Night Dates

The Last Shadow Puppets — Black Plant

Родители дали мне очень редкое имя. Точнее, само слово употребляется довольно часто, но это явно не женское имя да и не имя вовсе. Просто мама и папа решили назвать меня Манчестер. Манчестер Эллиот. Это мое имя. Классное, правда? Каждый день говорю родителя спасибо за него! Нет. На самом деле, я была готова поменять имя, когда совершеннолетней стану; сейчас, правда, отказалась от этой затеи — прикольно быть уникальной. Ну, а что? Полное имя Манчестер, и родители наградили меня им, потому что оба всю жизнь болеют за Манчестер Юнайтед и, к тому же, познакомились на одном из матчей… Короткими именами Чес и Честер они меня практически не зовут, да и мне они не особо нравятся (вообще не нравятся, если быть уж совсем откровенной), а друзья придумали мне столько прозвищ… И вот я мчусь на своей любимой доске в скейт-парк к лучшему другу Уильяму и компании. Волосы под растянутой, но любимой шапкой развеваются на ветру, кеды приятно поскрипывают, когда я отталкиваюсь ногой от асфальта. Влетев в скейт-парк, я доезжаю до компании, громко разговаривавшей у забора, привычным движением руки поднимаю скейт и здороваюсь со всеми по очереди. Уилл, Тедди, Бабл, Мьюз и Харпер. — О боже мой, кто почтил нас своим вниманием! — каждая его фраза вызывает у меня улыбку. Уилл — лучший в мире парень. Но мы только друзья. Переспав однажды по пьяни, мы поняли, что быть лучшими друзьями круче, чем встречаться. — Заткнись! — пихаю его локтем под ребра. Именно туда, потому что он дохуя высокий: два метра шесть сантиметров, а я метр семьдесят — даже в модели не возьмут. — Уилл, не выводи ее из себя раньше времени, — это Харпер. Первый человек в моей жизни после семьи. Даже Уильям уходит на второе место рядом с ней. Харпер Дэниелс. Лучшая подруга в мире. Говорит, что думает, и делает, что хочет. Захотела — отстригла волосы по плечи и покрасила их в синий. Захотела — научилась играть на пианино за месяц. Захотела — послала нахер парня своей мечты… И так далее. Она всегда меня подбадривает, не дает спрыгнуть в Темзу, когда так хочется, и пытается утроить мою личную жизнь. Собственно, я делаю ровно то же самое по отношению к ней. — Что ты имеешь в виду под «раньше времени», Дэниелс? — вопрошаю я. — Сама все узнаешь, — отрезает она, а я закатываю глаза и еду на площадку. Протусив в парке полтора часа и отбив себе жопу в попытках выучить новый трюк, я прощаюсь с компанией и иду с Харпер домой. Именно что иду: скейт держу в руках, потому что новенький синяк на коленке очень болит. — Короче, стою я вчера на остановке… — я рассказываю ей историю о том, как до меня вчера доебались две девчонки. Мои истории никогда не были смешными, но Харпер нравятся. — Вот тупая пизда, — что у трезвого на уме, то у Харпер на языке. — Ну и что ты ей ответила? — Сказала, чтобы она прекратила злоупотреблять отсутствием мозга. — Хах. Ловко. — А то. Кстати, почему ты сказала Уиллу не выводить меня раньше времени? Что ты имела в виду? — А, ну, у меня есть две новости. Хорошая и плохая. Начну с хорошей… — Начни с плохой, — прошу я. — Нет уж. Я рассказываю — я выбираю, с какой начать. Итак. Новость номер один. Хорошая. Мы идем на концерт The Neighbourhood! Плохая: с нами идет мой брат и его друзья. Услышав новость о концерте, я улыбаюсь, потому что очень люблю эту группу и люблю ходить на концерты с Харпер. Но вторая новость точно является плохой, так что улыбка меркнет. — Бобби идет с нами?! Ебаный… — я еле сдерживаю себя, чтобы не заорать на подругу матом посреди улицы. Поясняю: Бобби — старший брат Харпер. Ему 20, и он потрясающий красавец, прямо Аполлон, спустившийся с небес. И мой бывший… Так уж вышло, что я влюбилась в брата лучшей подруги, а она, зараза, свела нас. Мы встречались около года, с ним был первый секс и первое разбитое сердце. Он расстался со мной девять месяцев назад, сказав самую банальную фразу, ту, которую я надеялась никогда не услышать от близкого человека: «Дело не в тебе, дело во мне…» С тех пор я не люблю видеться с ним, хотя воспоминания о годе нежности и влюбленности (не могу сказать, что любила Роберта, но влюблена была по уши) подавляют мою неприязнь к нему. — Прости, но это условия родителей. И потом, вы договорились остаться друзьями… — Харпер такая наивная. — Тогда я оперная певица, если он мне друг… — а петь я не умею. — Все так плохо? — Ну, не я называю себя шлюшкой… — Это он любя, поверь, — усмехается она. — И не я шарахаюсь от себя при встрече с собой на улице, — продолжаю я свою тираду. — Ну-у. Просто прости его и все. Чем меньше обиды держишь в сердце, тем спокойней и легче тебе самой, — философствует подруга. — Кто это сказал? Конфуций? — и мы дружно смеемся. Потом прощаемся на светофоре и расходимся в разные стороны: Харпер в Челси, я — в Вестминстер.

