заживо

Сансара — Взять тебя силой

      Ещё несколько беззаботных часов под тем, невыносимо близким, небом кажется, что с того дня всё наладится, но на самом деле катится в пропасть ещё безудержнее. Вот только Бокуто то ли не замечает в счастливом дурмане, то ли просто игнорирует, и притирается впритык, тормоша Акааши, как только тот появляется в поле зрения, бесчисленными поглаживаниями, объятиями и шлепками, стискивая теперь ладонь не только в машине или во время просмотра фильма, но и за столом, превращая приёмы пищи в настоящую пытку.       Акааши неудобно есть одной рукой.       Куроо разрывает от зависти и злости.       Бокуто неотрывно нависает прожекторами вездесущих глаз.       Он совсем не дурак, хотя порой в это сложно поверить. Его пристальный взгляд замечает даже неурочный взмах ресниц, что уж говорить о неровном биении вены на шее или виске, неловкой дрожи прокушенных губ или безжизненном отблеске стеклянных зрачков. Напряжение между ними двумя растёт с каждым днём, да даже часом, скручивая обоих в одну тугую проржавевшую пружину, втаскивая и Куроо — только не между и не рядом, его крутит по орбите, не давая ни пристыковаться, ни выйти из зоны запредельного притяжения.       Трясёт: расходятся лучами от злополучной многоэтажки толчки по два-три балла, асфальт расползается глубокими трещинами, и Куроо кажется, что такие же протягиваются через них троих, разводя с каждой чёртовой ночью на несколько парсеков врозь.       Просто Бокуто не убивает его целую вечность — вторую неделю, — а Акааши всё равно ждёт, каждую грёбанную секунду рядом он ждёт смерти. Акааши выглядит равнодушным, невыносимо спокойным, безумно рассудочным, но всё это, Куроо уверяется с каждым взглядом, лишь маска. Замызганная грязью, заляпанная отпечатками пальцев, свисающая кое-где влажными ошмётками маска, которая натянута теперь, словно в наказании за слабину в тот вечер, — до стерильной амимичности.       Куроо задыхается несбывшимися снами, давится мерзкими, тошнотворными желаниями заполучить в свои руки хоть труп, но…       Бокуто не убивает, Бокуто говорит:       — Я люблю тебя, — и так триста раз на дню, громко и чётко — не услышать невозможно.       — Я знаю, — не отвечает Акааши, опускаясь на колени, наклоняясь к очередной горизонтальной поверхности, разводя ноги или укладывая голову на оперившееся плечо под натиском сильных рук.       И Куроо курит прямо в квартире, сгорает сам вместо сигареты. Недосягаемо близко трахаются чёртовы твари, выжигая весь кислород стонами и всхлипами. Куроо переворачивается в кресле кверху ногами, в надежде хоть как-то разорвать душащую пелену возбуждения, но так ещё жарче, так выворачивает желчью и дымом, до кашля, но он упрямо смотрит — в опрокинутой реальности кажется, что Акааши сверху и улыбается.       Белая шея ломается через край кровати зацелованным хиномару.*       Широкие зрачки разрывает вспышка удивления.       Глаза в глаза — трепетание: разряд двести, ещё разряд, прямая.       Куроо умирает, нет, он уже умер и много раз подряд, все эти дни Акааши не просто избегает его — вычёркивает из собственного мира, не позволяя приблизиться и на два шага.       Разбитые губы складываются в беззвучное «Тецу» — триста шестьдесят.**       Ксо, пальцы обугливаются, как Куроо дрочит.       — Хороший мой, — стонет Бокуто, выгибая любовника до взводящего хруста, бледные, кажущиеся бесплотными руки безвольно запрокидываются, мечутся неровными тенями в приглушенном свете ламп.       Куроо кончает от жадного взгляда.       Двух взглядов.       Бокуто считает Акааши милым и порой замирает на долгие минуты, запав на какую-то очередную, видную и понятную только ему, мелочь. В такие моменты воздух не просто свежеет, становится удивительно лёгким и будоражащим, им хочется не дышать — пить, хватать раскрытым ртом, жадно глотать. Куроо плющит от уверенных движений горячих пальцев, расчерчивающих кожу всполохами глубоко впивающегося жара, а ведь эта тварь даже не выпускает когтей.       