Портрет розы

Джон, отчаявшись найти сигнал, разбил телефон о стену. Лора свернулась в комок на своём матрасе и накрылась одеялом с головой. Дрейк принёс целую кучу дров, вымел золу из камина и заново разжег огонь. Вскипятил воды, развёл концентрат куриного бульона. Вытащил Лору из-под одеяла, сунул в руки дымящуюся кружку. Приказал: – Пей! Все до дна. Когда с бульоном было покончено, он протянул ей маленькую белую таблетку и стакан воды. – Что это? – покосилась она с недоверием. – Это я тебе как доктор прописываю. Если ты этой ночью не будешь спать, к утру сойдёшь с ума. Причём сама себя сведёшь. – Ещё одна есть? – спросил Джон. – Для тебя – нет. Мы будем спать по очереди. Выбирай, когда дежурить, сейчас или с двух до шести. – Сейчас, – ответил Джон. И чуть позже прибавил: – Дрейк, ну ты же не веришь во всю эту херню? Ну, что Анджи с того света нам мстит? Ты же здравомыслящий чувак, ты же знаешь, что это всё бред? Дрейк ничего не ответил. Он сам не знал, во что ему верить. В шесть Джон поднялся сам. Принёс из гаража беговые лыжи, натёр их воском. Дрейк молча протянул ему рюкзак Тони, так и не пригодившийся хозяину. Лора спала. По следам вчерашней траншеи, по которой Дрейк втащил в дом Тони, по свежему снегу, успевшему засыпать кровавые следы, вышли во двор. Ступая боком, Джон поднялся на вершину сугроба. Лыжи немного увязали в снегу, но это не могло его остановить. Джон заговорил: – Пойду всё время по дороге. Так хоть не заблужусь. Рано или поздно выйду к людям. Пришлю за вами помощь. – Удачи тебе, Джон, – отозвался Дрейк. – А может, пойдём со мной? Вроде у Тони тоже беговушки были... – Не могу, – он кивнул в направлении дома. – Она загнётся одна. – Ну, бывай. Джон легко заскользил по нетронутому полотну, быстро взяв хороший темп. Дрейк почувствовал зависть. Сидеть без дела хуже всего. Нет чувства беспомощнее и обреченнее. Куда лучше - идти навстречу тому, что приготовила тебе судьба, скользить по пушистому снегу под серым небом, по серпантину погребенной дороги... Дрейк вернулся в дом. Лора всё ещё спала. Мне всегда нравилось наблюдать за лавиной. Вот на нетронутой гладкой белизне появляется первый изъян, едва заметная трещина. Вот она становится узким ручейком, постепенно набирающим силу, и скорость, и мощь. И вот уже целая река катится со склона, поднимая перед собой снежную волну, как щепки сминая столетние кедры, сметая все на своём пути... Та лавина была самой мощной за последние пятьдесят лет. Она перекатилась через дорогу, сошла в долину, перемахнула через реку и разрушила несколько домов на другом берегу. Дрейк и Лора не видели лавины. Они лишь услышали далёкий гул, переходящий в долгий громовой раскат, да почувствовали, как дрогнули стены шале, как зазвенели оконные стёкла и с глубоким стоном скатился с крыши огромный пласт снега. Лора сказала почти спокойно: – Мы не выйдем отсюда живыми, Дрейк. Он не выпустит нас отсюда. Она имела в виду Анджи и, конечно, ошибалась. Я – не Анджи. Между нами есть кое-что общее: мы оба оказались в чужой стране, где встретили свою судьбу и взяли её в свои руки. Его семья иммигрировала из Польши. Они были тяжело, угнетающе бедны. Анджи плохо говорил по-английски и обладал невыразительной внешностью, по-юношески незавершённой. Над ним смеялись, его презирали. Я был богат и красив, я любил и был любим. Я был счастлив. Как же я был счастлив! Каким тяжёлым испытанием стали для меня часы, проведённые в мастерской знаменитого художника, которому матушка заказала мой портрет. Как трудно было сидеть неподвижно, сохраняя непринужденную и расслабленную позу, когда каждая частица моего тела, каждый порыв души стремился прочь, на солнце, под синее небо, к жизни, к радости... Мастер ругался, но потом все же признал, что моё так плохо скрываемое нетерпение придало его творению