***

Дома я сижу одна до десяти вечера и смотрю сериалы. Мама сегодня задержалась на работе и пришла на полтора часа позже. Моя мать — Эльза Мари Эллиот — чопорная англичанка, преподавательница балета в Королевском театре; ей еще нет сорока, и выглядит она превосходно, но все это не мешает ей быть чопорной. Мне 17, и все это время я ломаю голову: как маму занесло на стадион болеть за любимую футбольную команду?.. Я не представляю ее в шарфике с символикой команды, срывающей голос песнями и кричалками. Но так или иначе, если бы не один из матчей, они с папой никогда бы не встретились… — Папа, вероятно, сегодня не придет домой, — говорит она за ужином. Несмотря на поздний час и мамину диету, поесть мы всегда не против. — Угу, — я давно привыкла к отсутствию папы дома. Мой отец — доктор Кристофер Эллиот — врач-онколог, и поэтому он часто остается в клинике, если кто-то из его пациентов в критическом состоянии. «Врач от бога» говорят про него, я горжусь отцом, но я хочу, чтобы он чаще бывал дома, чаще проводил время со мной и мамой, потому что мне так не хватает его внимания. Ему, как и маме, еще нет сорока: я родилась, когда им было чуть за двадцать; они ревнуют друг друга к каждому столбу: это сила любви, и однажды я хочу испытать такую же. — Ты сделала уроки? — Угу, — снова мычу я. Очень интересная беседа, ага. С учебой у меня отношения сложные. Я терпеть не могу свою школу и ищу всяческую возможность ее прогулять, но при этом умудряюсь делать домашку ровно к тому дню, в который ее проверят; как мне удается угадать, я не знаю, но моя жопа, чувствующая дату непредсказуемой проверки, еще ни разу меня не подвела. Я встаю из-за стола, мою за собой тарелку и, взяв банку колы из холодильника (наши с папой личные запасы: мама соблюдает строжайшую диету балерин и к такой гадости даже не прикасается), ухожу к себе в комнату. Сбросив джинсы и посмотрев в зеркало на новые синяки на коленке и заднице (да, синяк ровно на пятой точке) и на старые синяки и ногах, я залезаю под одеяло и беру раскраску-антистресс, подарок Харпер, но скоро откладываю и его, решив почитать книгу. Сомерсет Моэм настолько увлек меня, что, взглянув случайно на часы, вздрагиваю: полчетвертого. Я чувствую себя вполне бодрой и не хочу спать, а тут еще и навязчивая идея взять скейт и поехать в парк… Вскакиваю с кровати, хватаю джинсы, валяющиеся на полу у зеркала, и черную толстовку с капюшоном, тихо спускаюсь на первый этаж. В доме так тихо, что у меня в ушах звенит. Когда я забираю ветровку с вешалки, мой взгляд цепляется за соседний крючок: папа все-таки не пришел… Я тяжело вздыхаю, беру ключи с обувной полки и выхожу на улицу. Глубокий вдох. Я запускаю в легкие холодный и влажный воздух и абстрагируюсь от внешнего мира. Есть только я, скейт и ночной Лондон. Музыка в наушниках погружает меня в воспоминания о Бобби, но я не хочу о нем думать, поэтому переключаюсь на свои отношения с друзьями и родителями. Меня не беспокоит, что мама может найти мою комнату пустой с утра, но все же адреналин щекочит мне нервы: мать встает в семь утра и начинает священный обряд сборов в академию: строгий макияж, состоящий из идеальных черных стрелок и красных губ (умение рисовать ровные стрелки передалось мне по наследству вместе с любовью к красной помаде), строгое темное платье и идеальный тугой пучок без использования шпилек, из которого за день танцев не выпадает ни единой прядки; далее — диетический завтрак, сбор сумки и отправление на работу. Все расписано по минутам (а вот пунктуальность мне от матери не досталась — я вечно опаздывающая раздолбайка). На площадке постоянно горит свет; представляю, сколько приходится платить за коммуналку, но это единственное освещенное пятно на всей улице я сфотографировала и залила очень концептуальную фотографию в Инстаграм. Жить без него, так же как и без скейта и Фейсбука, я не могу. Интернет-зависимость, все дела-ла-ла. И вот я наконец достигла точки назначения и чувствую себя великолепно. Мм-м. Какое счастье — катать на абсолютно пустой площадке. Есть только я одна. Посреди гигантского скейт-парка. Ночью. И тишина. Единственные источники звука — колесики моей