Я не могу сказать

Не молчи, скажи мне хоть пару слов,

И они нашу спасут любовь.

      Оставив верхнюю одежду в приёмной, команда Швецовой в полном составе прошла в кабинет Хайккинена. От лёгкого нажатия пальцами рук выключатель щёлкнул, и, не сопроводив своё действие ни привычным треском, ни нервным миганием, как это обыкновенно бывало в кабинетах их следственного управления, холодный свет залил комнату – ровный, умеренный, совсем не похожий на тусклое мерцание старых советских ламп. В помещении вплоть до их прихода сохранялась исключительная тишина и прохлада, и каждый предмет лежал на своём месте, создавая ощущение неживой, музейной строгости.       − А что, клиника, по-моему, ничего такая, да? И кабинетик-то неплох, − первым заговорил Фёдор, успевший всё бегло осмотреть и даже залезть в смежную небольших размеров комнатку, служившую санузлом, − Вот тебе, между прочим, и удобства свои.       − Да и люди поприятнее будут, чем в казённых лечебницах, − поддакивающе кивнул Буевич, заходя в кабинет последним, буквально наощупь, поскольку всё ещё не мог оторвать глаз от молоденькой секретарши Софии.       − Ну, Маш, командуй! – Иван Семёнович с грохотом примостил на пол свою тяжёлую рабочую сумку и, упёршись руками в бока, встал посередине комнаты, около переговорного стола. − Что будем искать на этот раз?       − Если бы я сама это знала, − задумчиво выдохнула Швецова и огляделась по сторонам.       − В любом случае, МарьСергевна, вы здесь самая старшая, − вновь подал голос Курочкин. − Я в плане должности, разумеется. Поэтому вам и править балом.              Швецова медленно развернулась к Фёдору и одарила его таким взглядом, каким, по меньшей мере, можно было бы уничтожить всё живое в радиусе пяти метров.              − Ну спасибо, что хоть не самая старая!       − Всегда пожалуйста, − как ни в чём не бывало кивнул он и пошёл себе дальше гулять по кабинету.              Мария ответила ему кратким, уничижительным фырканьем, после чего, подобно капитану, берущему штурвал во время шторма, она взяла ситуацию под контроль и начала уверенно распределять задачи.              − Хорошо, сделаем так. Ванюш, на тебе, как ты и любишь, вся техника. Мы с Володей, пожалуй, займёмся документами. А вам двоим, − Швецова вдруг посмотрела строго, причём равно и на Курочкина, и на Буевича, хотя из них явно провинился перед ней только первый, – общая обстановка.       − Нет, ну конечно! Как самое неопределённое, так сразу Фёдору! – а тот тут же и начал возмущаться.       − Не самое неопределённое, а самое интересное! – словесно измываясь, Винокуров похлопал друга по плечу, − Оптимистичнее надо быть, Фёдор Михалыч!       − Шеф, да ты что? Ты же знаешь, оптимизм – моё второе имя!              Они так бы и продолжали подтрунивать меж собой, если бы в кабинет не вошла София. Кругом всё сразу стихло, и мужские взгляды, словно по мановению волшебной палочки, вновь обратились к ней.       Это была высокая, стройная девушка с длинными русыми волосами, аккуратно собранными в конский хвост. На лицо – совершеннейшая красавица, но одежда её, за что ни возьмись, была абсолютно невыразительной: если юбка, то прямой крой и строго ниже колен, если туфли, то толстый каблук и не выше трёх сантиметров, верх − с вырезом, но без фанатизма. Для секретарши она выглядела даже как-то слишком по-пуритански.       − Извините, вы сказали, что хотели бы взглянуть на документы?       − Да, − Швецова утвердительно кивнула и устроилась за переговорным столом. – Сможете их подготовить?              София тут же устремилась к одному из шкафов с прозрачными стёклами и, достав с полки несколько толстых папок с разноцветными корешками, сложила их на стол перед Марией Сергеевной.              − Здесь учредительные документы, лицензии, сертификаты. И ещё есть кое-какие бумаги у меня в приёмной, я их сейчас найду, − девушка уже собиралась уходить, как вдруг обернулась вполоборота, − Может быть, мне вам кофе принести?              − Принести, − кивнув, твёрдо произнёс Буевич.       − И лучше с печеньками, − без промедления добавил Курочкин.       − Угомонитесь, а, − шикнула Мария Сергеевна построже, округлив глаза от царившего в округе шалопайства, − Спасибо, София, нам ничего не нужно, − а когда девушка вышла, она недовольно покачала головой, − Ну, какой ещё кофе с печеньками? Совсем уже что ли?       − Ближайшая остановка, между прочим, в пяти километрах отсюда, − абсолютно ровным и спокойным голосом сообщил Иван, вернувшись к рабочему компьютеру Хайккинена. Сразу по приходу забыл достать из сумки usb-хаб, вот и пришлось мотаться туда-сюда.       − А это тут при чём? – встрепенулся Петька.       − Да притом. Мы свою работу сделаем и домой уедем. А вас с такой скоростью, разве что только вечерняя маршрутка дождётся.       − И это в лучшем случае, – не отрываясь от документов, поддержал коллегу Винокуров.              Курочкин и Буевич, до сих пор безучастно стоявшие в стороне, переглянулись.              − Ну что, аргумент? – спросил друга Фёдор.              Недолго подумав, Петька категорически ответил.              − Аргумент.       На этом с праздным бездельем решено было покончить, и пусть и с неохотой они шатко-валко, но всё же принялись за работу.       Швецова на пару с Винокуровым то и дело шелестели бумагами, Иван практически скрылся за рабочим монитором и даже Петька, кажется, наконец нашёл себе полезное занятие – листал книги на полках. И только Курочкин так и продолжал бесцельно слоняться по кабинету, когда углы в нём, в которые можно было бы засунуть свой чуткий нос, закончились. Но и эта работа ему быстро наскучила. Тогда, подобрав где-то по пути следования пульт, он включил небольшой плазменный телевизор, что висел на кронштейне в углу, напротив стола.              − Ненадолго же тебя хватило, − усмехнувшись, Винокуров потёр мочку уха.       − Шеф, ты не понимаешь! Телевизор, между прочим, сейчас одна из важнейших вещей в жизни современного человека! После телефона, естественно.       − Ты по себе-то людей не суди.       − И к тому же, может быть, он смотрел что-то не вполне приличное? Хотя тут, кажется, всё одни каналы… − Курочкин бегло переключал программы одну за другой.       − Я ведь о том и говорю, − рассмеялся Володя, возвращаясь к документам, − по себе не суди.              Но Курочкин на подколки шефа не реагировал.              − О! Знакомые всё лица! − громко удивился Фёдор и увеличил громкость, заставив и всех остальных оторваться от своих дел.       По ТВ крутили новости Пятого канала, и в одном из эпизодов утреннего выпуска показался вдруг до чёртиков знакомый всем синий мундир. Он вещал громогласно, помпезно на фоне огромного герба в своём кабинете. Может быть, в работе от него и не было толку, но рисоваться перед камерой Филонов умел как никто другой.       − Дело об убийстве доктора Хайккинена находится у меня на особом контроле. Нами уже был предпринят ряд следственных мероприятий, которые дали соответствующий результат. Я считаю, что мы отработали по максимуму, и от ответственности никто не уйдёт.       Внезапно экран потух. Это Швецова, не церемонясь, сама нажала на кнопку питания дисплея, минуя пульт, который Курочкин всё ещё сжимал в ладони.              − Слушайте, давайте уже работать, − недовольно произнесла Мария Сергеевна, возвращаясь на место. Даже через экран телевизора Филонов умудрился довести её до белого каления.       – «Отработали по максимуму», − едко процитировала она вышестоящее начальство. − Вцепился в одну версию и рад стараться! Он даже Женьку толком не отработал, не говоря уже о других версиях. Только настроение всё испортил!              Возражений со стороны не последовало – в глубине души каждый из присутствующих согласился с мнением Швецовой, ведь Филонов принадлежал именно к той категории людей, чьё отсутствие деятельности оказывалось куда полезнее любых предпринимаемых ими усилий. Но была в этом лишь одна загвоздка – сам Филонов так не считал и неимоверно упивался своей феноменальной продуктивностью.       