заживо

Сансара — Уголь

      — Закрой! — кричит Бокуто, отзываются дребезгом стёкла.       Куроо и закрывает — глаза.       — Я не хочу получать крылья так, — это Бокуто почти шепчет, — но иначе Кейджи у нас заберут.       Куроо улыбается и кивает.       Акааши не понимает, почему тому не страшно, у него так пальцы ломает и горло — в крик.       Может, все люди не боятся смерти?       — Встреча в прозекторской однозначно не может закончиться хеппи-эндом, — упрямо смеётся Куроо и этот смех такой настоящий, что Акааши зажимает уши. Он и глаза бы зажмурил, но те раскрываются ещё шире.       И то, как судорожно Бокуто целует раскрытые губы, как нежно притирает дуло к виску, как Куроо открывает глаза и гладит рукой по спине, впивается острыми яркими кадрами. Только Акааши кажется, что это не по-настоящему, что это как в кино, в 3D, на первом ряду.       Звук смыкающихся губ взводит в дрожь.       Звук выстрела хлёстко бьёт прямо в грудь.       Акааши там больно, словно пуля ушла рикошетом, и он ощупывает обеими руками, но никакой раны не находит.       Куроо падает, следом звонко клацает по полу пистолет.       Всё вокруг тускнеет, словно покрывается серой плёнкой, и что-то мерзко-склизкое липнет к губам, лезет в глаза, между ребёр и пальцев. Акааши трудно дышать, он хватает раскалившийся воздух сквозь зубы, осторожно проталкивая вглубь. Бокуто куда-то девается, его не слышно, совсем, но даже не обернуться, тащит взгляд на безвольно распластанное тело.       Дырка в виске Куроо ровная, гладкая, совсем не портит вид. И даже брызги крови на коже и волосах Акааши не смущают. Так даже красивее.       Только Куроо не дышит и не двигается, раскрытые глаза стекленеют сплошными зрачками, тлеет выпавшая из пальцев сигарета.       Акааши зачем-то подбирает её и суёт в рот.       Горько.       Куроо молчит — это странно, Куроо обычно не молчит, поддевает Бокуто дурацкими шутками или рассыпает пошлые комплименты. Некоторые Акааши даже нравятся — шутки, не комплименты.       Вообще-то Акааши раньше не видел, как умирают люди и теперь смотрит во все глаза.       Те разрывает осознанием.       Люди умирают один раз — похоже, навсегда.       — Бокуто-сан, — голос дрожит, — сделайте что-нибудь.       — С чем? — дребезжит сбоку, Бокуто смотрит в окно — и никаких крыльев.       — С Куроо.       — Я не всесилен, Кейджи, — он оборачивается и Акааши невольно прикрывает глаза — взгляд режет. — Ты был прав.       Акааши впервые не рад своей правоте.       — Но вы же обещали, что каждое слово превратите в реальность!       — Я не говорил, что могу воскрешать мёртвых.       Акааши снова суёт сигарету в рот.       Горько.       Зачем Куроо их курит, если это так горько?       Но Акааши нужно ещё — ещё сигарет.       Пачка находится в заднем кармане джинсов, под пальцы упорно лезет лежащий рядом пистолет.       Тёплый, пистолет тёплый, это пальцы у Акааши ледяные. И губы.       Только Куроо не реагирует, как Акааши не водит рукой по впавшим щекам, губам, шее — везде тихо, пусто, кровь больше не течёт, только из раздробленного виска и та уже ссохлась.       Солёная.       Акааши целует — дуло.       Горячее.       Думает, умрёт ли тоже навсегда, если засунет поглубже в глотку.       — Кейджи! Акааши Кейджи! Не смей!       Акааши не слышит, у него пальцы запутались.       — Акааши, посмотри на меня!       Акааши не видит, ничего не видит за мутной пеленой и тыкает дулом наугад.       — Кейджи!       Нет-нет, Акааши даже не боится этого грозного окрика, хотя ноги дрожат, и руки, но Бокуто сейчас его не достанет, у Бокуто — трансформация.       А Акааши умирать не впервой.       На счёт три — банг-банг.       Однажды Акааши видел в фильме, как корчатся от боли люди с огнестрельными ранениями, кажется, они смотрели его втроём.       