Night Dates

The Chainsmokers feat. Rozes — Roses

Четверг. Школа. Ура. Нет. Где моя табличка «Сарказм»? Я настолько устала ходить в школу, собирать сумку, гладить каждое утро ебаную школьную форму, приводить себя в божеский вид с помощью небольшого количества косметики (боже упаси штукатурить лицо толстенным слоем тоналки и пудры, как делает добрая половина девчонок в моей школе) и отсиживать уроки, что все мои мечты — это суббота и каникулы. Но сегодняшнее утро можно назвать одним из лучших. Во-первых, вернувшись домой в пять с хуем, я умудрилась пролежать полтора часа без сна и при это остаться бодрой, причем намного бодрее, чем после семичасового сна. Во-вторых, я ухмыльнулась, надев классическую синюю юбку, которая так мне надоела, но которая в принципе мне нравилась, и голубую рубашку, потому что юбка выгодно открывала мои ноги и все разнообразие моих синяков (а некоторые учителя их не выносят, а я не упускаю возможность побесить преподавателей), а светлая рубашка хорошо смотрелась с красной помадой (плевала я на правила, поэтому и крашу губы яркой помадой). В-третьих, я увиделась с папой утром! Когда я спускаюсь на кухню, то первое, что вижу — это папа; я бегу к нему и обнимаю. Он выглядит сильно уставшим: очень бледный, с синими тенями под глазами, да и сами глаза воспаленные, красные. Ненавижу такое папино состояние, поэтому начинаю шутить и в таком тоне приказываю ему завтракать и идти в постель спать до моего возвращения из школы, и тем самым я вызываю у него улыбку. Действительно, позавтракав со мной, он идет наверх, а я — в ванную, к зеркалу, где наношу на губы помаду и делаю тонкие стрелки черной подводкой. — Манчестер, если ты будешь собираться немного быстрее, то я завезу тебя в школу! — кричит мама снизу. Я чуть не подпрыгиваю от радости. Я так люблю ездить в маминой машине, что смело могу назвать ее вторым любимым транспортным средством после скейта. Поэтому я быстро собираю рюкзак и сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Забегаю на кухню и, забрав из холодильника колу и ланч бокс с приготовленным вчера вечером салатом, я надеваю синие кеды Lacoste, мельком оглядываю себя в зеркало (надо признать, что сегодня я хорошо выгляжу) и выхожу из дома. Мама как раз садится в свой темно-синий BMW, а я устраиваюсь рядом на пассажирском сидении и, улыбаясь, смотрю на мать. — Манчестер, с тобой все хорошо? — Да, конечно. Просто я впервые хочу поехать в школу. — А, ну тогда нет никаких причин для беспокойства, — мама улыбается. Она научилась различать мой сарказм и серьезный тон в тот день, когда папа впервые объяснил мне значение слова «Сарказм» и я начала активно использовать такой тип насмешек. — Кстати, у нас завтра родительское собрание… — неуверенно начинаю я; не хочу портить хорошее настроение ни маме, ни себе. — Ну и кто из твоих учителей жаждет меня увидеть? — не отрывая взгляд от дороги, спрашивает она. — Немка и математик… — я пристально смотрю на маму, пытаясь предсказать изменения в цвете и выражении лица: либо оно станет зеленым камнем, либо багровой петардой, которая вот-вот взорвется. Но я не угадываю, ибо лицо матери остается нормального цвета и выражает привычное для нее состояние спокойствия. — Хорошо. Учти, я расскажу им, как ты любишь их предметы! — улыбается она, а я незаметно выдыхаю — слава богу пороть не будет. Попрощавшись с мамой, я захожу во двор школы. Идеально подстриженный газон, аккуратные клумбочки, чистые скамейки стоят ровными рядами… Как же надоело. Еще полгода. Полгода, за которые мне надо определиться с профессией и выбрать колледж. Я переступаю порог школы и тут же врезаюсь в Харпер. — Привет! — обнимаю ее и тяну по коридору по направлению к женскому туалету. — Манчестер Эллиот, что происходит? — недоумевает она и крайне удивленно смотрит на меня, когда я подправляю помаду после классического приветствия-поцелуя в щеку полдюжины знакомых; еще одна причина моей любви к яркой помаде: я «отмечаю» своих друзей маленьким следом на щечке. — Все хорошо. Я впервые за долгое время рада прийти в школу. — Ого. Уверена, что все хорошо? — она отбирает у меня расческу и проводит ей по своим синим волосам. — Ага. Какой урок первый? — Немецкий, — она закидывает расческу