Я не могу сказать

Двое. Опять тишина перед боем

И каждый настроен чувства стирать, моменты и даты

Кто виноват, что рукописи не горят?

      Степаненко, держа в одной руке своё пальто, а в другой – дорогой кожаный дипломат, мерил шагами фойе близ парадной лестницы районного следственного управления в модных ботинках, начищенных до блеска, дай бог, сделанных из кожи того же самого несчастного австралийского крокодила, что и портфельчик, и нервно поглядывал на часы. Женя опаздывала, и он едва терпимо злился, ворча себе что-то эдакое под нос. Не то чтобы Валерий Андреевич когда-либо ждал от своих клиентов королевской точности, но с них, в отличие от Женьки, он мог хотя бы взять по двойному тарифу. И, кажется, это прискорбное обстоятельство угнетало его даже больше, чем её опоздание.       Когда он в очередной, не поддаваемый счёту, раз добрался до первой ступени лестницы, тяжёлая входная дверь с грохотом бухнулась о каменный порог. В фойе показалась Женя. Спешно оправив волосы, растрепавшиеся от ветра, она тут же устремилась к Степаненко. Цокнув так громко, что ещё б чуть-чуть и его трескотня разлетелась бы эхом по всему холлу, тот недовольно рыкнул.       − Мать, ну ты поспать, конечно! Ты время вообще видела?       − Валер, извини! – состроив жалобное лицо, виновница с жаром приложила руку к сердцу. − Проспала, ребёнок капризничал, в пробке стояла. Что мне ещё тебе сказать, чтобы ты меня пощадил?       − Вот это вот всё, и лучше Филонову, − Валера обвёл пальцем воображаемый круг в воздухе и ткнул куда-то вверх. − Ты вообще представляешь, что будет, если ты хотя бы раз на допрос не явишься? Он ведь тут же в суд побежит, за санкцией на арест!              Женька, поморщившись, красноречиво отмахнулась, и они оба отправились вверх по лестнице.              − Ой, Валер, не суети, пожалуйста! Я ведь уже тут, правда? Так что не стоит так переживать.       − И к тому же, мы должны были обсудить с тобой линию защиты. А теперь я даже «мяу» не успею тебе сказать!       − Ну, ничего, будешь импровизировать. Ты ведь в этом мастер, не так ли? – миновав второй пролёт, Стрелецкая живо обернулась к Валере и с широкой улыбкой на лице кратко ему подмигнула.       − Вижу, настроение у тебя хорошее, да? – не разделяя оптимизма столь явно, как это делала его подзащитная, Степаненко потянулся к ручке двери нужного им кабинета.       − Прекрасное! Я же выспалась, − ещё раз довольно улыбнувшись, Женька ступила через порог.       На тот момент в кабинете находились только Ольга с Курочкиным: она уже сидела за переговорным столом в ожидании прихода вышестоящего начальства, а он, прислонившись спиной к той же самой столешнице, о чём-то мило с ней болтал. Увидев, что, в сущности, они вроде бы даже и не опоздали, Степаненко и сам внезапно просветлел. Бросил присутствующим своё короткое «здрасьте» и направился к вешалке пристраивать верхнюю одежду уже весьма приободрённым.       − Отлично, даже до Филонова успели, − всё ещё радуясь такому прекрасному стечению обстоятельств, произнёс Валерий Андреевич. − Так что репрессий ждать не придётся.       − Угу. Только вот что-то моя группа поддержки тает прямо на глазах, − едко прыснула Евгения и принялась методично расстёгивать пуговицы на своём пальто.              Федька, как истинный друг и джентльмен, тотчас вызвался помочь. Судя по её теперь уже воинственному взгляду, лёгкость и бодрящее настроение у неё вмиг куда-то испарились, и Курочкин, попытав счастье, решил действовать через задабривание.       − Курочкин, ты где шефа потерял? – спросила она так, будто между делом, а сама невидимо злилась с того, что он наверняка теперь не приедет.              Самолично ведь выгнала его вчера. Но разве Винокуров когда-нибудь внимал её «угрозам»? И почему сейчас должно быть по-другому?              − Жень, ей богу, не знаю, − Курочкин, пожав плечами, повесил пальто на вешалку. − Вчера грозился быть вовремя.       − Ну-ну. Ещё бы толк от этого хоть какой-то был, − раздражённо откинув волосы за спину, Женька с намеренным грохотом выдвинула из-за стола стул и устроилась рядом с Валерой, прямо напротив Цветковой.       − Жень, ну, зачем ты так? – вступилась за Винокурова Ольга и тем самым, кажется, допустила вторую большую ошибку в своей жизни (первой, по мнению Жени, было непременно то, что она посмела появиться на этом свете). − Мы ведь и правда хотим тебе помочь.              Но сожаление в её голосе Женька распознала не как жест доброй воли, а как настоящую опасность, на которую та не преминула ответить ядовитыми иголками. Какое вообще Цветковой было дело до её мужа?              − Смешно, да, − хмыкнула Стрелецкая. − В Средние века я б от такой помощи уже давно на виселице болталась.       − Маленькая поправочка, − вмешался Курочкин. − Учитывая внешность, скорее, всё же на костре.       − Или так.       − Ну, извини, помогаем, как можем, − огрызнулась в ответ Ольга, обиженно скрестив руки на груди.       − Оно и видно, − наигранно похлопав глазами, Женька также откинулась на спинку стула и враждебно уставилась на Цветкову.       − Жень, хватит тебе уже ершиться, в самом деле, − устало проговорил Степаненко, никогда особо не понимая эту их давнюю неприязнь друг к другу. Ну, позарилась та разок на чужого мужа, и что с того? Дело-то житейское, плёвое. − Я, можно сказать, впервые абсолютно согласен со стороной обвинения. Они действительно хотят тебе помочь. Тем более что мы здесь вроде бы как все плывём в одной лодке.       − А я, может быть, не хочу плыть с ними в одной лодке?       − Хорошо. Не нравится метафора с лодкой, пусть… идут тебе навстречу. Так лучше?       − А-а, − «понимающе» протянула Женька, резко повернувшись к Валере, − ну, если у тебя копать под твоего доверителя и идти ему навстречу находятся в одной парадигме, то тогда, конечно, пускай идут, − а затем вновь вернулась к своему любимому делу – испепелять Цветкову взглядом. − Может быть, до чего-нибудь и дойдут.       − Жень, почему тебе всегда обязательно нужно быть против всех? – не выдержав, спросила Ольга.       − Привыкла полагаться только на свой интеллект.       − Оно и видно.              Внезапно те же самые слова вернулись Женьке бумерангом, но та, будучи из прожжённых, отнюдь не спасовала и непременно нашлась с ответом, не менее едким, чем всё их предыдущее общение.              − Да, в отличие от некоторых его наличие заметно.              Меж тем, пока девушки отчаянно упражнялись в сочинительстве острот в адрес друг друга, Швецова с Винокуровым уже вовсю шагали в сторону бывшего кабинета Филонова. И несомненно вошли бы в него, если бы тотчас из канцелярии, откуда ещё отчётливо слышался звонкий голос хохотушки Зои, не показался сам Николай Петрович. По-видимому, тот с упоением и во всех мельчайших подробностях поведал ей очередную свою превесёлую байку, коих в его арсенале насчитывалось целыми десятками, отчего Филонов сам себе ещё невольно улыбался под нос. Но, завидев этих двоих у кабинета, вдруг резко насупился.       − Так, стоять. А ты что тут делаешь?       − Николай Петрович…              Мария Сергеевна, предчувствуя, что такой вопрос вполне мог быть задан Филоновым, уже принялась было сыпать аргументами в пользу своего участия в предстоящем допросе, какие предусмотрительно, словно дачную консервацию, заготовила она ещё вчера, но тот довольно быстро осёк её.       − Швецова, я вообще-то не тебе. Насчёт твоей персоны Ковин меня как раз-таки предупреждал. А вот что тут забыл Винокуров, мне совершенно непонятно.       − Маш, ты иди, ладно? − Володя кивнул Швецовой, чтобы та пока шла в кабинет, раз её личность Филонова не смущала, и когда женщина без каких-либо сомнений скрылась за дверью, майор продолжил как-то даже излишне дерзко, − А какие, собственно, проблемы?       − Винокуров, я приказ о твоём отстранении сегодня лично вот этими самыми глазами, − Филонов для пущей убедительности чуть ли не ткнул себя двумя пальцами в глаз, − лицезрел. Так что давай дуй-ка ты отсюда, дорогой мой, подобру-поздорову.       − А я здесь не по должности, а как частное лицо, супруг подозреваемой. Между прочим, закон позволяет.       − Да? – даже слегка с удивлением произнёс Филонов, глубоко задумавшись вдруг, да так, будто действительно спрашивал себя: «А можно ли было допустить его до допроса?», − но по итогу всё же согласно кивнул. − Ну да. Пожалуй, что и можно. Но всё равно, Винокуров, что-то мне не нравится. Может, не пойдёшь?       − Петрович, да не вставляй ты мне палки в колёса! И так тошно, − громко выдохнув, махнул рукой Володя. − Ну, если тебе так хочется, можешь и меня допросить.       − Ещё чего взял, ха-а! Только бумагу на тебя марать, − Филонов вновь взял небольшую паузу на раздумье, − Ладно, пошли уже! – уступил он. − Только ты это, давай не отсвечивай там сильно, идёт?              И если Филонов удивился присутствию здесь Винокурова, то Женьку сразило появление в кабинете Швецовой.       − Маша?! Подожди, ты как здесь вообще? – инстинктивно зажмурилась она, не веря собственным глазам. По её скромным подсчётам сидеть было Швецовой в декрете ещё, как минимум, год. А тут на тебе, собственной персоной. − А-а, понятно, это тебя Винокуров надоумил, да?       − Жень, поверь, − раздевшись, Швецова села за стол напротив Степаненко, − тебе от этого будет только лучше.       − Все как-то вдруг разом стали радеть за моё будущее. Мне что, уже паковать вещи на зону?       − Как раз для того, чтобы тебе это не понадобилось, я здесь и нахожусь.              Последними в помещение зашли Филонов с Винокуровым, и допрос можно было считать официально начавшимся. Кажется, тюремщики уже вовсю сносили дрова для публичной казни, и к площади стекались первые зеваки.       Володя, как и в прошлый раз, на пару с Фёдором остался стоять у окна, исполняя озвученный ему с минуту назад в кулуарах приказ – не отсвечивать, которому он, собственно, даже и не собирался перечить. Женька взглянула на мужа кратко, исподлобья и, гордо вытянув шею, намеренно переключила всё своё внимание на других. Ещё каких-то несколько мгновений назад она с жаром злилась на его отсутствие, а теперь предпочла бы сгореть на костре, лишь бы его здесь не было.       От мысли о том, что и Швецова оказалась тут отнюдь не случайно, её сердце зашлось в лихорадочном ритме. Внутренний голос подсказывал, уже не шёпотом, а криком, что здесь ей уготовили ловушку, но, увы, отступать уже было некуда. Босая нога из-под рваной холщи ступила на залитый солнцем плац.       Тишина в кабинете стояла довольно долго. Филонов, важно опустившись в председательствующее кресло, начинать допрос вовсе и не торопился. Он внимательно окинул всех взглядом, сначала тех, кто сидел по его левую руку, потом – по правую, и принялся громко стучать пальцами по столешнице. И только тогда, когда молчать уже стало совсем неприлично, Николай Петрович заговорил.              − А где у нас Буевич? Или ему особое приглашение нужно?       − Он сегодня в ночь на дежурство по городу заступает, его не будет, − оперативно ответила Ольга.       − Я за него, Николай Петрович, − подала голос и Швецова, приветливо улыбнувшись начальству прямо в глаза. Её задача на сегодня была максимально проста − перетянуть одеяло на себя, так чтобы Филонов не смог и слова вставить за весь этот допрос.       − Не возражаете? – обратился тот к Степаненко, кивнув в сторону Марии.       − В целом нет. Но нам бы хотелось знать причины повторного вызова. Неужели появились какие-то новые обстоятельства?       − Появились, появились. Да ещё какие!       − Николай Петрович, − тут же перебила его Швецова, − можно я начну?              Филонов удивился, но уступил, предоставив Марии произнести первое по существу дела слово. Она чуть заметно выпрямилась, приободрилась и особо немедля разложила перед собой для удобства документы, к которым по ходу беседы планировала обращаться.       