Каждую из этих секунд Куроо хотел бы обратить в вечность, потому что так, на расстоянии, Акааши если не улыбается, то хотя бы не выглядит изломанной марионеткой. Ниточки управления совсем истёртые, надорванные, выцветшие, только ведут они не к Бокуто, и в этом, похоже, вся проблема.       Куроо же смотрит, снова просто смотрит, как в самые первые дни, только видит теперь совсем другое. И он согласен с красивым, сексуальным, да даже великолепным, но вот милоту, как ни старается, разглядеть не может. Акааши жёстко берёт этот мир под контроль, и тот покорно ластится к ногам. По крайней мере, империя, созданная им практически в одиночку, стремительно разрастается, поглощая более мелкие компании, и уверенно шагает уже по материку. Достаточно увидеть Акааши за работой один раз, чтобы понять — ошибки не прощаются. И даже мнение Бокуто, не касающееся их отношений, не имеет ни силы, ни значения.       Наверное, это та стена, за которой Акааши чувствует себя свободным.       Похоже, это та цепь, на которую он посадил себя сам.       Куроо стыдно, правда, стыдно, но вот прямо сейчас он снова стоит перед тем самым стальным оплотом и судорожно заряжается дымом суперубийственных нелёгких.       Потому что Бокуто там точно нет.       А Акааши есть.       А Куроо подыхает, ему нужна доза — прикосновений, хотя бы пощёчина или возможность лизнуть застывшие пальцы.       Куроо, правда, очень нужно.       Он поднимается пешком, останавливаясь через каждые пять пролётов. Режет в груди глубоким вдохом, кажется, пара рёбер всё же треснула после вчерашних крепких объятий одной расстроенной твари.       Owlʼs Company встречает показательным рекламным билбордом по тимбилдингу — воплощение равнодушной вежливости, корректности и неестественно-ровной атмосферы. Куроо не удивится, если Акааши лично контролирует уровень температуры в помещениях или количество вежливых оборотов на каждого клиента. Вот только Куроо не клиент, Куроо тут диверсант. Он удачно просачивается сквозь бурлящий телефонными разговорами общий зал, застревая вновь на личном секретаре, теперь это парень, жутко тощий и невыносимо модно ухоженный, настолько сладко улыбающийся, что кулаки чешутся подправить линию скул или прямоту носа.       Нет, правда, не могут же Акааши такие нравиться?       Бокуто же всех убьёт, размажет в кровь по стенам, а потом ещё и рыдать над не подлежащими опознанию трупами станет.       Акааши на подобные претензии даже не моргает, чуть кривит рот, едва прорываясь раздражением, а Куроо подходит ближе, совсем близко, впритык.       С такого расстояния расстреливают в упор, вот только приговорённый здесь как раз Куроо.       Акааши ударяет превентивно, глядя в глаза.       — Куроо-сан, когда уже до вас дойдёт? Вы не нужны мне.       — Ладно, — Куроо резко выдыхает, боль в челюсти отдаёт в ухо. — Ладно, Акааши, хорошо. Только мне ты нужен.       Куроо опускается на колени, так Акааши всегда спокойнее, он даже пальцы, вцепившиеся в подлокотники, разжимает.       — А ещё мне нравятся твои ботинки. Правда. Питон?       Ботинок в руках чуть дёргается, а Куроо смотрит вверх — там звёзды, такие колючие и совсем тусклые. Язык касается блестящей кожи, оставляя мокрую дорожку до самых шнурков. Нет, не тепло тела, конечно, но что-то в этом есть. Рот исступлённо хватает твёрдую жирно слепящую поверхность, впечатываются глухие, вяжущие поцелуи, продирает едкой слюной до саднения в горле, но Куроо не отрывает — ни напряжённого взгляда, ни стёртых губ.       Пока не припечатывает ребристой подошвой.       На нежный хруст бледная маска Акааши растрескивается ухмылкой, но она совсем не страшная, даже не обидная — усталая. Куроо схаркивает в ладонь, алеет кровавая слюна — фигня, просто губу рассекло, так что пусть чёртовы рёбра заткнутся.       