Когда Курочкин лишился и телевизора, он не придумал ничего лучше, чем отправиться к Буевичу просматривать книги. Благо, что библиотека у потерпевшего оказалась внушительной, и её одной для обыска с лихвой должно было хватить до самого его окончания. Хотя перебирать толстые медицинские справочники один за другим, как выяснилось, тоже было довольно скучным занятием, вдобавок ко всему ещё и тяжёлым.       На книге десятой Фёдор уже собирался бросить и это дело, однако замешательство Петра, склонившегося над одним из томов непривлекательного кирпичного цвета (причём замешательство практически безмолвное, но столь красноречивое в своей исключительной мимике и лаконичных междометиях, что порой судорожно вырывались у него на вдохе), всерьёз заинтересовало Курочкина. Тот заглянул Буевичу через плечо и застыл с раскрытым ртом.       − О-о-о, матерь божья! − тихо сорвалось с языка у Курочкина. Глаза его заметно округлились, а в горле пересохло так, что пришлось принудительно сглотнуть. Но смутившись вдруг собственной же реакции, Фёдор кашлянул и строго отчеканил, − Так, Петро, рано тебе ещё такие картинки смотреть. Вертай сюды.              И, конфисковав у Буевича книгу, не без ропота, конечно, принялся сам её досконально изучать. В руках его оказался не грязный журнальчик фривольного содержания, как можно было бы подумать на первый взгляд, а увесистый, рекомендованный министерством и всевозможными академиками РАН, том по гинекологии. Только на их несчастье, к просмотру им попалась буквально финальная битва с боссом – глава по прохождению плода через родовые пути. На страницах справочника текст, сухой и научный, чередовался с чёрно-белыми, но по-медицински детализированными рисунками, от которых голова, примерно та же, что и прорезывалась на жутких для мужчин картинках, шла кругом.              − Как?! – шёпотом удивлялся Буевич. − Это же… это же как арбуз пытаться просунуть через замочную скважину!       − Как, как… Ну, не знаю, − Фёдор всё колдовал над книгой, поворачивая её то на девяносто градусов вправо, то на девяносто градусов влево, а то и сразу на все сто восемьдесят. – Может, там… ну… какой-нибудь секретный механизм имеется?              Он всё как будто пытался найти на пожелтевших старых страницах мелкий шрифт с пояснением, но ничего путного у него из этого не выходило, и сокровенное знание так и оставалось для него недоступным.              – Вот такой, представляешь? – Петька отмерил руками около полуметра. – Не меньше! И то, если один. А если двое?       − МарьСергевна, а напомните-ка нам, сколько у вас детей? – спросил вдруг Курочкин, продолжая листать справочник дальше.       − Трое.              Швецова ответила машинально, даже не задумавшись. А когда осознание того, что вопрос был всё-таки какой-то странный, секунд эдак через пять всё же пришло, с крайним недоумением на лице обернулась − Петька лихорадочно показывал Фёдору на пальцах цифру «три».              − А что?       − И правда. Чего вы там смотрите, я не пойму? – подключился к обсуждению Винокуров.              Он даже не поленился встать и проверить лично, какой очередной дурью маялся его подчинённый. Приподняв обложку книги, Володя прочитал ясное: «Акушерство и гинекология».              − Я даже не удивлён, − усмехнулся он, – Но тебе, Фёдор, такие книжки тоже читать ещё рано, − и под звук недовольного мычания Курочкина забрал у того справочник. – Сначала на Оленьке женись, а потом уже и пособие штудируй. Только ты, главное, Ольге его не показывай, а то таким макаром детей у вас ещё долго не будет.       − Да мне бы самому это теперь как-нибудь развидеть!              Володя, захлопнув книгу, убрал её обратно на полку, но та, отчего-то сильно теперь топорщилась спереди, не помещалась в выемку как прежде.       − Так, чего-то она не входит. Ты точно отсюда её брал?              Курочкин повернул голову вправо, словно стоял в шеренге в спортивном зале, и обратился к Петьке, как к меньшему и по росту, и по возрасту, даже не меняя фразы шефа.              − Ты точно отсюда её брал?              Но Буевич лишь проблеял что-то не очень внятное в ответ, глазами рыская по полкам в поисках других свободных мест, которых так и не нашёл.              − Странно. Как будто что-то мешает. Сейчас проверим.       