Портрет розы

Лора схитрила. Она не стала пить таблетку, которую снова дал ей Дрейк. Ведь от этих таблеток умерла Викки, а что в это время делал Дрейк, никому не известно. Вдруг она проснётся завтра, а Дрейка и след простыл. Она слышала, как Джон уговаривал его идти вместе. Он отказался. Может быть, специально, чтобы остаться с ней наедине. Чтобы завершить начатое. Их осталось двое, а значит, нужно быть начеку. Лора глядела в тёмный потолок. Она вспоминала. Вспоминала тонкие кисти рук с длинными пальцами и узкими запястьями, торчащими из слишком коротких рукавов. Робкую улыбку, пушистые ресницы и странно светлые глаза, глядящие с немым обожанием, открытые, беззащитные. Они бесили её, эти глаза. Казалось ей, что он, последний из последних, унижает её, опускает на свой уровень. Потому что когда смеялись над ним, смеялись и над ней. Тогда она решила смеяться первой. Над его нелепым акцентом и бедными, поношенными вещами. Над тем, как висел он на перекладине, не в состоянии подтянуться ни разу. Над ошибками в контрольных, над пегими волосами, над дешевыми часами и отсутствием телефона. Над синяками, ссадинами, разбитыми губами. Она вспоминала, как на дискотеке он пытался пригласить её танцевать. Она велела Джону и Тони вывести его из зала. Они были счастливы это сделать. После этого его не было в школе три дня. Однажды она нашла в ящике парты белую розу и записку с признанием в любви, старательно выведенным детским круглым почерком. И то и другое она бросила на пол, устроила истерику, грозила обратиться в полицию. Письмо кто-то поднял, кажется, Кейси, и стал читать вслух, по-актёрски обыгрывая цветистые выражения и орфографические ошибки. Она вспоминала, как Анджи, побледневший до синевы, бросился прочь из класса, как слепой, натыкаясь на парты. Она вспоминала, задыхаясь от боли, от агонии беспомощного затравленного существа, от муки безответной поруганной любви, от бедности, унижения и одиночества, от побоев и насмешек, от безразличия учителей, от дружного и даже какого-то весёлого презрения одноклассников. Но острее всего почувствовала она нестерпимый ужас, когда бешеное желание жить, несмотря ни на что просто жить, заставило Анджи с криком хвататься за воздух за долю секунды до того, как его тело ударилось об асфальт, и сухой деревяшкой лопнул череп, и пробили тонкую кожу острые обломки костей... Она мучилась его болью, и это было правильно, это было хорошо. Ведь если мучитель сможет почувствовать боль жертвы, то не станет на свете ни мучителей, ни жертв, и люди научатся жить так, как пристало их виду, в тёплой близости и бережном уважении. Лора встала. Стараясь не шуметь, поднялась по лестнице в спальню, которую занимала в первые дни, осторожно прикрыла за собой дверь. Я не сразу пошёл за ней следом. Сидел у окна, глядел, как впервые за неделю непогоды встает над землёй солнце, ещё невидимое, заливает малиновым румянцем белоснежные вершины. И влажное пятно на белом потолке было таким же, розовым и ярким. Она зажгла свечи и наполнила ванну холодной водой. В неярком свете вода казалась чёрной. Засохшие лепестки роз плавали на масляной поверхности, касались её груди, путались в волосах. Она глядела прямо перед собой, не страдая от холода, не замечая багрового водопада, перетекающего через край ванны. Смотреть на неё всё ещё было приятно. Дрейк нашёл её примерно через час. Отмыл от крови, одел, причесал. Завернул в одеяло и отнес в гараж, чтобы положить рядом с Викки. Всё-таки они были подругами с детства. Разлучать их не хотелось. Потом он вернулся в свою спальню, опустился на колени пред кроватью, прижался лбом к простыням, на которых совсем недавно спала его жена. Я думал, он плачет. Оказалось, молится. Слова срывались с его губ, бессвязный горячий бред, откровения, поднявшиеся с самого дна души. – Анджей, Анджи... Я знаю, мне не уйти. Я хуже всех, поэтому я последний. Прошу об одном: прости! Убей, но прости. Джон сказал: "Он не кричал". Ты кричал, но никто не слышал. Только я. Слышал и не помог. Стоял, смотрел... Анджи, Анджи... Твоя мама, я помню, её звали Бажена... на похоронах она смотрела на нас, как на уродливых зверей, с брезгливым удивлением. Она сказала: "Я буду молиться за вас, и, может быть, Бог вас простит". Он не простил, Анджи. И правильно сделал. Ведь простить такое - значит позволить этому повториться снова. Он не простил, но, может быть, ты сможешь. Если бы я мог вернуть тот день, Анджи... Я сделал бы всё. Всё. Всё, всё, всё... Я почувствовал его боль, боль взрослого мужчины, хорошо знающего себя и людей, лишенного иллюзий, не склонного к сантиментам. В его раскаянии не было просьбы о пощаде. Лишь готовность принять свою судьбу. Лишь осознание вины. Пришлось наклониться к нему, легко коснуться его рассудка. Напомнить ему о снегоступах, которые он видел в гараже, когда искал, чем укрыть тело Криса. О старом, но всё ещё работающем компасе в библиотеке. А заодно о карте, которой он никогда не видел, но теоретически мог увидеть и забыть. Позволил ему прийти к выводу о том, что если двигаться прямо через лес на северо-восток, то миль через десять-двенадцать выйдешь к метеостанции, вышки которой видны издалека. Там должны быть люди, рация, вездеходы. Собирался он долго и обстоятельно, закрывал в пластиковые пакеты спички, складывал в рюкзак еду, топорик, лопатку, надевал теплую одежду. Вышел из дома, когда солнце стояло уже высоко. Двинулся через снег неторопливым, размеренным шагом человека, перед которым лежит долгий и трудный путь. Я знал, он дойдёт. Немного поглядел ему вслед, жалея, что скоро он скроется из виду, и я больше не увижу его. И вдруг понял, что я следую за ним! Что я лечу в морозном воздухе, все выше поднимаясь над вершинами вековых сосен, что тёплые ладони подхватывают меня, невесомого и свободного, и уносят туда, где больше нет ни боли, ни мести, лишь свет и прощение. Домой, иным словом...

***

Горное шале пережило самый страшный зимний шторм в истории Сьерры Невады. Не обрушилась под весом снега крыша, не повредилась терраса, не разбилось ни одно окно. Шале не смогло пережить скандала. После того как пятеро гостей погибли при загадочных обстоятельствах, один пропал без вести и лишь один из семи уцелел, желающих снять дом в аренду не находилось. Да и сами владельцы не стремились оказаться в стенах, помнивших загадочную трагедию. Приняли решение: распотрошить дом и сбыть по частям. Продать ковры и посуду, люстры и мебель, книги и картины. Чтобы оценить собственность, из города приехали агенты страховой компании, нестарая ещё пара, муж и жена. День прошёл в трудах, и лишь к вечеру жена остановилась у небольшой картины в гостиной. – Смотри, Янек, – проговорила она в удивлении, – какая странная картина... – Что же в ней странного? – спросил он, тепло обнимая её за плечи. – По композиции это портрет. Видишь это кресло у окна. Кажется, будто кто-то сидел в нем и только сейчас встал. И оставил в кресле цветок... Януш посмотрел на едва распустившуюся белую розу, лежащую на голубом бархате кресла, на блестящие капли росы на лепестках. Коснулся поцелуем седеющего виска жены. Проговорил с ласковой улыбкой. – Ну, все правильно, Бажена, это и есть портрет. Портрет розы.