Night Dates

Maroon 5 — Daylight

В моем шкафу есть отдельная полка для толстовок. Я, не глядя туда, наугад достаю одну и натягиваю ее на лифчик. В рюкзак я убираю плед с кровати и кое-как входящий туда скейт. Свернув полотенца из моей ванной комнаты, я укладываю их под одеяло так, чтобы было похоже на фигуру; через пятнадцать минут труда у меня, наконец, получается и я смотрю на часы: в запасе еще сорок минут. Чудненько. Из-за того, что мои кеды остались внизу, в обувной полке, а родители еще не спят, я откапываю в своем шкафу старые и убитые вансы; вместе с моими драными джинсами и мешковатой толстовкой (а я еще и капюшон от нее надела) я выгляжу, как настоящий бомж. На заднем дворе, прямо у окна моей ванной, всю жизнь росло дерево, закрывая человека в комнате своей пышной кроной. Когда мне было лет пять, я начала активно по нему лазать и к семи годам без труда добиралась до окна. Так что сегодня, открыв одно и задвинув щеколду, чтобы оно случайно не захлопнулось, я встаю на ванну, которая как раз стоит у окна, и перекидываю ногу через подоконник; опустив ее на крепкую ветку, я проделываю ту же работу со второй ногой и отпускаю руки. Когда я карабкаюсь вниз по стволу, то вспоминаю детство, и игры с папой, и уроки балета с мамой. Вспоминаю, как было хорошо, когда папа каждые выходные вывозил нас с мамой в наш маленький, уютный дом у озера. Вспоминаю это и снова хочу плакать… Осторожно пробежав под окном гостиной, я перемахиваю через забор и срываюсь с места. Бежать. Бежать и не оглядываться. Когда дышать уже тяжело, я останавливаюсь и оглядываюсь: пробежала два квартала. Отлично, теперь можно встать на доску. Доезжаю до ближайшего круглосуточного супермаркета и покупаю там капкейки, чтобы было с чем пить кофе. Они, конечно, не такие идеальные, как в моей любимой кофейне, но выглядят они симпатично, в составе нет вредных компонентов, а на упаковке вчерашняя дата (уже пробила полночь): свежее не найду в такое время. Включив плейлист с бодрыми песнями, я отправляюсь в парк. На мое удивление, когда я подъезжаю к перилам, то вижу Бруклина; он расстилает на полу у рампы плед. — А я думала, ты опять опоздаешь, — говорю я, налюбовавшись на него: действительно, наблюдать отсюда за человеком внизу очень интересно. Особенно, если это не чужой тебе человек… — Когда это я опаздывал? Не было такого, — ухмыляется он, и теперь мы смотрим друг на друга. — Наглый лгун! — смеюсь я. — Вчера, например. — Зато ты пунктуальна, — я скатываюсь вниз и попадаю в его объятья. — Убери лапы от коробки, помнешь нашу еду, — говорю я и начинаю бегать от него по всей площадке. — О, ну и что же там? — он догоняет меня, забирает коробку и ставит ее на плед. — У меня тоже есть плед, — я снимаю рюкзак с плеча и достаю оттуда одеяло. — Ты такая милая в этой толстовке. Милая и хрупкая, — говорит Бруклин, не отрывая от меня взгляд. Только сейчас понимаю, какую толстовку рандомно вытащила из шкафа. Серую с эмблемой «Манчестер Юнайтед» на левой стороне груди. Забудьте про мое сравнение себя в этой одежде с бомжом — любая одежда с символикой моего любимого клуба украшает человека (и не только меня). А еще я замечаю, что Бруклин хочет подойти ближе, обнять, поцеловать (а я тоже этого хочу!), но он наоборот отходит от меня и садится на плед. Мысленно я соглашаюсь с его действиями: так будет лучше. Я делаю то же самое и принимаю из его рук стакан из Старбакса. — Карамель маккиато. Надеюсь, угадал, — улыбается он. — Угадал. Бананово-ванильные, — я открываю крышку. — Надеюсь, угадала. — Угадала. Я брал кофе по своему вкусу, ты брала капкейки по своему. У нас одинаковые предпочтения. За сегодняшнюю ночь планирую узнать, что еще у нас общего, — он накидывает мой плед нам на ноги, отчего сразу становится тепло и уютно. Вчерашний деть закончился так паршиво, зато новый начинается так чудесно. — Начнем