Портрет розы

– Так... Штормовое предупреждение, лавинная опасность... 80-й хайвей закрыт от Сода Спрингс до Траки... На перевале Доннера лавинная опасность. Вы как хотите, а я завтра же с утра пораньше сваливаю отсюда. У меня лэндровер, он как танк, через все проедет. Джон Сабински надменно оглядел собравшихся в гостиной. Пламя камина бросало на его лицо красноватые отсветы и придавало медальную чёткость простым и грубоватым чертам. – Да, пожалуй, – лениво протянул Кейси, наматывая на палец длинную тёмную прядь. – У меня послезавтра встреча с издателем, не хотелось бы пропустить. Я мог бы оставить машину здесь, потом пришлю за ней кого-нибудь. Подвезёшь? – И я с вами! – с обычной энергией отозвался Тони Бойд. – А то горнолыжные курорты все закрыты, сколько можно уже бухать? Так и ожиреть недолго. – А я бы ещё побыл, – вздохнул тучный Крис Мейсон, меланхолично поглядывая в заметённое снегом окно. – Я даже мечтал вот так где-нибудь, на необитаемом острове или в лесной избушке, и чтобы на двадцать миль – никого. И главное, никакой связи. И что бы ни случилось там, – он качнул головой в направлении тёмного окна, – ты ничего не сможешь поделать. Нет тебя, и достать тебя невозможно... – Если бы у меня было четверо детей, я бы тоже мечтала о необитаемом острове, – проговорила Лора, и все засмеялись. Светловолосая и тонкая, она сидела на широком подоконнике, плечом к белой пурге, с книгой на коленях. На ней был пушистый белый свитер, фланелевые пижамные штаны и длинные носки, тоже белые. Смотреть на неё было приятно. Я заметил, что она не переворачивает страниц. Иногда она встречалась со мной взглядом, и тогда на её лице появлялась тень улыбки, лукавой и снисходительной, будто знала она какую-то тайну и никому не собиралась её открывать. – Так, значит, нас трое, – подвел итог Джон. – А Викки с Дрейком останутся? Может, пойти спросить? – Они спят, скорее всего, – отозвалась Лора. – Викки снотворное приняла, я сама видела. Да, ребята, сдаём. Ещё и тридцатника нет, а уже снотворное, антидепрессанты, давление, холестерин... Поколение неврастеников... – Говори о себе, подруга! – перебил Тони. – Я на кроссфите любому двадцатилетнему пацану дам просраться! – А вот у меня и вправду давление. И сердце барахлит, – снова вздохнул Крис. – Даже не верится, что когда-то играл в сборной Беркли, надеялся попасть в НФЛ... Куда все ушло?.. – Ну, у тебя-то понятно куда, – усмехнулся Джон, похабно покачав бёдрами. Лора презрительно фыркнула, парни посмеялись, но без особого веселья. Странный это был вечер, заключительный вечер странной поездки. Три дня назад шумная компания старых приятелей ввалилась в это альпийское шале, уютно затерявшееся на берегу небольшого замерзшего озера, расселилась по комнатам, одобрила камины, огромную кухню, деревянную мебель, оленьи рога на стенах. Было весело париться в сауне, нырять в нетронутые сугробы, вместе готовить ужин, пить сначала вино, потом виски, рассевшись в гостиной у камина. Назавтра Джон, Тони, Лора и Дрейк поехали кататься на лыжах, но вернулись рано: началась пурга и горнолыжный курорт остановил подъёмники. С тех пор метель не унималась. Первый день вынужденного заключения показался даже приятным. Снова исследовали дом, обширную библиотеку с коллекцией старинных инструментов: астролябия, секстант, барометр. Меня особенно заинтересовал компас, громоздкий, неуклюжий, тронутая ржавчиной стрелка которого тем не менее упрямо указывала на север. Забрались даже на чердак, где в пыльных сундуках дремали старые альбомы с выцветшими чёрно-белыми фотографиями и грустили древние игрушки, давно забывшие тепло детских рук. Спустились и в подвал, поглядели на деревянные полки вдоль кирпичных стен, уставленные пыльными пустыми банками. Видимо, хозяева шале ещё надеялись, что когда-нибудь снова соберётся под его крышей большая семья, топот детских ног послышится в длинных коридорах и на полках подвала появятся маринованные огурчики-помидорчики... Вышли на просторную деревянную террасу, пристроенную к дому на уровне второго этажа, полюбовались замёрзшим озером и белыми вершинами близких гор с лёгкими облачками, зацепившимися за острые пики. Дом был построен добротно, на века. Зажиточная основательность чувствовалась в тёмных балках высоких потолков, в глубоких пастях каминов, в толстых шерстяных коврах на дубовом паркете. Картины на стенах дополняли дух благородной старины. Лора остановилась у небольшого портрета в гостиной, на котором изображён был юноша в голубом кресле у окна, одетый с нарочитой небрежностью в бриджи и сапоги для верховой езды, в белую рубаху с распущенной на груди шнуровкой. Его тёмно-рыжие волосы, собранные в низкий хвост, отливали глубокой медью, несколько прядей, выбившихся из-под чёрной ленты, красиво спускались на плечи, обрамляя миловидное лицо с живым блеском зелёных глаз. В руке он