На самом деле, этот допрос был для неё не менее волнителен, чем для самой Жени. Уже почти как пять месяцев кряду Швецову совершенно перестали заботить подследственные, извечные проблемы с поиском улик и непререкаемые приказы начальства. И несмотря на весь свой многолетний, собираемый в грязных парадных и подвалах буквально по крупицам, ворсинкам, невидимым простому глазу следам, опыт, она вчера вдруг с ужасом осознала для себя, что, кажется, выпала из обоймы, в которую так рьяно желала вернуться.       Маша, покончив наконец с бумагами, подняла взгляд на Женю и, мысленно извинившись перед ней за все свои будущие слова, манипуляции и схемы, разом переключилась с облика её давней доброй подруги, коей была ещё пару минут назад, на холодного, беспристрастного следователя. Она знала наверняка − простым этот допрос не будет, ведь впереди её ждала самая настоящая дуэль.              − Вчера в клинике Хайккинена был проведён обыск, − Швецова начала с фактов. Голос её лился плавно, но ровно: без эмоций и какого-либо подтекста. – И по его завершению нам стало известно, что фактически питерский филиал уже почти не принадлежал погибшему. Он стал объектом сделки незадолго до его смерти.       − И что? Какое я имею к этому отношение?              Женька перемену в Машином лице и поведении считала сразу же. В принципе, она и не надеялась на то, что та будет к ней благосклонна. Вальяжно откинувшись на спинку стула, Женя скрестила руки на груди. Бежать было уже некуда, толпа всё сгущалась, а тюремщик то и дело толкал кулаком в спину, чтобы та передвигала своими клешнями шустрее.       − Вы знали об этой сделке?       − В общих чертах. Ничего конкретного Сэм мне не рассказывал.       − Неужели даже мотивами своими не делился?       − Сказал, что филиал стал менее рентабелен. Вот и все мотивы.       − И поэтому он так стремился попасть на форум, на котором не менее активно искал инвестора для строительства нового?       − Я понятия не имею, зачем Сэм это делал. По сделке я не работала, моих советов он не спрашивал, − категорично заявила Евгения, а потом вдруг решила разбавить свои сухие ответы, пустившись в пустые рассуждения. Так она старалась делать вид, что совсем не боится сложных вопросов и даже открыта для сотрудничества со следствием. − Нет, мне, конечно, тоже сначала показалось это странным, но Сэм уверил, что так будет даже выгоднее. Он буквально грезил новой клиникой вкупе с научным центром, и, как он объяснил, построить всё с нуля, так как нужно, было проще и дешевле, чем реконструировать старый корпус. Тем более, насколько мне известно, он лишь переставал быть его собственником, но оставался у руля клиники в качестве главврача.       − И что же, вас даже не смутили имущественные потери? Кажется, его актив достаточно сильно просел из-за этой странной затеи. Неужели вы не беспокоились за будущее?       − А почему я должна была беспокоиться за его будущее? – не сдержавшись, громко усмехнулась Женька.       − Ну как же, − Швецова слабо улыбнулась и сложила перед собой руки в замок. Ей, по-видимому, удалось самое главное: спровоцировать Женьку, вывести её из того хрупкого равновесия, которым та, к слову, пользоваться практически не умела. Остальное же было делом техники. − Весьма близкий вам человек влезает в авантюру, которая может всерьёз поставить под угрозу его финансовое положение, что в будущем, например, могло отрицательно сказаться и на вашем общем бюджете.       − С чего такие выводы про общий бюджет? По-моему, замуж я за него не собиралась.       − А ребёнок?       − А при чём тут мой ребёнок?       − Действительно, вáш ребёнок здесь ни при чём, − Маша вскинула голову так, будто победа у неё уже была в кармане. Однако на собственном горьком опыте она прекрасно знала: всё это лишь пьянящее голову предчувствие успеха, и для того, чтобы действительно выиграть, ей стоило отступить на шаг назад, создать стройную иллюзию того, что исход схватки ещё вовсе не был предрешён. − Но да ладно. Давайте всё же вернёмся к обыску, − Швецова вдруг бросила зашедшую о ребёнке тему и заговорила совершенно о другом. − В клинике помимо прочей документации мы изъяли ещё и меддокументы, в том числе и вашу медкарту.       − Это незаконно! – вмиг вспыхнула Женька лучше любого пороха. Поддавшись вперёд, к столу, она даже слегка ударила ладонью по столешнице. − Вы не имеете на это право!       − Евгения Анатольевна, мне кажется, вы что-то недопонимаете. Вы подозреваетесь в убийстве, и раскрыть эти данные в ваших же интересах.       − И всё-таки врачебную тайну это не отменяет, − отрицательно покачав головой, не согласился с мнением следователя Степаненко. − Моя доверительница против оглашения сведений, напрямую касающихся её здоровья.       − Валерий Андреевич, вы же в курсе, что это ни на что не влияет. По запросу следственного органа медицинская организация обязана предоставить нам эти данные, и несогласие вашей клиентки не помешает мне их огласить. Тем более что и для вас, поверьте, многое из того, что я сейчас озвучу, станет, вероятно, сюрпризом.       − Продолжай, Мария, продолжай, − одобрительно закивал Филонов, желая поскорее услышать то, к чему так выверенно и стройно подводила Швецова.       − Первая запись в вашей карточке датируется четвёртым июнем этого года. Более того, в ней указан срок вашей беременности на тот момент − шесть недель.       − Так, так, так, − шестерёнки в мозгу Филонова тотчас зашевелились, от острого и внезапного нетерпения он даже оправил ворот рубашки, неприятно давившей ему на кадык. − И что же?       − А то, что согласно показаниям секретаря погибшего и отметкам о пересечении им государственной границы его не было в России с начала января и по конец мая. А это значит, что этот ребёнок не Хайккинена.              