Дырка в ладони почти как у Куроо — круглая, оплавленные края немного саднят.       Дырка в ладони сквозит не болью — пустотой.       — Кейджи! — теперь невозможно не услышать, и Акааши поднимает взгляд.       Бокуто страшен в своём великолепии; крылья ему, как он и хвастался, действительно идут. Ничего человеческого: цепкий жёсткий взгляд, мощный клюв, перевитые тугими мышцами оперенные руки и величественный размах огромных серебристых крыльев. Что-то подобное Акааши иногда видит в своих снах и просыпается мокрый с тяжёлым стояком, требующим разрядки, тогда приходится как бы невзначай оказаться рядом с Бокуто и небрежно мазнуть напряжёнными пальцами по краю одежды или чуть закусить губу. Бокуто на подобное ведётся как мальчишка, хотя не такой уж он и взрослый по меркам родной планеты.       Сейчас тоже взгляда не оторвать. Трансформировавшая, вошедшая в полную силу тварь — это красиво. Завораживает. Хищная аура манит, зовёт и поглощает волю, и Акааши невольно съёживается, его нежные совсем короткие пёрышки трепещут под натиском чужой силы, колени всё так же гнутся, только сердце — немо.       Зудят лопатки.       Капает из дыры алая кровь, расползается киноварной кляксой на футболке Куроо.       Куроо улыбается, Акааши не видит — чувствует, чувствует тепло улыбки на безжизненных ссохшихся губах подушечками пальцев.       Куроо обещал, что согреет.       Куроо не обманул.       — Кейджи!       Гремит над головой рассерженный Бокуто, колышется воздух от замаха руки — Акааши пригибает голову и жмурится, рвётся внутри привычным ожиданием боли.       Больно.       Голова качается от отдачи, жжёт, разрывает щёку, прорезая болью всю челюсть.       Не вдохнуть, но на самом деле молчание в груди больнее пощёчины.       Сверху наваливается горячее тело и от коротких жадных поцелуев боль размазывается по всему лицу.       — Акааши! Кейджи! — Бокуто трясёт за плечи, поддевая безумным взглядом. — Не смей! Не смей так делать! Мне же теперь кроме тебя жить нечем, понимаешь?! — и закрывает злополучную дырку в ладони ртом, щиплет от слюны, до слёз, и Акааши больше не сдерживается — плачет.       — Ударь меня, слышишь, меня! Бей, если хочется, если так больно, что нет сил терпеть! Хоть пристрели, слышишь, Кейджи, но только меня! Не себя! — Бокуто кричит и кричит, прижигает пальцами рану, сплавляя своим жаром мышцы и кожу, тянет палёным и от этого ещё хуже, ещё больнее, страшнее и Акааши вырывается, тянется к телу Куроо, которое теперь совсем остыло.       Бокуто не отпускает.       Бокуто никогда его не отпускает.       — Куроо тебе за такое по заднице бы надавал, — шепчет тот неожиданно тихо и мажет шершавым языком по глазам.       Теперь совсем мокро.       Акааши вытирается об остатки чужой футболки, серебристые острые перья царапают даже сквозь ткань, но всё равно хочется прижаться сильнее.       Бокуто тёплый.       — Кто рассказал тебе об этом, Кейджи? — Бокуто отстраняется и удерживает за плечи, смотрит серьёзно, слюдяные глаза ломаются сотнями граней, и каждая выворачивает наизнанку, перетряхивает до последней косточки и кишки.       Бокуто сердит, очень сердит — взбешён.       Акааши прикинуться бы дураком, сделать вид, что он не понимает, о чём идёт речь, только Бокуто видит ложь — насквозь. Да и что толку оправдываться? Неважно кто и зачем, Акааши сам виноват, что повёлся на сказки о любви, а ведь в эту пресловутую любовь он даже не верит, она ненаучна, ложна, иллюзорна, её не существует, не бывает так же, как и перьев у таких ничтожных, даже не существ — вещей, как он.       — Кто сказал тебе, что можно убивать любимых, Кейджи? Я не успокоюсь, пока не сотру эту тварь в пыль!       — Никто, — Акааши шевелит губами — звука нет, связки в жгут скручены, только не от страха — обиды. Акааши почему-то обидно.       — Это не то, что можно прочитать в твоих книгах! — Бокуто тянется рукой: большой, тяжёлой, ощеренной остриями когтей — леденеет внутри и дрожь, противная, липкая дрожь захватывает Акааши всего.       Раньше, давным-давно, на своей планете, эти твари убивали тех, кто им дорог, ради трансформации, пока не пришли на планету Акааши.       Акааши не должен такое знать, но знает.       Акааши не должен хотеть быть для Бокуто желанным, но хочет.       Акааши не должен чувствовать себя без Куроо пустым, но чувствует.       Акааши, вообще, больше не должно быть, но он есть.       И у него перья всю шею закрывают.       Так что он может сказать, если правильного ответа не существует, если сам Акааши неправильный?       — Скажи хотя бы, что тебе не противно… быть со мной, — рука Бокуто зависает в воздухе, будто не дотягивается — и дрожит.       Бьётся.       В Акааши снова бьётся сердце, только слова застревают в горле, тонут, вязнут в солёном комке то ли слёз, то ли слюны.       И Акааши проводит пальцами по щеке, шелестят в ответ тронутые по краям белизной перья — тёплые-тёплые, мягкие, совсем родные.       Только в Акааши нет того, что на самом деле хочет от него Бокуто. Акааши с ним просто тепло, тот стискивает в объятиях, словно этого достаточно.       — Смерть одного даёт крылья другому, только если чувства взаимны. Этого тебе не сказали, Кейджи?       Акааши слишком давно знает, что у него никогда не будет крыльев и молчит.       — Мне очень грустно на этой планете, — продолжает натужно-бодрым голосом Бокуто, как будто ответ его не интересует.       — Я знаю, Бокуто-сан, — Акааши чувствует его тоску каждым скрученным перышком. — Но что-то эта грусть не мешает вам лапать меня за задницу.       — От тебя Куроо пахнет, — Бокуто выдыхает — шумно, тяжело, и так же присасывается к шее, — и сексом. Это сводит меня с ума.       — Я не хочу его забыть, Бокуто-сан.       — Ты не сможешь, Кейджи, и это будет очень больно. Больнее, чем умирать.       У Акааши сквозь входное (или выходное?) отверстие видно глаз Бокуто — очень грустный, расколоченный вдребезги глаз.       Акааши вдруг понимает, что совсем не умеет жить, только умирать.       — Я не хочу уходить, — говорит он, (не)жить здесь хотя бы привычно.       — Пора, Кейджи. Куроо здесь больше нет, а у меня слишком плохое настроение, чтобы встречаться с сородичами. Поверь, досрочный армагеддон эту планету не украсит.       Резонный аргумент, настолько резонный, что странно слышать его от Бокуто.       А тот дрожит уголками губ, пытаясь улыбнуться, шмыгает почти человеческим носом и слёзы текут уже не по перьям, а по гладкой коже.       Бокуто тоже больно, даже, наверно, больнее, ведь он верит в любовь, а эта жуткая болезнь сжирает заживо даже сквозь броню. И Акааши встаёт, тянет за руку, привычно пряча пальцы в тёплую надёжную ладонь. Бокуто тяжёло идёт следом.       В голову лезут всякие глупости, почему-то рядом с Бокуто думать глупости всегда очень легко и даже приятно, и сейчас Акааши немного беспокоит не заразна ли эта неизлечимая любовь, или его так знобит от плотоядного взгляда в спину, а ещё упорно не отпускает вопрос, есть ли теперь Куроо где-нибудь, раз здесь его нет и будет ли в другом гнезде так же удобно, как в этом.       Темнеет в глазах от новой острой боли, лопатки с треском лопают, словно из сердца что-то растёт и прорывается, как и положено, к свету ближайшей звезды.       Ближайшая звезда стремительно нагоняет и уходит вправо, прожигая плечо.       Акааши оглядывается ровно один раз.       Там, за спиной, всего лишь мёртвое тело, труп, который не способен ни обидеть, ни согреть.       Дыра в ладони, несмотря на все старания Бокуто, не закрывается.       Но страшно не от этого.       Ведь насквозь — не больно.       Больно — заживо.       А Акааши больше никогда не умрёт.       На самом деле за спиной крылья.       Акааши больше не боится — жить.