Винокуров, вновь вытащив книгу и передав её Фёдору, просунул руку в выемку между книгами на полке и, пошарив там с пару секунд, вытянул тоненький проводок, ведущий к рядом стоявшему справочнику. Взяв в руки и это пособие, он обнаружил в нём скрытую камеру.       − А это ещё что за вещица?       − Да лучше бы, наверное, спросить, зачем она здесь, − разглядывая с большим интересом, но на расстоянии и из рук шефа, произнёс Курочкин.       Швецова, тут же вскочив, в долю секунды оказалась рядом с оперативниками, но сама, как ни странно, в пекло лезть не стала, решила, что лучше будет оставить это на откуп профессионалу.       − Ванюш, глянь, пожалуйста.       Бросать дела на полпути Иван Семёнович не любил. Но ещё больше он не любил отказывать Маше, поэтому, оставив проверку компьютера на потом, переключил фокус своего внимания на то, о чём его так трепетно попросила Швецова.       − Ну что, самая обыкновенная мини-камера, − сообщил Иван, − Но, нужно сказать, замаскирована она хорошо. Видите, как мастерски вмонтирована в корешок книги? – и показал куда-то вниз справочника. – Так сразу с порога и не приметишь.       − Ванюш, а работает она как?       − Раз проводок есть, то думаю, что от электричества. Скорее всего, где-то за полкой розетка есть. Можно потом книги убрать и найти её.       − А пишет куда? – уточнил Петька.       − CD-карты я тут не вижу, − Иван ещё раз осмотрел устройство, чтобы уж точно не ошибиться с выводом, − поэтому, наверное, по вай-фай сразу на какой-нибудь сервер.       − София, а вы знали про камеру? – спросила вдруг Швецова у вернувшейся как раз в это время в кабинет секретарши.              Девушка, положив на стол обещанные бумаги в папках, подошла ближе, чтобы понять, о чём конкретно её спрашивали.              − Да, это шеф её установил.       − Хайккинен? Но зачем? – искренне удивился Володя и, переглянувшись с Машей, добавил, − Неужели боялся провокаций?       − Понимаете, − с чуть виноватым взглядом промолвила София, хотя её лично ещё никто и ни в чём не обвинял, − ведь все пациентки разные… А ещё, как правило, у них есть мужья. И родственники. И порою они предлагают не вполне законные вещи. Давят деньгами, статусом, связями. Вот шеф и решил себя обезопасить хотя бы таким образом. Она, кстати, уже давно тут стоит.       − А о ней ещё кто-нибудь знал? Я имею в виду, кроме вас и Хайккинена?       − Машунь, я тогда там пока закончу, − тихо, чтобы не мешать допросу, Ваня мотнул головой в сторону рабочего стола финна, − а потом уже, как полагается, к камере вернёмся.              Маша согласно кивнула. Такой расклад вещей её вполне устраивал, поскольку сейчас её гораздо больше занимала личность Софии, чем эта так по-дурацки подвернувшаяся находка Курочкина. По внутренним ощущениям, секретарша Хайккинена, будучи одной из немногих, кто имел относительно постоянный доступ в его обозримое окружение, могла рассказать им нечто действительно стоящее. Швецова жестом пригласила Софию присесть, и они все втроём (и Винокуров тоже) устроились за переговорным столом.       − Ну, Павел Дмитриевич знал, Максим Анатольевич. Пожалуй, всё.       − Это…       − Заместители, − уловив суть с полуслова, ответила София. – Когда шеф уезжал в Финляндию, клиника обычно оставалась на них. Павел Дмитриевич, в основном, всегда решал вопросы по медицине, Максим Анатольевич – административные.       − А Хайккинен вообще часто отсутствовал в Питере?       − Частенько, да. Бывало, что и до полугода его могло здесь не быть. Он жил не просто на два города − на две страны, потому и мотался постоянно. В Лаппеенранте ведь тоже клиника, и свои пациентки, команда. И всем этим нужно было как-то управлять.       − Но в последний раз Хайккинен вернулся оттуда в октябре, верно?       − Да, недели две тому назад. Он хотел успеть к началу форума.       − А до этого?       − Кажется, в конце мая... − София на мгновение задумалась, перебирала в памяти события. – Нет, точно, в конце мая. Его ведь с самого Нового года в России не было. Все так ждали, думали, что он в Питер приехал, как минимум, на полгода, а шеф пробыл всего пару недель и снова уехал. Все тогда очень удивились... Но что поделать − начальство есть начальство.              