ночь откровений? — я обжигаю губы кофе, но боли не чувствую: ее перекрывает вкус карамели. — Ага. Будет рассказывать друг другу истории из жизни или как? — Давай лучше поиграем, — я поворачиваюсь к парню лицом и сажусь, скрестив ноги. — «Правда или действие»? — ухмыляется он и садится так же напротив меня. Наши колени соприкасаются, но от этого становится только уютнее. — Лучше. «Правда или правда». По одному вопросу по очереди. Ты начинаешь. — Когда у тебя день рождения? — В июне. — Число? — Это уже второй вопрос подряд, но ладно. В начале. Угадаешь? — улыбаюсь я. Он прищуривается и внимательно изучает мое лицо, слово на лбу написан ответ на его вопрос. — Девятое, — как?! Как он это сделал? — Вау! Ты угадал! Как? Ответь! — Нет, это будет моим секретом, — смеется он. — Теперь ты. — Сколько у тебя лучших друзей? В смысле тех, кто тебе действительно дорог. — Четыре, — ответил парень через некоторое время, видимо, вспомнив их всех в уме. — Еще папа: его я считаю самым близким другом. Кто твой любимый футболист? — Ого, а вот и первый провокационный вопрос, — смеюсь я, а потом, не думая ни секунды, отвечаю: — Златан Ибрагимович. — Вот так значит. А второй? — Месут Озил. Твой отец на почетном третьем месте, — мы оба улыбаемся. — Есть домашние животные? — Я бы пошутил про младших братьев и сестру, но уж буду вести себя прилично и стараться не язвить и не разрушать образ идеальной семьи. Есть, собака по кличке Олив. У тебя? — Нет, к сожалению. У папы аллергия на шерсть. Почему «Плохой парень»? — Люблю нарушать правила. — Например? — Например, я поцеловал тебя вчера, даже не зная тебя толком. Я сбегаю из дома каждую ночь и прихожу сюда. Мои отношения с девушками — отдельная тема, там я точно не пай-мальчик. Я курю с друзьями не сигареты, редко, но все же. И пью с ними же; это бывает гораздо чаще. Пока хватит. Ну что, образ примерного сына разрушен? — смеется он. Ого, как много нового. — Я и не считала тебя тихим ботаником. — А ты нарушаешь правила? — Да. Но не дорожного движения, — несмешные шутки — мой конек. — Сбегаю из дома по ночам, учусь через пень колоду, ненавижу ходить в школу, постоянно ленюсь, бросила балет, иногда курю за школой, но не «не сигареты». Матом ругаюсь, пью, люблю сухое вино. Сам суди, насколько я «плохая девочка». — Именно такой я тебя и представлял, — заливается он смехом. — Моя очередь: куда собираешься поступать после школы? — Еще не решил, но точно либо в сферу искусства, либо в сферу гуманитарных наук. А ты? Я рассказываю ему о своих любимых предметах и о шокирующей новости о вере моих учителей в мои шансы поступить в Оксфорд или Кембридж. Капкейки быстро заканчиваются, а наш разговор уходит в сторону школы, и затем — в личную жизнь. — Ты девственница? — Давно готовился задать его? — смеюсь я. Неловкости нет и будто бы не было, хотя еще пару часов назад, если бы меня спросили, готова ли я обсуждать свою половую жизнь с кем-либо (ну, кроме Харпер, разумеется), я бы ответила «Категорически нет». — Нет, просто к слову пришлось, раз мы заговорили о личном. — Нет. Это ответ на твой вопрос, — без колебаний, честно и в лоб. — Тогда тебе аналогичный вопрос. — Нет. Он был старше? — На три года. Мы встречались с ним почти год, — ночь откровений, так ночь откровений. — Дай угадаю: у тебя была миленькая девочка не из школы и, почти уверена, из высшего общества? — Да, — смеется он. — Два-два в игре «Угадай-ка». Он был твоим первым парнем? — Да, — Бобби был первым настоящим парнем. — Слухи о возобновлении отношений с Хлоей правдивы? — Нет. Иначе я бы не сидел тут сейчас с тобой. И не целовал тебя вчера… расскажи про свой первый поцелуй.  — Тебе это действительно интересно? — я поднимаю бровь. Он отвечает кивком, а я ухмыляюсь. — Он был самым обычным. Никаких бабочек животе и ощущения волшебства. Мальчик из параллельного класса, которым мне очень нравился, поцеловал меня за школой. Целовался он отвратно, очень слюняво и неудобно, как будто хотел меня проглотить. Он достал языком, мне кажется, до моих гланд. Мерзко. После этого, как ты понимаешь, он мне разонравился, и я его отшила. — Хах. М-да уж. Скажи, я целуюсь лучше? Только честно, — смеется Бруклин. — Намного, — я вспоминаю вкус его губ и хочу вернуть тот вчерашний момент.  — Теперь о твоей личной жизни: Хлоя была слишком ревнива? — О да. Ревновала к каждому столбу, буквально. Очень тяжело было доказывать ей на расстоянии, что я ее по-прежнему люблю и что не изменяю ей. Хуже того, она ревновала меня к моей сестренке Харпер. — Блять, Харпер! — я откидываю плед и вскакиваю на ноги. Поставив уже пустой стакан на рампу, нахожу в рюкзаке телефон и снова матерюсь: тринадцать пропущенных от нее. — Мне надо позвонить. Потом все объясню, — я знаю, что в пятницу я могу звонить ей хоть в четыре утра — она ответит; «пятница-развратница» для Харпер — одна большая тусовка до десяти утра. Два гудка — на меня обрушивается поток нецензурных ругательств. — Это что за нахуй? Сначала говоришь позвонить вечером, потом — не отвечаешь! Ты нормальная? — и это она немного успокоилась; мне пришлось убрать телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Не ори, ебанутая. У меня сейчас кровь из ушей пойдет. Прости, был тяжелый вечер, абсолютно забыла звук включить… — Тяжелый вечер, и ты не позвонила?! Ну пиздец, подруга. Ты меня хоть на кого-то стоящего променяла? — привычка звонить друзьям, когда мне плохо. — Я сейчас на площадке. Только не приезжай, — отвечаю я: она все поймет. — Без базара. Расскажешь завтра во всех подробностях! — визжит она; это неподдельная радость за меня, но она пока не знает, что радоваться особо нечему. — Ладно. Только просьба: если что — я у тебя. — Окей, поняла. Пока. Я поворачиваюсь к Бруклину: он немного удивлен. — Харпер. Так зовут мою лучшую подругу, — объясняю я. — Мы договорились с ней созвониться вечером, а я забыла… — Почему не она? — вдруг спрашивает он. — Почему «не она» что? — Почему ты позвонила мне, а не Харпер? — Сама не знаю. Может, мне просто понравилось проводить время с тобой, может, я хотела побыть с человеком, не знакомым с моими родителями, чтобы не слышать оправданий их действиям. Может, я захотела этого на подсознательном уровне, а разумная часть меня просто сделала. Может, я просто захотела тебя увидеть. Выбирай, что тебе больше нравится. — Мне больше нравится последний вариант, — смеется он. Не поверит ведь, что мне тоже. — Что ты больше всего ценишь в людях? — спрашиваю я. — Преданность и искренность. А почему ты мне позвонила? Что случилось вечером, что он стал «тяжелым»? — Помнишь, почему я сначала отказалась от встречи сегодняшней ночью? Папа обещал провести с нами выходные… — я пересказываю парню историю своих отношений с папой и его отношений с работой. Изливая душу Бруклину, я не замечаю своих слез, пока его горячая рука не стирает их с моего лица. Вообще-то я не плакса, предпочитаю консервировать эмоции внутри, но держать эти слезы, эту обиду и боль в себе я больше не могу: надо выплакаться один раз, возможно легче станет. — Я вижу отца урывками; сегодня был один из самых долгих наших разговоров за последнее время. Пара недель — и будет три месяца с того момента, как папа стал проводить выходные на работе, — я шмыгаю носом и вытираю вновь подступившие непрошенные слезы. — Иди сюда, — он говорит только эти два слова, но его объятия — самое нужное сейчас. Нужнее всяких слов. Он ложится на спину, положив под голову рюкзак, а я кладу голову ему на плечо, сплетаюсь с ним пальцами; его левая рука обнимает меня за талию, прижимая к себе. Когда наши отношения стали настолько близкими (когда они вообще начались)? Плед и его тело согревают меня, от его толстовки слабо пахнет приятным парфюмом. Все