Отпираться от очевидного, как оказалось, теперь не только ей, но и всем здесь присутствующим, больше не имело никакого смысла. Но и признаваться, каяться, сдаваться Женя вовсе не собиралась. Какой в том толк, когда ты уже стоишь на эшафоте, а бессердечная толпа хором скандирует тебе клеймящее: «Лгунья!»?              − Разве я когда-нибудь утверждала обратное? – вернув себе хотя бы внешнее равнодушие, заявила она в своей привычной язвительной манере.       − Соглашусь, − податливо кивнула Швецова, − в его отцовстве вы нас никогда не убеждали.       − Я могу взглянуть? – спросил Степаненко, нервно оправив свой галстук. Он явно растерялся от такого поворота событий и изо всех сил старался держать лицо перед коллегами.       − Да, пожалуйста.              Маша, не поскупившись на бумаге и красках, заранее подготовила несколько копий изъятых материалов и легко вручила их не только Валерию Андреевичу, но и Филонову.              − Так это получается, Хайккинен знал, что ребёнок не его и на его капитал вы не претендуете, − недовольно произнёс Николай Петрович, обнаружив в документах то, о чём утверждала Швецова.       − Его бизнес меня никогда не интересовал.       − А вот раньше об этом сказать было нельзя? – гневно рявкнул Филонов. − Ну хотя бы на предыдущем допросе. От этого ведь квалификация меняется!       − Вы меня об этом не спрашивали, − мастерски включив дурочку, Женька вновь откинулась на стуле. − И вообще, это моё личное дело, и вас оно не касается!       − Возможно, − в очередной раз согласилась с Женей Швецова, но позволила себе добавить немного личного. − Хотя, как минимум, ещё одного человека оно всё же касается.       − Ну, может быть, с этим человеком я всё-таки как-нибудь сама разберусь, правда?              Враз догадавшись, на кого так тонко ей намекали, Женя наконец взглянула на Винокурова. Она предполагала увидеть на его лице, как минимум, удивление, примерно такое же, какое пребывало с минуту назад на физиономиях Степаненко и Филонова, но ничего такого ей обнаружить на нём не удалось. Напротив, тот стоял совершенно спокойно и внимательно смотрел ей прямо в глаза.       «Он знал! Он знал об этом ещё вчера и молчал!».       Внутри себя она громко стукнула кулаком по столу, а внешне лишь тяжело задышала.              − Надеюсь, что этот человек – это я, Женя, − склонившись к её уху, сердито процедил Степаненко и припечатал документы к столу.       Но в ответ он получил лишь ладонь почти у самого его носа, которая хлёстким движением её руки разрезала воздух. Она просила его замолчать.       − У вас что-то ещё? – надменно спросила Женька.       − Да. Согласно заключению компьютерно-технической экспертизы страницы в вашей медкарте, содержащие данные анализов, в последнее время регулярно подвергались корректировкам. Какие-то показатели искусственно завышались, другие же, наоборот, занижались. Можете ознакомиться.              Швецова, отдав один экземпляр Филонову, второй протянула Степаненко, но тот даже не успел поднять руку, чтобы забрать бумаги, как их тотчас перехватила Женька. Она принялась нервно шелестеть страницами заключения, перелистывая ближе к середине, где и начиналась, собственно, исследовательская часть, а после неё – выводы, которые её без преувеличения шокировали.              − Что за бред? Кому понадобилось править мои анализы? Для чего? – сыпала вопросами Женя, не отрывая глаз от текста и всё ещё пытаясь найти в нём то, что могло бы изобличить их слова, свести всё к банальной ошибке, недоразумению. Она ведь доверяла Сэму, считала его своим другом, хоть ему и было этого мало.       − Вы знаете, что такое токофобия?       − Понятия не имею.       − Это патологическая боязнь беременности и родов. У мужчин такая форма фобии встречается достаточно редко и по естественным причинам проецируется на беременную женщину, к которой тот эмоционально привязан. У Сэма была токофобия. Конечно, мы не можем утверждать, что ваши анализы правились именно им, но полный доступ к базе, в том числе с правом внесения в неё корректировок, имелся только у строго ограниченного круга лиц, к которому относился и Хайккинен. Разве вы не замечали странностей с его стороны?              Женя ответила не сразу: всё ещё листала заключение – уже не по существу, а так, больше для того, чтобы занять дрожавшие пальцы рук, ими же нервно оправляла волосы и ворот трикотажного платья. Одним словом, она пребывала в состоянии глубочайшей растерянности и даже самые простые фразы поначалу ей давались с большим трудом.              − Замечала, но... не знаю, я… − Женька стыдливо отвела взгляд в сторону. − Я просто думала, что всё это потому, что это не его ребёнок. Мы сразу договорились: он в это не вмешивается, и наблюдаться я буду у другого врача, хоть и в его клинике. В Финляндии мы не так чтобы часто пересекались. Он сутками пропадал в клинике, а я по его протекции работала с парой-тройкой крупных заказчиков. Так что под одной крышей мы жили разве что номинально. Буквально как соседи, причём не самые близкие, − нервно усмехнулась она. − Я попросила его дать мне время во всём разобраться, и Сэм терпеливо ждал, − Женя смолкла, но ненадолго. Тяжело выдохнув, она продолжила, − Порой мне действительно было нехорошо. Я всё списывала на токсикоз, а Сэм... Он и вправду в последнее время как-то слишком остро стал реагировать на моё состояние, − и тут вдруг девушка неожиданно вспыхнула, зарделась, эмоционально взмахнув руками. Те слова, что крутились у неё на языке, ей были абсолютно не близки и даже казались абсурдными. − Говорил, что я непременно умру и глупо было так рисковать, когда у меня уже есть сын и этого вполне достаточно!       − Он настаивал на аборте? Вы этого боялись? – прямо спросила Швецова. Но не дав Жене даже опомниться, она резко переформулировала свой вопрос в утверждение, причём в утверждение жёсткое и беспринципное. − Нет, не так. Вы знали, что Хайккинен занимался подобными вещами и испугались, что он мог сделать это даже без вашего согласия.       − Да, испугалась! – не выдержав натиска, Женя сдалась. − А вы бы не испугались на моём месте?       − Кривицкая вам рассказала об этом?       − Да. Это было ещё до моего отъезда в Финляндию. Мы обе лежали в его клинике: я − на сохранении, а она, видимо, после аборта. Сэм не знал о нашем знакомстве, хотя вряд ли это можно было бы назвать «знакомством». Ей лишь нужно было выговориться, я же – просто слушала. Больше мы с ней никогда не виделись.       − В тот вечер на форуме вы проговорились ему про Ирину, ведь так? – продолжала давить Швецова. − И это вывело Сэма из себя.       − Ага! – бесцеремонно перебив, гаркнул вдруг Филонов и «вцепился» в Женьку, словно коршун. − То есть ссора между вами всё-таки была? А ведь на прошлом допросе вы убеждали нас в том, что покинули усадьбу добровольно, из-за плохого самочувствия.       − Но так и было! У меня пошла кровь носом, и Сэм вновь заговорил об аборте. Но уже не так, как раньше, более увереннее что ли, твёрже. Сказал, что видел мои анализы, что нужно покончить с этим, пока не поздно, что он опытный врач и всё будет хорошо. Я ответила ему что-то про Ирину, уже не помню что. И его это, конечно, неприятно удивило, это ведь статья! Он схватил меня за руку, пытался узнать, откуда я всё знаю. Но его, кажется, кто-то отвлёк, и я сбежала.       − Сбежать-то вы сбежали, − Николай Петрович вновь взял слово и авторитетно заявил, − но перед этим успели его отравить.              С громким треском занялся окружавший её ноги хворост, и жаркие языки пламени нещадно потянулись кверху.              − Что?..              Голос её, прежде звонкий и отчётливый, вдруг враз оказался не громче шёпота. Лишь слово, одно-единственное слово сорвалось с её губ еле слышно. Следом за ней, словно по цепочке, прозвучало то же испуганное и неверящее «Что?» уже от Швецовой.       Повернувшись к Винокурову, Маша поймала на себе его взгляд, тот был поражён не меньше. Растерянность на его лице буквально кричала о том, что всё пошло не по плану: Филонов сделал совершенно не те выводы, на которые они рассчитывали, − и шок накрыл их всех ледяной волной.              − По показаниям свидетеля Трубникова, также находящегося в тот момент в фойе, именно вы, − Филонов, не церемонясь, буквально ткнул пальцем в Женьку, − дали погибшему стакан с неопознанной жидкостью, в котором согласно заключению медиков, вполне мог оказаться атенолол.       − Господи, ну был там какой-то стакан! – Женя судорожно провела ладонью по лбу. В её груди бушевал такой хаос, что сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет наружу. − Но откуда он там взялся, я понятия не имею!       − Нет, постойте, − решительно вступился Степаненко, взволнованный происходящим не меньше других. − Свидетель может подтвердить, что препарат попал в организм погибшего действиями именно моей доверительницы? Может быть, он видел, как она подливала его в стакан?       − А никто и не говорит, что атенолол попал в организм Хайккинена умышленно. Я ведь полистал-то вашу медкарту, − Филонов взял в руки распечатки, те самые, что вручила ему недавно Швецова, и тряхнул эту кипу бумаг у всех перед носом, нарочито держа её за угол. − И в ней чёрным по белому указано, что у вас симптомы артериальной гипертензии. Гипертонии, если проще. Диагноз, конечно, стоит под вопросом, но ведь стоит же! Или хотите сказать, что это тоже исправлено?       − Нет, но…       − А ведь атенолол – это рецептурный препарат, и его так просто не достать. Но вам он был прописан врачом от гипертонии. Вот назначение в вашей карте за подписью Савосиной В.В.       − Нет, подождите, всё правда было не так! Вика, вернее, Виктория Владимировна не решилась с точностью подтвердить диагноз, потому что мои показатели постоянно прыгали, сказала, что лучше пока просто понаблюдать. Но по протоколу она обязана была расписать лечение, оттого и указала его. Это просто фикция, не более того. Она даже рецепт мне не выписывала, и тем более я ничего не покупала.       − Евгения, вы и в прошлый раз нас убеждали в том, что с погибшим распрощались в тот вечер полюбовно. А как выяснилось, убежали от него, будто Золушка в одном платье, разве что только туфлю не обронили.       − Но это правда! К убийству Сэма я не причастна! − воскликнула Женя, кажется, уже в предельной своей попытке переубедить Филонова в обратном. Она уже практически кричала, но даже этого было мало, чтобы пробить лихо взращённую им из удобных ему фактов глухую стену недоверия.       − А в убийстве вас как раз-таки никто и не обвиняет. Всё предельно просто: вам стало плохо − случился очередной приступ, и вы решили принять лекарство. Но от волнения, правда, немного запутались в дозировке.       − В два-три раза – это немного? – вступилась Швецова, пытаясь ухватиться уже даже не за соломинку, а за призрачный след от неё.       − Так, Мария, тебе я слово уже давал, − Филонов на её интуитивную уловку нисколечко не поддался, напротив, с удвоенной жаждой он принялся «вколачивать» в Женю невидимые глазу гвозди. – Так что продолжим. Вы собирались выпить лекарство, но в фойе в этот самый момент появляется Хайккинен. Между вами происходит ссора, и в порыве скандала вы отдаёте ему свой стакан, забывая о том, что в нём находится атенолол. Сэм его выпивает. А когда вы покидаете усадьбу, он решает поехать за вами. Лекарство действует, Хайккинен засыпает за рулём, теряет управление и… погибает.              Женя слушала всё это молча. Теперь же она совсем не пыталась остановить, перебить или возразить высочайшему начальству, потому… Потому что казнь уже совершена, и король остался ею очень доволен.       Отныне Стрелецкая смотрела на Филонова глазами провинившегося ребёнка. Такого, которого без стеснения, во всевозможных красках прилюдно отчитывали в попытке пристыдить. И весь этот стыд всё ещё бродил по разгорячённым жилам и безмолвно наливался слезами на её глазах. Любое неосторожное слово в её адрес, и они готовы были хлынуть по алеющим щекам волной невыразимого цунами.       