и Куроо приходится приложить усилия, чтобы удерживать согнутыми в коленях и разведёнными. Сочится из распухшей дырки сперма, синяки проявляются всё красочнее, следы пальцев на шее чернеют до самых хрящей, багрятся отпечатки острых — очень острых — зубов.       Искушающе.       Мёртвый Акааши Кейджи порочен в своей несминаемой красоте и так же невинен в вынужденной покорности.       Невыносимо шумит в голове, словно весь остальной мир вырубился. Куроо ещё пробует переключать каналы, думать о раздавленных котятах, последствиях падения с высоты этого самого двадцать второго этажа, красочной картине острой лучевой лихорадки или бубонной чумы, но не отпускает. И Куроо трётся твёрдым членом между бессильно раскинутых ног, дурея от контраста собственной горячей плоти и прохлады плотных мышц, тыкается в злосчастную шею, скулы, щёки мокрыми от слюны губами, пока распирающая боль не становится невыносимой и лишь тогда помогает рукой, машинально захватывая пальцами оба ствола одновременно.       Губ Акааши он касается лишь потом, вымывшись в душе на два раза и трижды почистив зубы, те едва проминаются и царапают подсохшей коркой чужих поцелуев, даже скорее укусов.       Куроо вылизывает их начисто. А когда не остаётся больше сил, просто прижимает неудобное тело к матрасу, стискивая руками.       Сердце бьётся — за двоих.       Куроо болен: некрофилией — всерьёз, и немного обычной любовью.       Когда просыпается от холода, под руками пусто и в комнате никого. Звенит мёртвая тишина, даже обычный гул электроприборов стёрт из восприятия и в кромешной тьме окружающее пространство всё больше походит на склеп.       Куроо жадно вдыхает вязкий воздух, пьянящий едва уловимым запахом Акааши, и одевается на ощупь.       Куроо хочет пить и собирает плечом всего лишь три косяка, пока находит кухню. А, может, это и не кухня, он по пути не обнаружил ни одного выключателя, и просто шагнул на свет. За огромным панорамным окном огромная же луна, в её отсвете Бокуто, тоже весь какой-то светящийся. В уставившихся жёлтых глазах прочерки вертикальных зрачков, вдоль обнажённых предплечий ряд взъерошенных перьев.       Куроо тяжело обрушивается прямо на пол и сует в ссохшийся рот сигарету.       Последняя.       — Ого! Ты куришь? — Бокуто тут же подскакивает и нависает тяжёлой тенью.— Круто! А мне Кейджи не разрешает.       — Не, — Куроо прикуривает лишь с третьей попытки, пальцы трясутся, — не круто, — ему бы такую заботу.       И проводит — зачем-то — по серебристым перьям — мягкие.       — А где Акааши? — спрашивает лишь для того, чтобы не спросить что-нибудь другое, типа, кто такой, что за фигня с твоими глазами, заразно ли, потому что чует — не надо. А Куроо своим инстинктам доверять привык.       — Спит, — улыбка парня прорезается совсем глубоко, и Куроо думает, что разговор в лимузине про поедание людей не был шуткой. — Сказал, что устал от нас.       Длинная чёлка, отмытая от укладочных средств, теперь падает на лоб и придаёт Бокуто расслабленный, домашний вид, и вроде можно бы успокоиться, но парень наклоняется неприлично близко и с шумом водит носом по щеке и уху.       У Куроо сердце в животе бьётся и колени дрожат.       Бокуто удовлетворённо хмыкает и широко проводит языком по шее — снизу вверх, очень быстро, почти неуловимо, но кожу-то щиплет. И Куроо собирается спросить, но наткнувшись на острия длинных когтей, небрежно входящих в правое плечо, не решается.       А Бокуто уже возле окна, напевает какую-то модную нынче песенку.       Будто ничего и не делал.       Словно всё нормально.       — Ты только не трогай его утром, — блестит в полутьме своими невыносимыми глазищами. — Кейджи не нравится, когда к нему прикасаются.       — Даже если ты? — Куроо понимает, что ему сейчас указали на место — коврик возле двери, и это обидно.       — Особенно, — тварь — а как ещё этого парня теперь называть? — улыбается, — если я, — совсем грустно.       И Куроо кивает.       Ощупывает ноющее плечо — непредусмотренных природой отверстий нет.