Куроо тоже устал, он не спал часов тридцать. Стоит закрыть глаза, как снова видит синие тени запавших пустотой глазниц, едва заметную дрожь или просто нервное движение плеча или шеи, сцепленные до ледяной прозрачности красивые длинные пальцы, которые так хочется целовать и ласкать, а те ломаются в попытке погасить страх. Акааши так старается не отшатнуться, не убежать, не ударить в ответ на ласку Бокуто, что Куроо едва не выворачивает. Он бы так не смог, он, Куроо, наверно, уже давно умер, просто умер — насовсем, ведь это проще, легче, чем замирать ежеминутно на замахнувшуюся руку, ожидая что та убьёт, а не опустится на плечо в дружеском жесте или объятии.       — Акааши… С тобой в том храме плохо обращались?       — Нормально. Для моего положения вполне нормально.       — Акааши, — Куроо почему-то ему не верит, — Кейджи…       — Только не надо, — Акааши раздражённо морщится, — рассказывать мне о милосердии, сострадании и всеобщем равенстве, якобы процветающих на вашей Земле. Я достаточно осведомлён об основных вехах истории, чтобы сделать выводы. У вас тоже бьют тех, кто не может ответить, унижают для потехи эго и оправдывают массовые убийства благими целями. Всё то же самое — или ты сверху, или снизу. Никакой разницы, Куроо-сан.       Куроо даже не собирается спорить. Дай человечеству возможности Бокуто и оно тоже ринется сеять своё святое-неразумное до самых краёв Ойкумены. Куроо интересует совсем другое:       — Разве Бокуто тебе противен? Он, конечно, резкий и вздорный, но вроде ведь у вас по согласию. Или ты трахаешься с ним, только чтобы он терял контроль?       — Даже если и так? Мне в любом случае не стоит привыкать к хорошему обращению. Слова Бокуто-сана слишком красивы и благородны, чтобы стать реальностью.       Акааши умеет так — ударить словами хлеще чем рукой.       Больно, Куроо больно от собственной никчёмности, только недостаточно, ещё бы больнее, а то жизнь не чувствуется, и он медленно придвигается снова. Пальцы тянутся вверх, по отглаженной штанине, огибают колено, не смея задержаться и замирают на молнии — ширинка топорщится. Акааши раздвигает ноги и расстёгивает ремень. Куроо успевает посмотреть вверх, но ловит лишь напряжённую линию рта и сомкнутые ресницы, пока холодная рука не вцепляется в волосы, настойчиво пригибая голову.       Куроо лижет член по всей длине, ощущая под руками мелкую дрожь. Потом обхватывает головку губами — едва-едва, заставляя Акааши прорываться шумными вдохами. Но с играми приходится быстро завязать, длинные всвосхитительно пахнущие хорошо выделанной кожей пальцы ощутимо шлёпают по щеке, и Куроо берёт глубже, проходясь языком вдоль пульсирующей вязи вен, невольно отмечая, что член сейчас по-настоящему тёплый, а Акааши расслабленный.       Куроо старательно насаживается ртом, обсасывая тщательно головку, а Акааши теребит, ерошит волосы, то ощутимо дёргая, то едва дотрагиваясь, пока сперма не изливается короткими толчками в саднящее ещё после ботинка горло.       Куроо невежливо давится и кашляет, только рук не отпускает, накрепко обхватив чужие ноги.       — Тецу, — зовёт Акааши, кажется, это случается через несколько веков, и Куроо поднимает голову.       Акааши тянет вверх за подбородок.       Акааши целует — тяжело, надсадно, так же, как и дышит, сотрясаясь плечами, будто умрёт, если не прикоснётся.       Губы совсем мягкие, гладкие, не чета вчерашним, сбитым после затяжных поцелуев с Бокуто, впиваются жёстко. Куроо бьётся своими, стеклянными, в ответ, пока не догадывается раскрыть их и тонет в сочном влажном тепле другого рта, стискивая в руках подбородок и скулы, крепко, прочно, чтобы не сдвинуться, ни на миллиметр, потому что каждый миллиметр Акааши умеет превратить в парсек за мимолётный толчок сердца.       Акааши отталкивает, когда в ушах уже звенит от гипоксии, отводит тут же мутный, тёплый взгляд, не отпуская пальцев, вцепившихся в футболку.       У Куроо грудь ходуном ходит, там боль плещется из одного лёгкого в другое, корябает, словно скальпель, сердце между рёбер, заставляя резко замирать на вдохе. Ему бы молча отдышаться, пока трещины не прошили кости насквозь.       Но Куроо выцеживает, осторожно, по слову:       — Так что, совсем ни на что не сгожусь?       — Разве что ботинки вылизывать, — Акааши смотрит из-под ресниц, мокрый рот пошло блестит, так и тянет заткнуть его.       — Замётано, — Куроо и затыкает, затыкает грубо, нагло шаря языком по дёснам, зубам, вылизывает щеку; руки в это время расстёгивают рубашку, оглаживая тёплое трепещущее тело.       Он подхватывает неожиданно лёгкого Акааши на руки, тот льнёт к груди, касаясь самыми кончиками пальцев. Летят с грохотом со стола папки, стопки документов, ручки, телефон, на освобождённое место Куроо усаживает Акааши и отступает на несколько шагов.       Чем не алтарь?       — Вы прочитали все тетради, Куроо-сан? — непривычно видеть Акааши таким — смущённым и вызывающе развратным одновременно. Распахнутая рубашка не скрывает тёмных ареол сосков, красных пятен, неопавшего до конца члена, только тонкие бледные пальцы прикрывают шею.       Будто он Куроо, то ли ещё, то ли уже, не доверяет.       — Нет, Акааши, это бесполезно, — Куроо тянется, вновь жалея, что совсем не умеет рисовать. — Я не уйду.       Акааши бьётся — весь, и закрывает глаза.       У Куроо руки опускаются.       Дверь открывается резко, пропуская взмыленного Бокуто, тот ещё цветёт своей душащей улыбкой и, не отрываясь от экрана смартфона, спрашивает:       — Кейджи, ты не знаешь, куда Куроо подевался?       Если бы время действительно могло останавливаться, так, как показывают в пресловутых фантастических экшенах, которых они с Бокуто пересмотрели за эти месяцы несчётное количество, то вот сейчас самое время резко обрести подобную суперспособность. Но Куроо просто человек, обычный человек и, если что и способен остановить, так это биение сердца и то лишь своего.       Бокуто поднимает голову.       — Знаешь, — звучит слишком угрожающе для того выражения лица, что ещё пока похоже на человеческое, да и глаза уже приобретают тот стальной отблеск, что свойственен хищникам.       Куроо думает сказать привет, но на всякий случай не говорит, перебирает оставшиеся сигареты в пачке — три. Перекурить перед смертью хватит.       Бокуто молча обрушивается на диван, и это вот молчание всегда действует сильнее, чем повышенный тон и даже крики. Когда Бокуто молчит, хочется забиться в глубокую нору и молить богов ниспослать что-нибудь отвлекающее. Сойдёт любая фигня: афиша нового фильма, фейерверк, россыпь звёзд, бездомный котёнок, да хоть леденец на палочке, только прямо сейчас и будто случайно. Сегодня — и комета Галлея не спасёт.       Тварь смотрит бесстрастно, подёргивает мощным крючковатым клювом, словно в такт какой-то мелодии. Вообще-то, клювом не улыбаются. Но Бокуто улыбается.       У Куроо колени подгибаются, Акааши трясёт.       — Акааши! — Бокуто зовёт глухо, не отрывая немигающего взгляда.       Стёкла звенят, толчки ощущаются даже здесь, на тридцать третьем этаже. Похоже, докатится до Мияги.       Акааши невозмутимо спрыгивает со стола и на его лице снова равнодушная маска, у Куроо пальцы рвёт содрать это лживое спокойствие. Или хотя бы рубашку запахнуть, слишком бесстыдно соблазнительно выглядит такой — незастёгнутый под самый воротничок — Акааши.       А Бокуто уже усаживает на свои колени, поводит широкими ладонями по спине, безвозвратно портя ткань когтями, тыкается клювом в губы, шею, сжимает всё туже, сильнее объятия, и мир вокруг покорно успокаивается, теплеет.       Акааши царапает обивку дивана.       На самом деле боль несут только руки любимых. Остальных можно перетерпеть.       — Кейджи мой?       — Да, Бокуто-сан.       У Куроо дырка в груди — оплавленная.       На самом деле слова ранят сильнее рук.       — Значит, и добыча Кейджи моя?       Акааши оглядывается и этот взгляд Куроо ненавидит — он виноватый.       — Да, — Акааши вздрагивает от осторожного поцелуя в ладонь.       На самом деле убивает нежность.       Зато Бокуто теперь совсем довольный, почти искрит, и звонко хлопает ладонью по дивану — зовёт.       Куроо и идёт — добровольно.       На выпирающем позвонке у Акааши прорывается перо, коричневое, с чернотой по краям, всего несколько, но Куроо чертовски хочется это потрогать.       Ему же можно?       Нежные пёрышки щекочут пальцы, тут же рассыпаясь невесомой пыльцой, но сердце ещё долго не успокаивается, дребезжа об рёбра, и Куроо гладит и гладит, пока кожа не пропитывается алыми разводами.       — Тихо, тихо, мой хороший, — напряжённый шёпот твари выбрасывает обратно, в реальность. — Тебе больше не нужно беспокоиться, Кейджи. Каждое моё слово станет реальностью, обещаю.       Акааши горбится лопатками и прячет руки в карманах.       Не своих.       Вечером они с Бокуто снова остаются одни. Акааши на предложение посмотреть фильм, поиграть, перекусить, сделать хоть что-нибудь вместе качает головой, но, уходя, проводит кончиками пальцев по поникшей голове, взвивая новое пламя в едва не потухших слюдяных глазах.       Куроо тоже достаётся — мимолётное касание щеки, занемевшее инеем до самой челюсти.       Куроо неловко, совсем неловко наедине с Бокуто, и хотя тот обычно восторженно перебирает диски с играми, пересказывая весь свой — очень одинокий, потому как никого не встретил — день, но смотреть в глаза стыдно, и даже непонятно почему.       Впервые Куроо чувствует себя неуютно от того, что Бокуто закидывает на шею руку или ловит губы нетерпеливым поцелуем, или лезет в брюки горячими ладонями.       — Подожди, Бокуто! — Куроо отталкивает. Разъезжаются рёбра, пронзая острой болью.       — Тебе больно? — Бокуто испуганно вскидывается, судорожно мечется по комнате, стаскивая подушки и пледы в одну кучу, а Куроо душит — слезами.       Ксо! — что же так больно-то в самом деле?       — Вот! — Бокуто гордо демонстрирует подобие гнезда. — Ложись! Давай помогу! — и помогает, втаскивает за руку с таким усердием, что перед глазами темнеет.       И тошнит, Куроо тошнит, вытряхивает кашлем, а Бокуто светит, чёртова тварь светит во все свои мегагигаватты, явно претендуя на сверхновую.       Куроо хочет курить, Куроо всегда, когда расстроен, или испуган, или зол, хочет курить, и сейчас не исключение, только Бокуто не отпускает.       — Тецу, не уходи, — и сжимает пальцы сильнее, — будь со мной.       Потрескивает лампа в бра и гаснет совсем.       Бокуто не гаснет, только тускнеет, тускнеет с каждой секундой промедления, а Куроо вдруг отпускает — не больно, больше не больно, не страшно и неловкость испарилась, словно и не было её никогда.       Просто Куроо совсем псих, у него и справка есть.       И Куроо говорит:       — Я не уйду. Я никогда не уйду.       — Правда? Я так рад! — искрит, воздух искрит, смеяться хочется, вслед за Бокуто. — Я хочу, чтобы мы все вместе были. И чтобы Кейджи улыбался, — смех обрывается так же резко, как и свечение. — Не могу, не могу видеть, как он дёргается и не могу отстать. Я плохой, да, Куроо? — голос с каждым словом слабеет и конец фразы Куроо едва слышит. Он находит на ощупь чужую ладонь, мокрые пёрышки обиженно топорщатся, но под ласковыми поглаживаниями смягчаются, пушистятся, ложатся под пальцы гладким покровом.       — Нет. Ты хороший. Всё наладится, — Куроо, правда, не врёт.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Всё ведь действительно наладится, когда Бокуто трансформируется?       И они сидят в мягком гнезде ещё много-много минут, а может часов, никто их не считает, потому что так хорошо, так правильно, когда ты кому-то нужен и это взаимно.       — Слушай, Бокуто, — Куроо вспоминает об этом под самое утро, — я видел сегодня у Акааши перья на шее.       — Этого не может быть, — сонно бормочет Бокуто и утыкается в плечо носом.       — Я правда видел. Это ведь хорошо?       Куроо не знает, кто его дёрнул включить чёртов свет, он тут же щёлкает выключателем, в надежде стереть из памяти увиденное, но тот вспыхивает вновь — самостоятельно.       Бокуто улыбается. Судя по остроте угла и количеству оскаленных зубов это не просто нехорошо.       Это — в расход.       Когда после двух кружек ядрёного кофе утро наступает по-настоящему, они решают ничего не говорить Акааши. Бокуто поясняет:       — Он же с ума сойдёт от беспокойства!       И Куроо, как ни странно, понимает причину. Эти несколько месяцев оказались столь насыщенными, что укладываются в память долгими годами, и порой Куроо ловит себя на мысли, что всё то, невозможное ещё три дня назад — возможно, нужно просто сдвинуть угол обзора с ограниченной точки зрения среднестатистического человека.       