в мой рюкзак, и мы выходим из уборной. — Бля. Немка завтра ждет мою маман на индивидуальную беседу… — я закатываю глаза в предвкушении урока. — Да ладно! — поражается подруга. — У тебя же норм так с немецким… — Да это единственный предмет, который я реально учу! — мы проходим в кабинет и садимся за свои парты. — Лишь бы она мне мозг сейчас не промывала. На мое удивление, все было с точностью да наоборот. Немка, миссис Лиддс, очень милая женщина чуть за сорок, говорит всему классу, что в понедельник прочитает вслух мое последнее сочинение… Да уж. Этим она интригует всех, зато меня ставит в тупик: у нее такой подход, что ученик должен тихо разобрать свои ошибки дома или с ней после уроков. А тут сочинение зачитать при всех моих одноклассниках! Я весь урок пребываю немного в шоке (ладно, много в шоке), зато остаток дня проходит незаметно. Физрук разрешает мне не идти на следующей неделе в бассейн на сдачу нормативов, ссылаясь на мои прекрасные синяки и порезы на ногах: «Хлорка разъест все к чертовой матери» (цитата). Хотя я бы с удовольствием проплыла несчастные 100 и 1000 метров, потому что я действительно люблю плавать и это выходит у меня неплохо, но раз уж он разрешает, то сдам в следующий раз. Домой я возвращаюсь в великолепном расположении духа. На завтра надо сделать небольшое эссе по пройденному на этой неделе рассказу Эдгара Алана По «Похищенное письмо» и подготовить к обсуждению следующее произведение из программы — «Преступление и наказание» Федора Достоевского. Роман я читала еще летом, и он произвел на меня большое впечатление, так что я очень ждала диспутов на эту тему, а с эссе я решила быстро разобраться и забыть про него. Чтобы закончить все как можно быстрее и лечь смотреть сериалы, я решаю не обедать и бегу сразу наверх. Проходя мимо спальни родителей, я заглядываю туда: папа стоит у зеркала и завязывает галстук. — Привет. Как поспал? — подхожу к папе и отмечаю его внешний вид: на щеки вернулся румянец, глаза больше не красные, а синяки под ними едва заметны. К тому же свежесть папе придает потрясающе сшитый темно-серый костюм и белая рубашка. — Отлично, я выспался впервые за две недели, — он целует меня в лоб и продолжает возиться с галстуком. — Как твой день в школе? — Терпимо. Давай помогу, — я завязываю папе галстук и поправляю воротник рубашки. — Как ты смогла так быстро расправиться с этой удавкой? — смеется он. Я знаю, что папа в не очень хороших отношениях с галстуками, бабочками и тому подобное. — Ловкость рук и ничего лишнего. Ты на конференцию? — Ага. Опять выслушивать эти бесконечные речи занудных профессоров… — несмотря на то, что внешне я больше похожа на маму, я взяла от папы цвет волос — каштановый с медным отливом — фамильный цвет Эллиотов, — синие глаза и чувство юмора. Когда мы с папой ловим волну и начинаем безостановочно шутить, мама закатывает глаза и молча наблюдает за нами, лишь изредка посмеиваясь над удачной шуткой. Характером я вышла в папу, это отмечают все, кто знает нашу семью. — Мне придется вернуться в клинику… — мы уже в холле, где папа надевает свое бежевое пальто. — Жаль. Но ты же проведешь выходные с нами? — не потребовалось бы больших усилий, чтобы услышать мольбу в моем голосе. — Ну конечно, солнышко. До скорого, — он обнимает меня и, взяв свой портфель, уходит. После того, как я заканчиваю эссе, я откровенно занимаюсь херью. Сериал, еда, снова сериал, антистресс, компьютер, мессенджеры и онлайн-переписка с друзьями… В парк ехать не хочется, да и сил нет, просто хочется побыть одной. Поэтому я набираю горячую ванну и чувствую блаженство, погружаясь в нее. Тело действительно болит: к колющей боли от синяков прибавилась еще и мышечная (спасибо падениям со скейта и сегодняшнему уроку физической культуры). А мозг все это время был отключен и расслаблен вместе с телом, но как только я вылезаю из горячей воды, в которой я провела ни много ни мало два с половиной часа, я вспоминаю сегодняшнюю ночь и данное мной обещание. Три часа ночи, площадка, встреча с Бруклином Бекхэмом. Я ложусь спать еще до прихода мамы и ставлю будильник на 2:00. Просыпаюсь и сразу же отключаю будильник, чтобы родители не услышали мелодию, и достаю из шкафа мои старые потертые джинсы, уже