жизнь. А когда живописец давал мне свободу, я срывался с места, едва успев подхватить камзол и шляпу, слетал с лестницы и вырывался в жаркое кипение древнего города, в ущелья его безвременных улиц, на камни его мостовых, истёртые веками. Мимо парков и фонтанов, мимо величественных руин древней цивилизации, мимо белоснежных дворцов современной знати спешил я к заветному дому, притаившемуся у подножия длинной лестницы. В этот дом я входил с чёрного хода, взбегал по узкой лестнице, тёмной даже в самый яркий полдень, чтобы с восторженным предвкушением, с сердцем, стучащим в горле, оказаться в его студии. В его руках. И раствориться в неторопливой нежности его поцелуев, в ласковых прикосновениях тонких пальцев, в глазах голубых, как лёд... Мне никогда не хватало терпения, но он не поддавался моим жарким просьбам, он брал меня как хотел и когда хотел, и я умирал в его сильных руках и плавился в жаре его дыхания, в нестерпимой жажде поскорее наполниться, слиться с ним воедино и стать целым. Почувствовать в себе его плоть и стать его плотью, стать его продолжением и завершением... Потом мы пили ледяное вино и лежали, раскинувшись на широком диване. Он читал мне свои стихи, самые чудесные на свете. Однажды я спросил своего поэта: "Отчего ты не пишешь обо мне?" "Разве ты не знаешь? – удивился он. – Все мои стихи о тебе." Мы принадлежали к одному кругу и нередко встречались в салонах столичной знати, на спектаклях и верховых прогулках. И тогда наша сладкая и грешная тайна наполняла меня волнением и глубокой, тщательно скрываемой радостью. Мы были друг с другом подчёркнуто вежливы и светски сдержанны, но в случайных взглядах, в ничего не значащих словах скрывалась такая страсть, такая острая жажда, что в груди от неё становилось больно. Мы знали, какой запретной была наша любовь, какой опасной для нас обоих. И эта опасность наполняла каждый миг почти непереносимым восторгом, и его тоже нужно было скрывать... Право, во всём свете не было никого счастливее меня. Тот вечер ничем не отличался от других. Моего любимого пригласили почитать стихи в салоне маркиза N. Я, разумеется, не мог пропустить такого события, такой возможности глядеть на него, не скрываясь, и знать, что пишет он для меня и читает мне одному, сколько бы ещё столичных щеголей ни собралось в модном салоне. Я немного опоздал, к моему приходу прием уже начался. Помню, меня удивила странная тишина, возникшая при моём появлении. Молчание нарушил маркиз, приветствовавший меня улыбкой дерзкой и какой-то плотоядной: – А, вот и наш прелестный Антиной! Право, какое воплощение невинности и мужества, не находите ли, господа? Кто бы мог подумать, что под внешностью Ахиллеса скрывается Патрокл? – Что вы имеете в виду, маркиз? Извольте объясниться! – ответил я, реагируя лишь на тон, оскорбительно небрежный, лишенный уважения, положенного мне по статусу. Смысл его слов не сразу открылся мне, настолько невероятными казались его намёки. – Позвольте, это мы все ждём ваших объяснений! – маркиз взмахнул кружевным манжетом, будто предлагая гостям присоединиться к забаве. – Ведь нам не понять, как тот, кто создан брать, предпочитает отдаваться? Откройте нам сию тайну! И только тогда я заметил моего любимого, стоявшего среди них, глядевшего на меня с холодным любопытством. На долгое, бесконечно длинное мгновение я лишился возможности говорить. Казалось мне, что я падаю, а ледяной ветер ранит мне щёки и выжигает глаза, и нет конца этому тошнотворному падению. Маркиз между тем продолжал паясничать: – Полноте, барон, не стоит стесняться! Мы ведь все здесь грешники, и заповеди святой церкви часто являются для нас недостижимыми идеалами. Но, признаться, даже в нашем приюте соблазна нечасто встретится экземпляр с вашим экзотическим пороком... Дальнейшее произошло как будто без