Когда у Швецовой вопросы к Софии закончились, к беседе подключился Винокуров.              − А у вас с шефом как вообще отношения складывались? Не обижал?       − Нет, что вы! − девушка даже немного возмутилась. − Ничего такого. Вы же видите, как я одета? Как монашка, − на её лице вдруг промелькнула тень лёгкого отвращения к себе − эта одежда ей совсем не нравилась. – А это, между прочим, было обязательное условие при приёме на работу. Нет-нет, шеф себе такого не позволял. Да и никому в клинике не позволял − увольнял сразу, даже шанса оправдаться не давал. Вообще, он был человеком довольно сложным: строгим, взыскательным, ошибок не терпел. Считал, если что-то сделано неидеально, значит, это не сделано вовсе.              Винокуров всё отчаянно искал в этом рафинированном финне хотя бы мизерный изъян − тот самый, за который можно было бы с лёгкостью ухватиться и успокоить наконец своё израненное изменой жены самолюбие. Только с момента его гибели это едва ли теперь имело хоть какой-то смысл. Тем не менее, прекрасно понимая, что движет им сейчас отнюдь не долг, а лишь глубокая досада и ревность, Володя продолжал сыпать неудобными вопросами.              − Тогда, может, отчитывал? Голос, к примеру, повышал? Оскорблял?       − Нет-нет, виновных шеф наказывал исключительно рублём и никак иначе.       − И что, недовольных даже не было?       − Да были, конечно… − София неопределённо повела плечом. – Но у нас всё прозрачно: премии, штрафы – каждая копейка прописана в контракте, и это ни для кого не было сюрпризом. Знаете, порой проще заплатить за ошибку, чем выслушивать тонну грязи в свой адрес. Я это уже проходила. Да и, кстати, такого мнения здесь многие придерживаются. И рвутся именно сюда, потому что оклады, как в финской клинике, страховки и соцпакет. Особо отличившихся шеф даже в Лаппеенранту переводил, помогал им с жильём, с документами. Поэтому штрафы на этом фоне здесь всем всегда казались лишь сущим пустяком.              − Прямо-таки святой человек! – наигранно протянул Фёдор.              Грешно было измываться над покойником, да и финна он этого лично никогда в глаза не видел, но по понятным причинам всё же довольно сильно недолюбливал.              – Ещё б жён чужих не уводил из семьи, − вполголоса добавил он, склонившись к Буевичу.              А Петька лишь молча кивнул, хотя по его лицу было и так ясно: он полностью согласен с коллегой.              − Ну, не Папа Римский, конечно, − не стала лукавить София и возносить начальника до небес. − Но авторитет шеф здесь имел колоссальный. Когда он объявил, что филиал выкупает российская компания, в клинике началась тихая паника. Все тут же испугались за свои оклады и ставки. Кто-то даже уволился, не стал ждать перемен.       − Подождите, Хайккинен продал этот филиал? – брови Швецовой поползли вверх. Даже она, привыкшая ко всему, была поражена.       − Вот это новость… – пробормотал Винокуров. − То есть юридически он уже не владел питерской клиникой?       − Юридически – нет. Но фактически он сохранил за собой право управления по медицинской части.       − А как давно провели эту сделку? – уточнила Мария Сергеевна.       − О своём решении он объявил в июне, буквально за пару дней до своего отъезда в Финляндию, но зафиналить сделку так и не удалось. Из-за смерти шефа, разумеется.       − А с чего вдруг такое радикальное решение?              На этот вопрос София не ответила, лишь пожала плечами.              − Хорошо, ну, а кому продана клиника? – продолжала давить Швецова. – Я так понимаю, здесь мы этих документов не найдём?       − Да, они сейчас на проверке в ведомстве. А кому продана...       − София, мы ведь всё равно это узнаем, − оживился вдруг Фёдор, подавшись вперёд. − Так к чему тогда терзанья?       − «Агрорусстрой». Но условия сделки я, правда, не знаю, − слегка поднявшись с места, поклялась София. − Я эти документы даже в глаза не видела!       − Верим, София, верим, − Курочкин бодро хлопнул девушку по плечу и обменялся многозначительным взглядом с друзьями.              