доски и мое тело, все еще пытающееся выучить тот трюк, что не удался днем. Снова и снова падения, разочарования, новые синяки и… — Ты делаешь неправильно, — чужой голос эхом прокатывается по площадке; он раздается столь неожиданно, что я как-то конвульсивно дергаюсь и падаю на пыльный пол. Обернувшись, я вижу парня, стоящего наверху у перил; его лица я не могу разглядеть — зрение подводит. Он смеется, когда я падаю, и его смех, как и голос, отдается эхом. Незнакомец запрыгивает на доску и скатывается ко мне, все еще сидящей на полу и рассматривающей новый синяк через новую дыру на джинсах. Я так сильно содрала ногу об фанеру, что идет кровь. — Что ты делаешь тут в пятом часу утра? — я чувствую, как он садится рядом, но даже не собираюсь смотреть в его сторону. — Разговариваю с незнакомцем, напугавшим меня до полусмерти. А ты? — я завязываю шнурки покрепче. — Катаю тут каждую ночь. — Вампир? — второй шнурок. И я все еще не намерена смотреть на него, хотя чувствую, что он прожигает на мне дыру. — Нет, — смеется парень. — Прячусь от фанатов. Мое любопытство побеждает, и я поворачиваю голову. — Бруклин Бекхэм, — и он протягивает руку. — Манчестер Эллиот, — жму его теплую руку в ответ и не могу оторвать взгляд от его лица. — Воу, зачетное имя. Мне нравится, — его улыбка так заразительна, что я тоже начинаю улыбаться. — Не поверишь, мне тоже, — я представляю себя со стороны: спутанные волосы, синяки под глазами, толстовка в пыли и джинсы в крови. Да уж. — Сити или Юнайтед? — видно, что ему любопытно; задорные огоньки пляшут в его глазах — его, как и меня, забавляет вся эта ситуация. — Юнайтед. — Слава богу, а то я бы развернулся и уехал бы, окатив тебя святой водой, — смеется он. — Папа привил любовь к Манчестер Юнайтед? — усмехаюсь я. — Когда растешь в семье Бекхэм, у тебя нет выбора, — он встает и протягивает мне руку. — Благодарю вас, джентльмен, — он улыбается и делает движение рукой, будто снимает шляпу. — Как долго ты наблюдал за мной? — Достаточно, чтобы понять, что ты совсем не умеешь контролировать свою доску. Но катаешь ты очень даже неплохо. — Может, проведешь мне мастер-класс? — я выгибаю одну бровь — ну и он и зануда. — Пф, как нехуй делать, — и он встает на доску и, оттолкнувшись ногой, делает для разгона пару кругов, а потом подпрыгивает, поворачивается в воздухе на сто восемьдесят градусов и приземляется точно на перила, по которым катится и спрыгивает спиной на землю, сохранив равновесие. — Браво! Аплодирую стоя! — смеюсь я. — Без шуток: как ты это делаешь? — Все просто. Я чувствую доску и правильно распределяю вес. Попробуй, я подскажу тебе, — Бруклин делает жест рукой в сторону перил, но я отрицательно качаю головой. — Ну уж нет. Падать на задницу перед тобой — меньшее, что мне сейчас хочется делать. — Тогда просто покажи мне пару своих фирменных трюков. — Без б, — я словно ждала его разрешения, поэтому легко запрыгиваю на скейт и начинаю кружить по площадке, прыгая на рампы и слетая с них. Естественно, я показала ему не все, на что способна, а лишь небольшую часть: в девушке должна быть загадка и оригинальность. — Что ж, это было весьма профессионально. Со мной не сравнишься, но все же… — смеется он, а я подхожу к борту, где оставила свои вещи. Мне надоели его высокомерные замечания и самовлюбленные комментарии, поэтому надеваю ветровку и иду в сторону лестницы на улицу. — Эй, куда ты? — кричит мне юный Бекхэм. — Домой, — я не оборачиваюсь и не останавливаюсь. — Стой, — он подлетает ко мне и, затормозив, загораживает мне путь. — Оставь мне хоть свой номер. — Я буду тут завтра в три часа ночи. Если хочешь, можешь составить компанию, — по его глазам видно, что он не может найти остроумный ответ. — Спокойной ночи, Бруклин Бекхэм, — нарушаю я затянувшееся молчание и, обойдя парня, иду дальше. — Спокойной ночи, Манчестер Юнайтед! — кричит он вслед. И слава богу, что он видел только мою спину: я улыбалась. Я не знаю, почему последние сказанные им слова вызвали у меня такое умиление, но я ехала по ночному пустующему городу и улыбалась так искренне и весело, что даже несколько раз потрогала свои губы — настолько волшебной была эта улыбка.