Увы, но сомнений не оставалось – то было обвинение. Устное, пока ещё неофициальное, но обвинение, которое уже сейчас звучало для неё как приговор.              − Таким образом, вы, Евгения Анатольевна, обвиняетесь не в убийстве, − с упоением продолжил Филонов, − а в причинении смерти по неосторожности, предусмотренном частью первой статьи сто девятой УК РФ.              Проведена наконец финальная черта и поставлена под нею точка. Жирная, грубая, служащая теперь ей клеймом «обвиняемая», от которой нельзя было теперь откупиться, отмыться. Можно было лишь только забыться…              − С обвинительным заключением я ознакомлю вас позже. Вы свободны, − добавил Николай Петрович и показательно захлопнул папку с уголовным делом. Его работа на этом была завершена, причём весьма успешно и в продолжении допроса он более не видел смысла.              Всё произошло настолько стремительно, что никто ничего не успел даже осмыслить, как неотвратимый финал уже наступил. В повисшей тишине, пока остальные собирались с силами, чтобы предпринять хотя бы что-нибудь, Женя, покорно покивав в такт своему внутреннему голосу, без устали твердившему, что теперь-то точно – всё, с исключительной выдержкой поднялась. Она сняла с вешалки свои вещи и уже направилась к выходу, как в последний момент, словно повинуясь внезапному порыву, резко развернулась. Не сбавляя шага, Женя запустила руку в сумку и с силой швырнула на стол диск в мягкой обложке. Тот заскользил по полированной столешнице, пока не замер у самого края.       − Да, кстати, это вам. Полагаю, вам это понравится.              И, хлопнув дверью, вышла из кабинета.       Вещь, с такой лёгкостью отданная Женей, быстро завладела вниманием всех присутствующих, пожалуй, за одним лишь исключением. Винокуров, оставшийся единственным безучастным к таинственному подарку его жены, отправился ей вслед.       Женя стояла к нему спиной. Надетое на неё пальто уже скрыло хрупкий силуэт, но даже десятки таких же плотных одеяний не смогли бы утаить от него её дрожь − слёзы, которым она после долгой борьбы наконец дала волю.       Они рвали ему сердце, хотя он и пытался убедить себя в том, что это была лишь вынужденная мера, но оправдание звучало не слишком вразумительно. Их с Машей план с треском провалился, и исход оказался отнюдь не таким, на который они рассчитывали. И всё же в этом крахе было и спасение: между ним и Женей наконец исчезли все недомолвки. Но обида, копившаяся внутри так долго, требовала выхода, и он не сдержался − уколол её в ответ, пытаясь причинить ей такую же боль, какую ему пришлось пережить.       − Что? Твой распрекрасный финн оказался не таким уж и прекрасным?              Женя порывисто обернулась, обжигая его яростным взглядом, в котором ещё дрожали её последние слезинки. Чуждым для неё было взывать к милосердию, легче всего – пронзить взамен, ещё жёстче и острее. Так она и поступила.              − Хм, да-а, − Женя картинно заправила руки в карманы пальто и подошла к нему почти вплотную, совершенно его не страшась. − Знаешь, что-то не везёт мне на мужчин. Один ревнивец, другой – подлец. Может, пойти третьего поискать?       − Ты всё сказала? – спокойно произнёс он, наблюдая, как гнев стремительно овладевал ею.       − Нет, не всё! – её руки, некогда покоившиеся в карманах, чтобы унять дрожь, вдруг остервенело рассекли воздух. − Ты ведь уже вчера знал о ребёнке! Зачем тогда приходил? Поиздеваться надо мной?       − Я хотел услышать это от тебя лично! Неужели я этого не заслужил?       − Знаешь, не заслужил!       − Ха, зашибись, блин! – нервно усмехнулся Володя и, потирая рукой затылок, замаячил у неё перед глазами.       − А что ты, собственно, сделал для этого ребёнка, кроме как зачал его, а? Может быть, ты был рядом, когда мне нужна была твоя помощь? Срывался в ночи? Отвозил меня в больницу? Ничего из этого, правда?       − Да-а, зато финн твой тебе хорошо помог! Так, что мы теперь до сих пор разгребаем! И вообще, − разом прекратив свою лихорадочную ходьбу, он вновь предстал перед Женей, − я, по-твоему, телепат что ли? Я как об этом должен был узнать, если ты мне даже не звонила!       − Это я-то тебе не звонила? – рвано дыша, хрипло возразила Женя. − Винокуров, ты нормальный вообще?! Я в ту ночь тебе все трубки оборвала! До последнего надеялась, что ты ответишь и приедешь за мной или хотя бы с Васей останешься. А так что? Я ночью, одна в квартире, с маленьким ребёнком. Да я буквально в ловушке была!              Стрелецкая ожидаемо сорвалась на крик. Нахлынувшие воспоминания о том страшном дне, когда она едва не потеряла ребёнка, нещадно теснили, вытягивая последний воздух из её груди. Несколько мгновений, и, переведя дух, Женя продолжила: без крика, но с тихим презрением в голосе.              − Зато ты от души повеселился, поздравляю! Да так, что утром тебя совершенно не смутила гора пропущенных от жены в первом часу ночи.              В тот же миг Володя сник: его возросшую злость внезапно придавили чем-то бóльшим − громадным камнем глубокого смятения, ведь ему вменялось то, о чём до сегодняшнего дня он и знать не знал.              − Нет, подожди, − он слабо покачал головой, пытаясь во всех деталях припомнить ту ночь. – Такого просто быть не могло. Ты уверена, что звонила мне?       − Значит, не веришь, да? Хорошо. Посмотрим, что ты скажешь на это.              Женька, без промедления вытащив из сумки телефон, тут же отыскала в нём историю звонков нужного ей абонента.              − Так-так, и что же тут у нас? Ага, четвёртое июня! – она развернула экран в его сторону, словно предъявляя неопровержимую улику, и принялась с охотой перечислять точное время каждого её звонка. − Ноль тридцать два, ноль тридцать три, ноль тридцать четыре... Дальше продолжать или закономерность тебе понятна?              