это успокаивает, и я не верю, что все это реально — мне кажется, что это сон, и сейчас я проснусь, а видение разрушится… — Бруклин?.. — Манчестер. — Что происходит между нами? — я решаю сама начать эту тему, потому что мне для самой себя надо разобраться. — Не знаю. И раз уж сегодня у нас ночь откровений, то признаюсь: мне нравится это. — И мне… — Ты чувствуешь что-нибудь? — вопрос конкретный, заданный без наезда и претензий, поэтому я так же конкретно и честно отвечаю на него: — Пока что только симпатию и безумное желание узнать тебя лучше, — шепчу я и крепче прижимаюсь к нему, боясь потерять его сейчас и навсегда. — А ты? — Те же чувства. Мне нравится проводить время с тобой, нравится откровенно разговаривать на темы, которые часто не обсуждаю с друзьями, и отвечать именно тебе на вопросы, на которые не всегда могу дать ответы сам себе. Мне нравится обнимать тебя, злиться, что ты не можешь сделать простейший трюк, — я легонько пинаю его коленом: нечего тут ухмыляться! — Мне нравится назвать тебя Манчестер Юнайтед и целовать просто так, повинуясь порыву. — Целоваться без обязательств, чтобы разобраться в своих чувствах и желаниях… Почему ты так жесток со мной? — смеюсь я. — А ты так жестока со мной за что? Ты делаешь из меня, плохого парня, романтичного и нежного, сама не осознавая этого. Я хочу прикасаться к тебе, как только вижу тебя. Хочу постоянно видеть твою улыбку, слышать твой смех… — Поцелуй меня, — два слова, которые так давно вертелись у меня на языке, сейчас так легко слетают с губ. Бруклин не удивлен; он приподнимается на локтях, чтобы видеть мое лицо, берет мой подбородок и целует. Нежно. Мягко. Приятно настолько, что я хочу растаять. Его губы вкуса кофе бурей обрушиваются на меня, принося с собой поток эмоций и чувств, понять которые не в силах даже я сама. Поцелуи, которые ничего не значат для нас, должны помочь мне с пониманием масштаба «катастрофы»: либо я уже влюблена, либо пока нет. Все происходит так быстро, так стремительно, что за три дня я не могу понять свои чувства, свои эмоции и свои мысли. Но я точно знаю, что я хочу видеть Бруклина каждый день или ночь — неважно. Главное, знать, что он есть, что он рядом и что он тоже хочет видеть меня. — Хочу, чтобы эта ночь длилась вечно. Хочу просто лежать с тобой под пледом и молчать. Или говорить о прекрасном. О живописи, например, — так странно слышать это от него. Странно и приятно. — Я люблю импрессионизм. Ренуар — любимый художник… — шепчу я, когда мы снова принимаем лежачее положение. Господи, это восхитительное — чувства комфорта и защиты. Тихо разговаривая, мы выясняем, что любим одну и ту же музыку, фильмы, книги… — … Я больше люблю весну. Сходит снег, все зацветает, в воздухе пахнет любовью, город обновляется… — тихо говорит он уже под утро. Я ни разу не взглянула на часы за все это время. — Я тоже люблю весну. Самое время мечтать и путешествовать. Но вместо этого я буду учиться, — недовольный стон, и я, зажмурившись, утыкаюсь в его плечо и слышу его смех…

***

Мы так и уснули. В обнимку на полу площадки для скейтбординга, укрывшись пледом. Я просыпаюсь, лишь когда на улице начинает светать. Не знаю, как мне вообще удалось проснуться; возможно, просто похолодало. — Эй, Брукс… — тихонько зову я. Он так спокоен во сне. — Уже утренние сумерки. — Заткнись и верни голову на мое плечо, — бубнит он. — Бруклин! Мы провели здесь всю ночь. Уже без двадцати семь! — как бы я ни хотела остаться и снова уснуть, мне пришлось встать. Вернее, для начала сесть. — Ну нет. Ложись обратно… — он тянет меня за рукав толстовки; еще чуть-чуть, и я забью на все и вернусь к нему в объятья. Искушение слишком велико. Но сегодня суббота, и я понятия не имею, во сколько папа решит уйти на работу. — Мне нужно домой, пока родители не поняли, что ночевала я не дома и с парнем, — я убираю прядь, упавшую ему на глаза, которые он до сих пор не открыл. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Останься и продолжи прикасаться ко мне. — В другой раз и в другой обстановке, — я поежилась: утренние часы в Лондоне всегда холодные, тем более в начале февраля. — Тебе же тоже надо возвращаться. — К сожалению. Придешь завтра? Хочу провести с тобой как можно больше времени до отъезда, — он наконец открыл глаза и сел напротив. — Куда уезжаешь? — В Австрию с семьей, кататься на сноуборде. Так придешь? — Приду. Мы начали складывать свои вещи по рюкзакам, а потом молча пошли к выходу. — Не хочу говорить банальности, но это был лучший пятничный вечер за последнее время. Несмотря на то, что он был безалкогольный, — шучу я. — В следующий раз добавим алкоголь, — смеется Бруклин. А потом внезапно притягивает меня к себе, вдыхает запах моих волос и говорит: — Мне понравилось спать с тобой, — а потом целует меня. Уже утро, на улице совсем светло и вот-вот взойдет солнце. — До завтра, Манчестер Юнайтед. — Пока, Плохой парень, — и мы расходимся, каждый в свою сторону…

***

Когда я еду домой, я чувствую, будто что-то потеряла, что-то очень важное и ценное. Солнце показывается за горизонтом, и я перевариваю все случившееся этой ночью: вопросы, ответы, объятия, поцелуи… Как все запутано! Я точно уверена, что не влюблена в Бруклина, но я хочу просыпаться в его сильных руках каждый день. Я не доезжаю до дома квартал и запихиваю скейт в рюкзак: дальше пойду пешком. Проблема сейчас в том, как я попаду домой. Однозначно, через дерево и окно, но если папа уже встал и пьет кофе у окна на кухне?.. Ох, адреналин вырабатывается у меня сейчас в каких-то диких количествах. Подхожу к дому и перелажу через забор. Всё спит; в окнах не горит свет, нет движущихся силуэтов, поэтому я пользуюсь моментом и бесшумно (насколько это возможно) бегу к дереву, по которому забираюсь в один миг, и вот я в ванной. Ура! Жива и не спалена. Но времени радоваться совсем нет, потому что я слышу шаги в коридоре. Вот дерьмо! Не издавая ни звука, я выхожу из ванной, на ходу вытряхивая на пол плед и запинывая рюкзак со скейтом под кровать, стягивая джинсы и кидая их на пол, не выворачивая, снимая толстовку и бережно вешая на стул. Забравшись под одеяло, я понимаю, что не сняла носки: так как я натянула одеяло на голову, чтобы спрятать лицо, ноги (в носках) видны. Я мысленно матерюсь, но таки успеваю снять их и швырнуть куда-то в сторону двери. И слава богу, они приземляются на пол до того, как дверь открывается, а мои глаза закрываются. Похоже, это папа. Он иногда заходит ко мне, когда я сплю, и уходит, как и сейчас. Из моей груди вырывается вздох облегчения, после чего я сразу отрубаюсь. Просыпаюсь я от звонка Харпер. — Мм? — мычу я в трубку. — Ты дома? — Угу. Приходи сюда, — отвечаю я и зеваю. — Доброе утро, Спящая Красавица, — и она отключается. Смотрю на время: 10:16. О, я проспала три часа. Надо спуститься вниз и хоть в порядок себя привести. Надеваю джинсы и толстовку (люблю ходить дома в теплых вещах) и теперь ищу носки по всей комнате, потому что не ебу, куда их кинула утром. Один, в итоге, нашелся у шкафа, второй — на приоткрытой двери в ванную. М-да уж. Умею я вещи раскидывать. Я спускаюсь на кухню и вижу на столе записку: «Милая, доброе утро. Папа ушел в клинику, а я уехала к Джун в Лестер и вернусь только в воскресенье вечером. Не скучай одна. Люблю, мама». Мама тяжело переживает папины отношения с работой; она уезжает к своей сестре Джун, только когда все становится очень плохо, буквально на границе потери самообладания. Я вздыхаю и перезваниваю Харпер. — Купи белое вино, апельсиновый сок и круассаны, — прошу я, отпивая воду. Привычка перед завтраком пить воду осталась еще со времен занятий балетом. — Ты одна, что ли? — Похоже, что на весь уикенд. Давай быстрее, я голодная. — Я Флэш.