Куроо нервно прикуривает чёрт знает которую сигарету и кивает. Он не скажет, будет молчать даже под пытками, лишь бы Акааши оставался в неведении как можно дольше.       Потому что, если раньше Акааши для общества той, инопланетной, цивилизации был просто безвинной жертвой сексуального домогательства, то теперь автоматически становится угрозой господству одних тварей и надеждой на освобождение других, тоже тварей, только порабощённых. И то, и другое одинаково несёт смерть — окончательную, бесповоротную и очень скорую.       Куроо теперь на свои лекции совсем не ходит, вернее ходит, но лишь для того, чтобы через час-другой вернуться обратно и помочь Бокуто аккуратно разграбить библиотеку Акааши, пока тот продолжает завоёвывать этот мир из своего стального оплота.       На удивление Бокуто оказывается очень упорен в поисках и перечитывает за неделю столько толстенных талмудов, сколько Куроо и за весь первый курс не осилил, умудряясь при этом делать пометки на японском, которые, правда, потом ни одному из них разобрать не удаётся. И всё это без отвлечения на игры, фильмы, а порой даже и обеды. Только ничего нет, ни в одной книге нет ответов на волнующие вопросы, да даже указаний на подобные прецеденты, зато Акааши из офиса возвращается всё раньше и однажды застаёт их прямо на месте преступления.       — Неужели вы, Бокуто-сан, взялись за ум, — он качает недоверчиво головой и долго всматривается в их лица, пока Куроо не шагает вперёд с совсем непристойным предложением.       Дверь закрывается тихо, без хлопка, а Бокуто оседает на пол, воя в закушенную ладонь, ему действительно трудно отпустить Акааши так — нецелованного, нетронутого ни одним пальцем, да даже незасмотренного до дыр, но иначе он проговорился бы, ещё и теорией собственной похвастался.       Куроо думает — всё дело именно в Бокуто, тот просто отдаёт больше, чем берёт, а энергия, без обрыва смертью, накапливается с избытком.       Бокуто обычно спорит и с пеной у рта доказывает, что если сама загвоздка не в Куроо, так тот точно катализатор.       Сходятся они в итоге в том, что Акааши благодаря оперению теплеет и успокаивается. И пусть он так же избегает тактильных контактов, и вообще старается не показываться на глаза, но в те редкие несколько вечеров, что они провели вместе, просто смотря дурацкие комедии вповалку на одном диване, Акааши совсем не дёргался, улыбался и даже позволял себя целовать или держать за руку.       Тёплой мягкой волной безмятежного счастья накрывает теперь от одних лишь воспоминаний и обоих. Только Куроо почему-то не отпускает ощущение, что дело совсем не в пёрышках, которые больше и не появлялись.       Кажется, что Акааши принял некое решение и смирился с ним.       Куроо хотел бы ошибаться и, наверняка, ошибается.       Ведь Акааши не человек.       В то прекрасное утро Куроо просыпается не один, и под рукой совсем не Бокуто, потому что тот горячий и занимает много места, а здесь чуть тёплое и костлявое жмётся в бок.       Акааши.       — Привет, — говорит Куроо, полностью уверенный, что это сон.       — Доброе утро, — отвечает Акааши и старательно отодвигается. Только Куроо не отпускает, пусть это хоть сон, хоть наваждение — всё равно.       — Вам, правда, не противно, Куроо-сан? — Акааши не сводит взгляда с собственных пальцев, зарывшихся в растрёпанные волосы, а Куроо только блаженно жмурится и совсем нагло целует в другую ладонь.       — Она же совсем холодная, — Акааши растерян и такой, растерянный, красив до одурения.       — Это не страшно, ведь я могу её согреть, — Куроо жадно дышит на белесые пальцы, — и Бокуто может, — добавляет чуть погодя, потому что так справедливо.       — Покажите, что вы со мной мёртвым обычно делаете, — Акааши говорит спокойно и взгляд снова отстранённый, пустой, и Куроо окончательно убеждается, что это не наяву. — Я хочу запомнить.       Куроо давится слюной, потому что последние слова слишком желанны, даже для сна.       — Вам плохо, Куроо-сан? — Акааши обеспокоенно заглядывает в лицо. Куроо чувствует, как краснеют щёки.       Куроо хорошо.       Куроо так хорошо, как никогда раньше не было.       Как мало на самом деле нужно для счастья, просто касаться любимого человека — или не человека — и чувствовать, как он отзывается даже на просто лежащую сверху ладонь, как тянется ртом, чтобы не разрывать поцелуя, как дышит в том же рваном ритме твоим же выдохом, и цепляется пальцами, глубоко, под самую кожу. А Акааши хватается так, что мог бы выдрать сердце — заживо, тем более, что Куроо и рёбра бы для удобства разогнул.       Сердцу Куроо самое место в руках Акааши.       Он скажет ему об этом, обязательно скажет, ведь это и есть любовь — когда твоё бьётся в другом.       И Куроо с трудом отрывается от распухших губ, напиться из которых собственным именем невозможно. Он касается ртом шеи, обводит ключицы и соски, пока два пальца пошло хлюпают в анусе, а Акааши подаётся бёдрами, прижимаясь к руке.       Ксо, хоть бы не кончить позорно от одних лишь поцелуев.       Куроо проталкивает уже три пальца, до основания фаланг, стенки мягко давят в ответ. Акааши мажет мутным взглядом из-под ресниц, так и хочется зацеловать каждый сантиметр раскрасневшегося, а оттого ещё более красивого лица, и Куроо так и сделает, но немного позже. Сейчас руки дрожат, он снова вставляет член лишь с третьего раза, входит осторожно, замирая со сведёнными челюстями, так и кажется, что Акааши стеклянный и рассыпется в мелкое крошево от резкого движения.       — Куроо-сан, — выдыхает Акааши, — глубже.       Хрипотой в голосе тормоза сносит напрочь. Куроо двигается резче, глубже, сильнее, до смачных шлепков влажной кожи и длинных протяжных стонов.       Акааши выгибается в руках совсем как с Бокуто и так же вдруг сжимается. Куроо потом прошибает, как сдавливает член, но проблема не в этом — чужие зрачки ширятся, трепещут, пока не вытесняют зелень радужки и словно лопают, затягивая в омут.       Акааши не боится.       Акааши рвётся ужасом.       — Тсс, тихо-тихо, — Куроо гладит мокрое от слёз лицо: нос, скулы, незакрытые глаза, дрожащие губы. — Разве тебе больно? Или так противно?       Сердце не стучит. Куроо не знает, как будет жить дальше, если услышит сейчас «да».       — Нет, — Акааши вздрагивает и разжимает пальцы, оставляя впечатанные ссадины от ногтей. — Просто вы похожи на него больше, чем кажется.       Он расслабляется, разводя бёдра, и Куроо вновь чувствует свой член — там дёргает болезненным жаром.       — Прости, — соль разъедает глотку, прокатываясь саднящей волной до комка в животе, — я буду осторожнее.       — Не надо. Мне такие, неудержимые, нравятся.       Акааши улыбается и медленно подаётся вперёд, потираясь тяжёлым напряжённым членом о живот. Куроо сцеловывает его улыбку несчётное количество раз, двигаясь сначала размеренно и плавно, но вскоре разум, как и взгляд, совсем мутнеет, и он вбивается хлёстко, не останавливаясь и после вспышки острого наслаждения, надрачивая Акааши, пока пальцы не сцепляет спермой. Куроо выходит, когда член совсем опадает, а каждое движение внутри продирает ломкой болью. Руки не держат, он неловко переваливается, подтягивая из последних сил отяжелевшего разморенного Акааши. Тот жмётся липким от пота и спермы телом, закидывая руки на шею, ищет на ощупь губы губами, выдыхая в них так жадно, что кровь кипит, и Куроо беспорядочно шарит ладонями по спине, рукам, ягодицам, чтобы чувствовать, чтобы знать точно — это не сон.       — Акааши, — слетает с губ. — Акааши, Кейджи, Кейджи, — Куроо твердит, как мантру, а в ответ блестят зеленью глаза и раскрывается ярко-красный зацелованный рот.       Пальцы тянутся погладить и гладят. Пёрышки вдоль шейных позвонков нежно шуршат, ластясь, прилипая, словно не желают отпускать.       Куроо тоже не хочет отпускать — ни их, ни Акааши.       — Что там, Куроо-сан? — Акааши улыбается чуть глубже — дыхание перехватывает.       — Ничего, ничего, Акааши. Просто засос.       — Вы совсем не умеете врать, Куроо-сан, — вновь холодный палец шлёпает по губам. — Там перья?       — Откуда ты знаешь?       — Ладно Бокуто-сан, но неужели вы тоже думали, что я их не чувствую? — Акааши откровенно смеётся, Куроо стыдно — чуть-чуть. — Они с той ночи прорываются.       — Но ведь так не бывает.       — Не бывает. И скоро, когда я умру, снова не будет.       — Акааши, пусть будут! — Куроо почему-то кажется, что это очень важно, для них троих. — Я всё для этого сделаю, ты только скажи.       — Я учту ваши желания, Куроо-сан.       Акааши снова напрягается: пустеет взгляд, схлопывается тревогой улыбка, пёрышки и те, словно чувствуя что-то страшное, съёживаются прямо под пальцами.       — Бокуто-сан нас заждался, — говорит Акааши, уже одеваясь, и Куроо точно знает, что он прав.       Как всегда.       Бокуто сидит на кухне и беспорядок вокруг не просто намекает — кричит, что он, вообще-то, старался не обидеться, но всё равно очень расстроился.       — Не делайте так больше! — глухо дребезжит сквозь клацающий клюв. — Вдвоём! Без меня.       — В чем проблема, Бокуто-сан. Вы ревнуете? — Акааши невозмутимо щёлкает дверцами шкафов, будто что-то ищет.       — Да, Кейджи, ревную, — тварь поводит прорвавшимися сквозь лопатки остриями костных шипов. — И не только тебя! — и смотрит теперь на Куроо — укоризненно.       Куроо не успевает сказать в оправдание ни слова, хотя жжётся на языке что-то очень тёплое. Акааши достает из ящика со столовыми приборами пистолет.       — Убейте его, Бокуто-сан, — и протягивает, словно ложку.       — Кейджи?! — с Бокуто все перья пропадают разом, только глаза вместо жёлтых вспыхивают алым.       — Или меня, — Акааши добивает аккуратно склеенной книгой.       — Я же поклялся, что больше не буду тебя убивать!        — Вы должны убить одного из нас. Или за вас это сделают другие.       — Кейджи, пожалуйста, пусть это будет не Куроо.       — Мне жаль, Бокуто-сан.       Врёт, ни фига ему не жаль, но Куроо почему-то тоже.       Просто нельзя взять и разлюбить только потому, что твоя любовь взводит курок.       — Нет, Кейджи, ты меня не заставишь, — Бокуто решительно отворачивается, принимая гордую позу, только голос выдаёт боль. — Я не хочу выбирать, я не буду выбирать! Я. ТАК. НЕ ХОЧУ!       Однажды Бокуто станет очень сильной тварью, сейчас от одного лишь крика сминает грудную клетку, словно прессом. У Куроо в глазах темнеет, а это совсем не вовремя.       Потому что…       — Тогда я сделаю это сам. Смотрите, убить человека просто и почти не больно, — Акааши чертовски смотрится с пистолетом в руке, и Куроо просто любуется вычерченным яркими солнечными лучами силуэтом.       — Я выбрал самый быстрый путь, Бокуто-сан, — Акааши не меняет тона, он не уговаривает, он напоминает известное всем троим — только смерть кого-то дорогого распахнёт крылья Бокуто.       — Кейджи, пожалуйста… — Бокуто почти стонет и закрывает уши руками.       Куроо хочет курить и прикуривает без зазрения совести.       — Если не сможете сейчас, я приведу вам другого… котёнка, — голос Акааши звучит где-то на границе сознания, Куроо хотел бы слышать его вечность, а то и не одну. — Вы быстро привязываетесь, Бокуто-сан.       Бокуто просто не видно, как рука Акааши из мелкой дрожи стремительно входит в судорожную ломку.       … Акааши учёл его, Куроо, желания — все.       — Котаро! — и Куроо не придумывает ничего лучше, чем выровнять дуло собственной ладонью. — Сделай уже это!       Раздирает нагретым металлом кожу, тянет палёным мясом и прогоревшим табаком. Куроо притискивает чёрную дыру к самому лбу.       — Куроо? — слёзы у твари ещё более едкие, чем слюна, прошибает на расстоянии.       — Бокуто, мне не будет больно, правда. Акааши тебе не врёт.       На самом деле умирать не страшно. Обидно немного, хотя кого Куроо обманывает — невыносимо, как обидно.       — Куроо, Тецу… Закрой хоть глаза, — просит Бокуто, пистолет в его руке выглядит игрушечным, но это даже не смешно. — Закрой!       Куроо закрывает.       Жаль, теперь не видно, как Акааши улыбается.       Сердце — больше не бьётся.       Прямая.