порванные в нескольких местах (всегда катаю в них), футболку оверсайз и олимпийку с капюшоном. Ничего лишнего, все прилично. В рюкзак отправляется бутылка воды, пластырь и защита для локтей (на всякий пожарный, хотя уже три года ее не ношу); там же лежит забытая мной книга. Как и вчера, я без труда выхожу из дома и быстро добираюсь до площадки. Без десяти три. Еще есть время покатать в одиночестве. — Я думала, ты не придешь, — говорю я, когда вижу парня у перил. — Опять наблюдал за мной, засранец! — Мне нравится следить за твоими движениями, — отвечает он и скатывается вниз, ко мне. — Я тоже думал, что ты не придешь. — Почему это? — я отъезжаю от Бруклина к невысокой рампе и сажусь на нее. — Потому что ты — девчонка, а вы любите дурить парней… — Ох, скажешь еще хоть одно слово на эту тему, и я кину в тебя чем-нибудь тяжелым, — я рефлекторно закатываю глаза: ненавижу разговоры на сексистскую тематику. Я не феминистка (Боже упаси!), просто этих стереотипов хватает и в школе. — Ладно-ладно, остынь, — он садится рядом. — Как день прошел? Мы говорим о будничных вещах и проблемах, о школе и одноклассниках, о будущей профессии, о музыке… Он приподнимает занавес публичной жизни, рассказывает о своей семье, о некоторых обязанностях, связанных с публичностью. А мне интересно его слушать. Несмотря на то, что к детям звездных родителей я отношусь весьма скептически, потому что знаю, что они привыкли жить на всем готовом, что они капризны и банально не могут связать и двух слов в обычном диалоге, я с удовольствием общаюсь с Бруклином. В нем есть непринужденность, а во мне есть наивность, так что я развешиваю уши и погружаюсь в мир селебрити. — Как давно ты катаешь? — спрашивает он, когда наш разговор снова возвращается к обычной жизни. — С тринадцати. Не спрашивай, как началась любовь к скейтбордингу, потому что я сама не знаю, но сейчас это не только доставляет мне удовольствие, но и отвлекает от суеты. Это стиль жизни, — отвечаю я, кивая на доску под ногами. — А я чувствую себя простым парнем, а не сыном известных родителей. Когда я катаю, я забываю о проблемах, погружаюсь в себя, анализирую свои мысли и поступки… Эй, а ты не хочешь снова попробовать тот трюк? — он как-то хитро улыбается, а я неожиданно понимаю, что вчерашний заносчивый парень, который испугал меня, совсем не похож на сегодняшнего открытого и доброго Бруклина. — Хочу. Покажешь еще раз? — он показывает. И не раз, потому что я, хоть все и понимаю, не могу повторить. — А-а! да нет же! Перемести вес! — восклицает он время от времени. Со мной тяжело работать, я говорила? — Ка-а-ак? — я все еще не понимаю. — Прости за то, что я сейчас сделаю, но иначе ты просто убьешь меня своим непониманием простых вещей, — говорит он и подходит ко мне. — Сейчас будет сцена из «Титаника», — ухмыляется он и, стоя позади меня, берет мои руки. — Представь, что ты на доске, вес сзади. А теперь перенеси вес вперед, помогая себе руками, — его ладони направляют мои, и я рада, что он не видит мою покрасневшую мордашку. — Теперь подпрыгивай и разворачивайся. Давай. Не бойся меня, — он все еще держит мои руки, отчего мне становится совсем неловко. Я делаю все, как говорит парень, и поворачиваюсь к нему… И моя рука, которой я помогаю переносить вес (все, как учил Бруклин), врезается ему в нос. — Блять! Бруклин, прости! — в первый момент я отскакиваю от него, но потом подхожу ближе. Он, зажмурившись, держится за нос рукой. Я убираю руку и теперь смотрю на этот важный орган чувств. — Все нормально с твоим носом. Перелома нет, твое милое лицо не пострадало, — констатирую я, отходя на шаг назад. Личное пространство (и его, и мое) никто не отменял. — Ты считаешь мое лицо милым? — он озорно улыбается. — А как ты поняла, что нос не сломан? При переломах не всегда идет кровь, так что ты не могла определить только по ее отсутствию. — Я все детство провела в больнице и видела вещи и похуже сломанных носов, уж поверь… — Ты болела? — очень нетактично, но я его прощаю: Бруклин сегодня приветливый. — Нет, папа — врач, — я вспоминаю, при каких обстоятельствах двинула парню по лицу. — Отойди, я попробую на скейте повторить, — ох, попробуем еще разок. Я на мгновение закрываю глаза, а потом, сделав глубоких