Винокуров, как заворожённый, смотрел и на дату, и на цифры, запечатлённые на экране её мобильника, и решительно ничего из этого не узнавал. Всё это совершенно не сходилось с тем, что он помнил из той ночи. Вернее… он помнил всё, кроме этих чёртовых звонков! В его версии событий их точно не было.              − Ничего не понимаю… Жень, ну… я, правда, не знаю, как это могло произойти. Может, телефон заглючил или помехи какие-то были.       − Винокуров, а у тебя всегда так! – Женька убрала телефон обратно в сумку и вновь распалилась докрасна. − Ты обязательно найдёшь миллион причин, по которым ты − не виноват! Но знаешь что? Мне было плохо, ты мне – не помог. Это факт. И причины меня совершенно не волнуют.              Внезапно дверь кабинета распахнулась, и в коридор, словно вихрь, ворвался Степаненко. Его крепкая рука сжимала портфель, на ней же небрежно покоилось и пальто, и, судя по выражению хмурого лица, Валерий Андреевич был просто в бешенстве. Он стремительно подошёл к ним, коротко извинившись перед Винокуровым за «кражу» его жены, и, с изысканной учтивостью ухватив Женю за локоть, отвел её к большому окну.       − Женя, блин, это что сейчас такое было, а?!              Но ответа не последовало. Она молча скрестила руки на груди и отвернулась от коллеги на пол-оборота, как будто её это и впрямь мало заботило.              − Молчишь? Сказать нечего? А мне вот многое, что есть тебе сказать! – продолжал возмущаться Степаненко. − Хорошо, допустим, ему, − он резко ткнул пальцем в Винокурова, стоявшего чуть поодаль, − ты про ребёнка ничего не рассказала – это твоё право, пожалуйста. Твои отношения с мужем меня не касаются. Но мне-то, − и ударил себя кулаком в грудь, − ты должна была сказать об этом! Я же твой адвокат! Да, ёлки-палки, Женя! Я понимаю, что другие доверители в законах не бум-бум, но ты ведь сама юрист, Же-ня! А ведёшь себя хуже ПТУшницы!       − Не сказала, потому что не сочла это необходимым. И к тому же, что бы это изменило? Ну узнал Филонов, что у меня ребёнок не от финна, и что дальше? Ведь всё равно мне сто девятую приписывает, и даже Швецова его не убедила!       − Ладно, это ещё, как говорится, полбеды, − неохотно, но с её мнением Валера всё же согласился. − Но, чёрт возьми, Женя! Ты зачем им диск отдала?! Мы ведь посмотрели его. Там мало того, что Кривицкий грозится у этого финна клинику отжать, так ещё и прямым текстом шпарит, что жену свою и прикончил. Мы же с ними поторговаться могли!              Женя резко обернулась и яростно вскинулась. Его последние слова задели её за живое.              − Торгуется тот, кто виновен! Я Сэма не убивала!       − Да какая разница! Ты что не понимаешь, что Филонов уже завтра это дело в суд направит?       − Ой, а разве не ты говорил, что развалить его в суде будет проще простого? Так что вот тебе шанс, давай разваливай! – ядовито отозвалась она и театрально взмахнула руками.       − Знаешь что, Евгения! Дальше – без меня. Мне такое дело и задаром не надо. Тем более, что я реально бесплатно по нему работаю.       − Ты что отказываешься от меня? Бросаешь вот так, на полпути?              Несмотря на всю свою внешнюю браваду такое его решение действительно взволновало Женю. Да, она не то чтобы сильно пользовалась услугами адвоката в его лице, но потерять тыл в такой момент было сродни катастрофе. Она оторопела и буквально въелась в него щенячьим взглядом, наивно не понимающим, за что её так хлёстко «ударили» разрывом взятых на себя обязательств.              − А, по-моему, как показал сегодняшний допрос, я не особо-то тебе и нужен. Так что дерзайте, Евгения Анатольевна! Я уверен, одной вам будет очень комфортно!              Её взгляд, тяжёлый, как у разъярённой охотниками хищницы, метнулся от Степаненко к Винокурову и обратно. Шумно выдохнув, она рыкнула им своё злобное «Ну вы и…!» и, резко развернувшись, вылетела на парадную лестницу.       Володя хоть и стоял в отдалении, но весь их разговор он слышал от и до, оттого и подошёл к Степаненко, когда тот, уже покинутый своей вздорной доверительницей, гордо пребывал в одиночестве.       − Слушай, Валер… То, что ты сейчас сказал, про защиту… Ты, правда, откажешься от Женьки?       − Винокуров, я тебя умоляю! – махнув рукой, фыркнул Степаненко, − Ну куда я теперь от неё денусь? Так, малясь припугнул для порядка, чтобы хоть немного с неё спесь сбить. Она ж вообще берегов не видит! Как ты только женился на ней, я ума не приложу! – и покачал головой с искренним недоумением на своём лице.       Когда видеозапись на диске была готова воспроизвестись уже в третий раз, Курочкин с молчаливого согласия начальства поставил её на паузу.       – В целом-то теперь понятно, что такого интересного записала камера в его кабинете, – по-философски рассудил он.       – Петька будет просто в восторге!       – И не только он, – согласилась с Ольгой Швецова, откинувшись на спинку стула. – Кораблёв, кажется, уже и вовсе не надеялся засадить Кривицкого на своём веку. А тут, считай, такой лакомый подарок и даже без особых стараний, – она вдруг задумалась на мгновение, но осталась при своём. – Нет, это действительно очень и очень большая удача. Теперь главное – всё грамотно обставить.       – Ну, это уж без меня, – легонько хлопнув по столешнице в знак завершения своей работы, в которую тот, по его «скромному» разумению, вложил по меньшей мере титаническую долю собственного ума и смекалки, Филонов поднялся с кресла и принялся спешно собираться на выход. – Это дело меня не касается.       – Николай Петрович, можно вас на пару слов? – вслед за начальником поднялась и Маша, поймав его почти у самой двери.       – Ну что там у тебя ещё, Швецова! – недовольно взмолился Филонов, мыслями пребывая уже где-то за пределами этого кабинета. – Предупреждаю, про Стрелецкую мне тут даже и не заикайся! Ты же видела, я и так сделал всё, что мог. И даже больше! Сто девятую ей вменил, а ведь мог и убийство в полный рост прописать. Она как пить дать знала, что он за ней рванет, так сказать, из нежных чувств.       − Филонов, ну что ты такое говоришь? – скривилась Мария, в корне не разделяя мнение начальства.       − А это не я говорю, а, вон, − он прижал к кителю свой дорогой портфельчик, в котором покоились теперь все бумаги по этому делу, и похлопал по нему пару раз, − доказательства! Которые, к слову, не врут. В отличие от твоей драгоценной подружки.       − Все эти твои «доказательства», − Швецова иронично изобразила пальцами обеих рук кавычки, − в суде любой адвокат в пух и прах разнесёт, и следа на них не оставит.       − Мария, да пожалуйста, да флаг им в руки! Я тебе даже больше скажу, я ведь могу перед гособвинителем словечко-то замолвить, чтобы тот по меньшему пределу запросил. А там на отсрочку выйти – плёвое дело.       − Но ты ведь понимаешь, что для Женьки это будет конец всего! И в первую очередь − карьеры.       − Ничего не могу поделать, извини, − с лёгкостью открестился Филонов и потянулся к ручке двери.       − А мне казалось, что она тебе когда-то нравилась, − лукаво произнесла Швецова, мастерски скрывая в уголках губ тонкую усмешку.              Курочкин с Ольгой тоже переглянулись в полуулыбке и попрятали свои смеющиеся глаза, чтобы уж так сильно не издеваться над высочайшим начальством. Филонова же слова Марии явно задели. Тот враз покраснел, дёрнул ручку двери на себя, чтобы дверь, чего доброго, не открылась шире, и, развернувшись, громко рыкнул на Марию.              − Швецова! Говори-говори, да не заговаривайся! – он метнул острый взгляд в сторону Ольги с Курочкиным, что держали невинное лицо из последних сил, нервно откашлялся и, подойдя к Маше почти вплотную, продолжил вполголоса, − Ну, поухаживал я за ней разок лет семь назад, и что? Мне теперь, по-твоему, самому карьеры лишаться? У неё для этого, между прочим, муж есть!       − Что вы, что вы, Николай Петрович! – выставив ладони вперёд себя, мягко съязвила Швецова. − От вас таких великих жертв никто и не ждёт.       − Мария, ну не могу я это дело на тормозах спустить, не мо-гу! Шумиха поднялась, резонанс, понимаешь? Я уже и прессе комментарий дал.       − Ой, да видела я твой комментарий, − картинно закатив глаза, Маша скрестила руки на груди.       − Правда, видела? И как тебе? – Филонов оживился и с явным самодовольством поправил китель. − По-моему, я неплохо получился.       На свой вопрос он ответа так и не получил. Впрочем, тот всё же был, но невербальный: Швецова лишь громко выдохнула и недоумённо покачала головой. Ведь снова звучала всё та же песня про Фому и Ерёму − Филонов демонстративно пропускал мимо ушей всё, о чём просила его Маша.       Разозлившись со своеволия Марии, тот злобно буркнул ей строгое: «Дело прекращать не буду!», − и пулей вылетел из кабинета. Но Швецова и тут не сдалась, отправилась за ним вслед без раздумий, вновь задержав начальство, только уже в холле, где всё ещё стояли Винокуров со Степаненко.       − Ну, Николай Петрович!       − Всё, Мария, я всё сказал! – гаркнул на неё Филонов, в который раз отмахиваясь от Маши, как от назойливой мухи. − Завтра дело в суд – и точка! Он у нас, как говорится, самый гуманный в мире, так что разберутся без тебя.       − Николай Петрович! − запела вдруг соловьём Швецова. − Ну зачем нам этот суд, когда у нас есть такой гуманный, такой справедливый, такой чуткий руководитель, как вы!       − Так, Мария, продолжай, − Филонов наконец остановился. Он вернулся в стихийно образовавшийся квартетный кружок и, затаив дыхание, приготовился внимать. Из её уст так редко звучала в его адрес неприкрытая лесть, так что сейчас он с упоением ждал этих драгоценных слов похвалы. − Внимательно тебя слушаю.       − Я ведь не прошу тебя дело прекратить. Просто дай нам несколько дней и всё. Я тебе обещаю − я лично ещё раз переговорю с Женькой. Вот и Валерий Андреевич нам поможет, правда? – она с надеждой взглянула на Степаненко, тот, не разочаровав её своим ответом, утвердительно кивнул. − И Володя тоже, − добавила Маша, уже не глядя на друга, её уверенность в нём была непоколебима.       − Говоришь, время вам дать?       − Коль, ну пожалуйста, − жалобно протянула Швецова и сложила руки в характерном жесте мольбы, наблюдая за тем, как Филонов всё ещё колебался с решением. − Ты ведь самый-самый лучший руководитель на свете!       − Ай-ай-ай, так и вьёте же вы из меня верёвки! Ладно, − махнув, наконец уступил он. − Чёрт с тобой, Швецова! Даю вам всем, − Филонов окинул глазами собравшихся, − три дня. Но чтобы через три дня была определённость! – и строго пожурил пальцем.       − Спасибо, Коль! – порывисто обняла его Маша, сияя от радости долгожданной победы над формализмом. − Всё будет – даже не сомневайся!       Тот что-то невнятно промычал ей в ответ, словно говоря «ну, я пошёл тогда», и в растерянности вышел на лестницу. Ещё пару дней назад она чуралась его как огня, а тут сама вдруг бросилась на шею. От этой чертовки Швецовой никогда не знаешь, чего ожидать!       Когда Филонов окончательно исчез из виду, Швецова облегчённо выдохнула.       − Маш, ну ты даёшь, конечно! – искренне удивился Винокуров, поражаясь её феноменальной способности ладить даже с таким несносным начальством.       − Марья Сергеевна, моё почтение! – не преминул восхититься её тонкой, можно сказать, ювелирной работой и Степаненко. – Была бы шляпа – непременно снял бы. Вам с таким даром убеждения определённо пора идти в адвокаты.       − Мне с такими нервами определённо пора идти в лечебницу! – мрачно усмехнулась она. – А где Женька? Уже ушла что ли?       − Ну, как сказать, ушла… – протянул Винокуров. – Послала нас к чёрту и ушла.       − Ничего-ничего, перебесится – отойдёт, − успокоил всех Степаненко. − Но думаю, что сегодня её всё же лучше не трогать.       − Пожалуй, соглашусь. Сюрпризов нам хватит и на том, − решительно заявила Швецова, − Валерий Андреевич, вы не сильно торопитесь? Кажется, нам всем есть что обсудить, − и жестом пригласила мужчин вернуться в кабинет.