моего участия и, конечно, не являлось результатом продуманного действия. Просто одна моя рука сама собой стянула перчатку с другой и что было силы хлестнула ею по кривящимся губам, по отвратительной черной мушке на щеке. Брызнула кровь. Удар вышел вовсе не символическим. – Милостивый государь! Я объявляю вас лжецом! Я требую у вас сатисфакции, и да простит меня Бог, когда я вырву этот гнусный язык из вашей мертвой глотки! Маркиз принял вызов. У него не было другого выхода. Мой соотечественник, один из приятелей по верховым прогулкам и театрам, предложил себя в качестве секунданта. Домой я добрался в наемной карете. Я просто не сумел бы найти свой дом в лабиринте старых улиц, вдруг оказавшихся совсем чужими. Мой возлюбленный поэт всё же написал обо мне. Но не так, как мне всегда мечталось. Совсем не так. Нашу прекрасную опасную тайну, нашу страсть и нежность он вывернул наизнанку и бросил к ногам хищников, за версту учуявших кровь. Я так и не смог понять причину его жестокости ко мне. Быть может, я наскучил ему, утомил его своими безыскусными восторгами? А может быть, двигало им желание причинить боль, изуродовать прекрасное, втоптать в грязь чистое, жажда разрушения, присущая истеричным и болезненным натурам?.. Мне никогда не узнать. Эти стихи я прочёл много позже. Я не видел их при жизни. Смазывая пару дуэльных пистолетов, я вспоминал о наших свиданиях, о мечтах уехать в дальние края, в Африку или в Новый Свет, отправиться в кругосветное путешествие, затеряться в диком уголке земли, где можно быть самими собой. Не было для нас такого уголка. Отец, боевой генерал, мечтающий о том, что и его единственный сын покажет себя на поле боя, учил меня ухаживать за оружием, будь то пистолет или шпага. "Оружие знает руку мастера, – говорил он, подбрасывая на ладони кинжал дамасской стали, – оно слушается лишь одной руки". Стрелял я хорошо. Страха не было. Я заглянул в вороное дуло почищенного заряженного пистолета и понял: чем бы ни закончилась завтрашняя дуэль, она ничего не изменит. Я могу убить всех, кто слушал стихи в этот вечер, я могу сровнять с землёй Вечный Город и при этом остаться презренным содомитом, позволившим воспользоваться собой, как женщиной. Так они видят это. Так рассказал им об этом мой любимый. И что бы я ни сделал, этого не изменить. Не вернуть моего счастья в доме у подножия ступеней, не вернуть рук, заменивших мне весь мир. Дуло пистолета удобно поместилось под подбородком. Нажать курок не было ни страшно, ни трудно. А потом все пошло неправильно. Тёплые ладони, которые подхватывают души, ушедшие в ночь, чтобы нести их к свету, нести домой, не коснулись меня. Я падал, падал, падал... Вокруг меня завывала тьма, и не было ей конца. У таких, как я, не было дома. И неба не было тоже. Зато у меня появилось дело, нужная и трудная служба. Мой любимый угас рано. В том же доме у Испанских ступеней он умер от чахотки, всеми покинутый, измученный безграмотным эскулапом, заставившим его страдать от холода и голода. В его смерти не было моей руки. Так я решил: я не буду мстить за себя. Я буду голосом умолкших навеки, рукой рассыпавшихся в прах, я буду оружием беззащитных. Мало ли на свете поломанных судеб, растоптанных сердец, искалеченных жизней? Два с половиной века службы доказали: имя им легион. Медленно поворачивается колесо и возвращается к центру мишени, и в назначенное время в назначенном месте сходятся линии судьбы, и с магией сплетается реальность, и тьмой становится свет. И в центре сложной и тонкой паутины появляюсь я, чтобы напомнить или заставить забыть, заставить поторопиться или опоздать, сказать да, сказать нет, промолчать. И тогда из нитей выбранных дорог свивается петля, и нет от неё спасения. Я не судья и не палач. Я – оружие, разящее зло, по воле людей оставшееся безнаказанным...