вдох, абстрагируюсь от всего. Толкнувшись ногой, проезжаю круг по площадке, чтобы набрать скорость, и подпрыгиваю, помогаю руками, переношу вес и все-таки приземляюсь не жопой на пол, а правильно, так, как было задумано. Спрыгнув с рампы, я останавливаюсь, хлопаю в ладоши и не прекращаю улыбаться, как сумасшедшая. — У тебя получилось! Чес, у тебя получилось! — Бруклин подбегает ко мне, а я, как выясняется, не умею контролировать свои движения в порыве радости, поэтому сама не понимаю, как обнимаю его, не обращая внимания на нелюбимое сокращение имени: потом как-нибудь скажу ему об этом. Не знаю, что движет парнем, когда он отрывает мое тело, заключенное в его объятья, от земли и начинает кружиться по площадке. Мы смеемся и кричим, а потом словно смущаемся от такой близости. Он замирает, но руки с моей талии не убирает. А я медленно спускаюсь на фанерный пол, но руки с его шеи не убираю. Сейчас бы стоять с Бруклином Бекхэмом в обнимку и смотреть ему в глаза! Мы будто ждем чего-то. Какого-то порыва. Движения. Эмоции, пробежавшей по лицу. Искры в глазах. И дожидаемся. Он чуть наклоняется и касается моих губ. Так легко и нежно, словно боится их повредить. Потом смелее, и вот мы уже целуемся, стоя посреди ночи в центре площадки для скейтбординга. — Я первый раз целуюсь на второй день знакомства, — говорит Бруклин, отрываясь от меня. — И я. А еще у меня первый раз получилось выполнить тот трюк, — не хочется разрушать момент. Волшебный момент. — Я первый раз учил кого-то делать трюк. — Я первый раз по-настоящему была искренна с почти незнакомым человеком. — Я первый раз испугался, что девушка не придет в назначенное время. Я улыбаюсь и все-таки убираю руки с его шеи. — Ты все еще хочешь записать мой номер? — я иду к тому месту, где мы сидели, и обернувшись, улыбаюсь. — То есть тебя надо поцеловать, чтобы ты дала номер? — смеется парень и садится передо мной. — Как повезет, Бруклин. Этого никто не может знать наверняка, даже я сама, — я ввожу номер в протянутый мне телефон и отдаю аппарат обратно. Из-за того, что я стою, я вижу, как он вводит в графу «Имя» «Манчестер Юнайтед» и звонит на номер. Моя любимая песня сообщает о новом вызове, и я сохраняю номер, но не успеваю подписать его, потому что кое-кто наглый забирает айфон из моих рук и, постучав по экрану, протягивает его обратно. — «Bad boy»? С чего бы? — поднимаю я бровь. — Узнаешь в следующий раз. Я решил, что «Бруклин Бекхэм» будет слишком очевидно, поэтому решил замаскироваться. Если ты не заметила, оба слова в «Bad boy» начинается с B, как и мои инициалы, — его руки мягко ложатся на мою талию, а я, все еще стоя перед ним, обнимаю его за шею. — Уже начало шестого, Брукс. Мне пора, — я перебираю пальцами его волосы на затылке. — Уверена, что не хочешь остаться? — Уверена, что хочу. Но мне надо вернуться домой до семи и потом отправиться в школу, черт бы ее побрал. — Придешь завтра ночью? — услышав мой отрицательный ответ, он крепче стискивает меня, вызывая у меня улыбку. — Папа обещал провести выходные со мной и мамой, так что приду только в понедельник. — Обещаешь? — он такой милый, когда задает смешные вопросы. — Сегодня же пришла. Делай выводы, плохой парень, — смеюсь я и, выбравшись из его рук, беру скейт и успеваю сделать только два шага до того, как он хватает меня за руку и разворачивает к себе. Я буквально влетаю в него, потому что он уже встал с рампы и теперь находится слишком близко. — Не хочешь поцеловать меня прощание? — его горячее дыхание обжигает мне ухо. — Только так, — отвечаю я и касаюсь губами его щеки. — Не умеешь ты врать, — улыбается он, а я вспыхиваю. Я знаю, что он прав, но я не хочу казаться шлюхой в его глазах. Будто прочитав мои мысли, он говорит: — Не бойся, я не считаю тебя доступной или типа того, просто я хочу этот поцелуй так же сильно, как и ты. Не думая больше ни секунды, я делаю это. И вот мы снова целуемся на пустой площадке в центре ночного Лондона. А потом резко разрываю поцелуй и, шепнув ему на ухо «Ты плохо целуешься», чтобы подколоть его, хотя это наглая ложь, и он знает, что я снова пытаюсь его обмануть, беру скейт и уезжаю, оставив улыбающегося Бруклина (это я заметила, когда последний раз обернулась) стоять одного.