Притяженья больше нет.

Каролина проснулась одна и, увидев, что на часах 13:00, со стоном рухнула обратно на подушку. Кажется, даже выспалась. Ну ещё бы, проспать 12 часов. — Дима! — крикнула, в надежде услышать ответ. Но ответа, к сожалению, не последовало. Спустившись вниз и пройдя в кухонную зону, девушка обнаружила на столе тарелку с бутербродами с сыром, кофе во френч-прессе и глубокую тарелку с овсянкой с ягодами. Под сосудом с кофе лежала бумажка, оторванная от висевшего на холодильнике небольшого бумажного блока. На ней размашистым почерком было выведено: «Доброе утро, красуня! Надеюсь, ты больше не боишься подкроватных монстров. Их там, кстати, и нет — я проверил. У тебя звонил телефон, а я приготовил тебе завтрак и уехал на работу. Дверь захлопнул. Если что — звони-пиши, я всегда на связи. Д.». Налив кофе в чашку, Каро решила посмотреть, кто звонил. На столике у дивана, рядом с телефоном, обнаружила ключи от квартиры, а под ними ещё одну бумажку — на этот раз косо вырванную из её же, лежавшего там же, ежедневника. Прочитав то, что было на ней написано, медленно опустилась на диван и, закрыв лицо руками, почувствовала как по щекам потекли слёзы. Это было концом. Перезвонив Мурату, который, как оказалось, хотел предложить ей составить им с Соней компанию в кино и покушать мороженого, но из-за того, что девушка не ответила на звонок, уже сводившему малышку везде, где только можно, Каролина договорилась встретиться с ними через несколько часов в «Мангале» и решила немного погулять, ведь ей нужно было побыть наедине с собой и разобраться со своими мыслями. Одевшись потеплее, ведь термометр показывал чёртовы -10 и, замотавшись в шарф по самые глаза, Каро вышла на улицу. За руль садиться совершенно не хотелось почему-то. И водителю звонить тоже. Заткнув уши наушниками, решительно направилась к метро. Суббота. Народу на улицах, как ни странно, мало. Ну да, в такой холод лучше сидеть дома под пледом с чаем. Или где-то в уютном кафе с друзьями, семьёй или любимым человеком. Но только не гулять. Каролина брела по пешеходному сегодня Крещатику, держа в руках картонный стаканчик с кофе. Её душили воспоминания. Хотелось плакать. Но виду она не подавала. В виски настойчиво стучала одна мысль: между ней и Эмином теперь ничего нет. Совсем ничего. Подсознание и маленькая Каролинка молча рыдали, забившись в угол, приняв такое положение дел. Кошка-обида дремала, свернувшись клубочком рядом с ними. Ей было нечего сказать. А вот сердце говорило, что что-то всё ещё есть. И это что-то нужно было спасать. Нужно ли? Ещё как! Потому, что это «что-то» действительно было. Эмин тем временем стоял у окна в своём бизнес-люксе и, глядя на прогуливающихся по Крещатику и Майдану людей, пил свой «утренний» кофе. Ну, да, после трёх бутылок виски утро, к сожалению (а может, и к счастью), начинается в 14:30. Ночные события вскрыли едва затянувшиеся раны, вывернули душу наизнанку. Казалось бы, ничего больше нет. И не нужно больше. Но что-то внутри всё-таки было против того, что не нужно. Потому, что нужно. И очень даже. Выхватив взглядом из толпы снующих туда-сюда людей тонкую фигурку во всём чёрном, направляющуюся к метро, подумал, что она кажется ему знакомой. Да и в сердце что-то защемило, когда он на неё посмотрел. На удивление, он угадал, и этой фигуркой была именно Каролина. Каро в тот момент остановилась и, подняв глаза, бросила взгляд на возвышающееся над площадью здание гостиницы. Будто почувствовала, что за ней кто-то наблюдает.

А мы летим вместе с птицами, Чтобы в эту жизнь посмотреть с конца. Всё пройдёт, но свет твоего лица Навсегда со мной. И над холодными крышами Падаем, как будто с небес вода. Ты ведь не поверишь, но я всегда Чувствую тебя душой.*

Вот и она сейчас почувствовала душой. Так же, как и чувствовала все эти два года. Интересно, а он почувствовал? Вглядевшись в ярко-голубое, без единого облачка, небо, она допила кофе и скрылась в подземном переходе. Нужно было вернуться домой, переодеться и всё-таки взять машину. Не пристало народной артистке в метро кататься. Эмин, желая отвлечься от своих мыслей, щёлкнул пультом, включая телевизор. Голос, зазвучавший тут же, показался ему знакомым.

Двері, так боляче гупають двері, Шо тріскають навіть стіни. Ми тріскаєм разом з ними, Побитими і сумними. І плачемо під дверима, Ти — тут, а я — там за ними. Бо жити так надоїло. Вибач…**

Как ни странно, Агаларов всё понял. Каждое слово. У него дрогнуло сердце. Почувствовал.