держал белую розу, тоже небрежно, будто позабыв о цветке. – Хорошенький мальчик, – заметил Кейси, остановившийся рядом с Лорой. – Нравится? – Не в этом дело, – отозвалась она задумчиво. – Этой картине здесь не место, понимаешь? Ведь это дом, который сдаётся в аренду. Что здесь делает работа старого итальянского мастера? – Копия, скорее всего... – проговорил Кейси, с новым интересом приглядываясь к портрету. – Скорее всего, – согласилась Лора, – но если и копия, то очень хорошая. Я ведь искусствовед, не забывай. Смотри, такое внимание к деталям, румянец на щеках в сочетании с юношеской мягкостью, как персиковый пушок, и блеск зубов в приоткрытых губах - чуть заметный штрих, а такой живой. Я уже не говорю о складках рубашки, о бархатной обивке кресла, о каплях росы на розе... Я бы сказала, восемнадцатый век, школа Антонио Балестры, может быть сам Джузеппе Ногари. Опять же, что этот портрет делает в горном шале? Ему место в Метрополитен музее. – А может быть, у тебя дома? – усмехнулся Кейси. – Вот будем уезжать, забери с собой. Если не будет скандала, значит копия. Снова пили, танцевали, играли в фанты, потом вспоминали школьные годы, когда-то дружно ненавидимую, а теперь вызывающую снисходительную улыбку Хиллсдэйл. Поминали добрым словом учителей, футбол и лакросс. А метель всё не унималась, и ветер завывал под окнами, и казалось, во всём мире не осталось ни городов, ни машин, ни людей, лишь белая холодная пустыня. На следующий день все приуныли. Викки устроила скандал, рассорилась с Дрейком и до ужина не выходила из комнаты. Лора свила себе гнездо на подоконнике и уселась туда с книгой в руках. Деятельный Джон засобирался домой. Утром ещё затемно встретились на кухне, разлили по керамическим чашкам крепкий кофе. Джон психовал, обвиняя неизвестно кого: – Вот же суки! Пятидесятый тоже закрыт, от Кайбурца до Майерса! Блядь, надо было вчера ехать, хоть и ночью! Уже бы дома были! А так неизвестно, на сколько мы здесь застряли. – Это действительно недопустимо, – поддержал его Кейси. – Придётся звонить издателю, переносить встречу. А я и так уже второй том задержал, обещал опубликовать к Рождеству... – Ну, что вы все разнылись! – попытался поднять настроение Крис. В его крупных ладонях чашка казалась напёрстком. – Смотрите, с голоду не умрем, вон у них сколько консервов, и овсянка, и макароны... – А тебе лишь бы пожрать! – отозвался от окна Тони. Он пытался что-то рассмотреть там, где выцветало зимнее небо, из чёрного становясь серым. – Ну да, я же знаю, кто пойдёт в котёл первым, в случае чего, – попытался отшутиться Крис, как всегда неловко. Появился Дрейк, заспанный и небритый, налил себе кофе, окинул тёмным взглядом мрачных приятелей. Спросил: – Чего подорвались ни свет ни заря? В такую погоду только спать. – Да собрались уехать сегодня! – огрызнулся Джон. – Как же, уедешь тут в жопу носом. Все дороги перекрыты, на перевале лавинная опасность. Короче, застряли мы тут. – Ну так пошли, я надеру тебе задницу в бильярд. А потом за завтраком соберёмся, подумаем, что дальше делать. – А что Викки, спит ещё? – спросила Лора. – Может, я её разбужу, и мы приготовим завтрак? – Не надо! – Дрейк дёрнул щекой, потёр заросший чёрной щетиной подбородок. – Она плохо спала, лекарство приняла. Теперь раньше полудня не поднимется. Время тянулось медленно. Всё так же вертелась за окнами белая карусель, стирая очертания могучих деревьев и близких гор, белых на белом. Около полудня за белой завесой послышался раскат далёкого грома, за ним – глухой рокот. Тони, как самый опытный в горных делах, пояснил: – Они специально отстреливают лавины, пока перевал всё равно закрыт. Чтоб много снега не собиралось. Вероятно, он оказался прав. Далёкие взрывы звучали снова и снова, и казались они обнадёживающими, будто напоминали о том, что где-то там, в белой пустыне, есть живые люди, и они работают, делают важное и знакомое дело, а значит, жизнь продолжается. Впрочем, Джон и тут нашел пару ласковых слов: – Бляди они твои лавинщики! Смотри, сеть погасла! Доспускались, уёбки! – При чем здесь лавины? – возмутился Тони, хватаясь за телефон. – Бля, связи тоже нет! – Хорошо, что я ещё утром позвонил издателю, – заметил Кейси. Джон взвился: – Достал уже своим издателем! Кого ебёт чужое горе! – Это вообще всё из-за тебя! – неожиданно набросилась на Джона Лора. – Твоя идея была забраться в эту жопу мира! Как будто нельзя было в человеческое место поехать! Разгорелся скандал, в котором Дрейк решил не участвовать, благоразумно удалившись в свою комнату. День за окном сменился ранними сумерками, когда он снова показался в гостиной. Встал в дверном проёме. С некоторым удивлением оглядел приятелей, сидевших за партией в покер, будто не ожидал увидеть их там, да ещё за таким обыденным занятием. Проговорил: – Викки... Там Викки. Она это... Умерла. Сказал и сам себе не поверил.