Через пару минут Софию отпустили с миром и ответственным заданием найти ещё одного понятого для соблюдения всех формальностей при обыске: нужно было вернуться к описи и изыманию найденной камеры, но с этим, по-моему, никто не спешил.       − Всё равно не понимаю, зачем «Агрорусстрою» клиника репродуктивной медицины? – вышагивая по кабинету, спросил Петька. Он намеренно выделил в своей речи части «агро» и «строю», как те, которые, на первый, да и на все последующие взгляды, совершенно не вязались с медициной.       − А ты разве не в курсе, за кем эта фирма числится? – усмехнулся Винокуров, скрестив руки на груди. Когда Буевич отрицательно покачал головой ему в ответ, он продолжил, − За господином Геранькиным, известным в криминальных кругах по кличке «Герань», то есть за правой рукой и верным псом Кривицкого Романа Григорьевича.       − Да-а, − протянула Швецова, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. − Теперь-то понятно, к чему вчера клонил Кривицкий.       − Вы встречались с Кривицким?! – возмутился Петька, не скрывая своего изумления. − А почему я про это ничего не знаю?       − Хороший вопрос, Петя. Особенно для следователя, который ведёт дело об убийстве его жены, – с едкой усмешкой заметила она. – Хотя… если уж начистоту, то в эту авантюру меня впутал Лёнька Кораблёв. Так что все претензии к нему.       − Маш, ну а что он сказал-то тебе?       − Про Хайккинена? Немногое, но очень важное. Кривицкий чуть ли не на библии мне поклялся, что к смерти финна не имеет никакого отношения. Но потом добавил следующее, что тот даже несмотря на его великодушие всё равно ответил соразмерно совершённому деянию. Понимаете?       − Честно сказать, пока не очень, − искренне признался Курочкин, изо всех сил пытавшийся понять, к чему так выдержанно и стройно вела Швецова.       − Всё просто, Федечка. Хайккинен лишает жизни его неродившегося ребёнка, а Кривицкий, действуя в отместку, отбирает у него его детище − одну из клиник. И слова Софии тому подтверждение.       − Так, может, не стоит так безоговорочно верить Кривицкому? – Винокуров прищурился. – И не он ли помог нашему финну так быстро отправиться на тот свет?       − Знаешь, Кораблёв мне тоже так говорил. Но, если вам интересно моё мнение, то я так не думаю. Не его методы. Да и сделка теперь, вероятно, подвиснет, а то и совсем сорвётся. Собственник умер, наследников, по крайней мере, явных пока не объявилось. А даже если бы и были, то за полгода вступления в наследство, клиника как актив может серьёзно пострадать. Всё-таки очень многое было подвязано на его имени и репутации. Хотя, сдаётся мне, Кривицкий своего не упустит, попробует как-нибудь довести эту сделку до конца.       − Подождите, а Женькин ребёнок? – втиснулся в беседу и Буевич. − Филонов ведь говорил, что как раз-таки он и может претендовать на всё это добро.       − Ну, в целом-то, конечно, может, − задумчиво протянула Швецова. − Но ведь Женька может и не захотеть вступать в такое сложное наследство.       Иван Семёнович к этому времени уже завершил изучение файлов на компьютере финна. Он расслабленно сидел теперь в глубоком, удобном кресле, скрестив руки на груди, и с едва заметной улыбкой с интересом наблюдал за происходящим. Вот уже несколько минут этот мощный квартет оперативно-следственных работников с жаром обсуждал что-то, несомненно, важное, но в корне совершенно неверное. Ему было даже немного забавно смотреть на то, как эти взрослые, опытные люди выстраивали сложнейшие логические цепочки и приводили стройные, как им казалось, аргументы, не зная ровным счётом ничего. А он – знал. И теперь пришло наконец время ему поделиться этой истиной с остальными. Иван Семёнович громко откашлялся.       − Вы извините, что я вмешиваюсь. Я, конечно, не Шерлок Холмс и даже не доктор Ватсон… Но с чего вы вдруг все дружно решили, что Женькин ребёнок от финна?              В кабинете внезапно стало так тихо, как будто в нём никого и не было. Иван задал всем вполне простой вопрос, но он буквально поверг их в абсолютную степень оцепенения. И ответ, казалось бы, крутился у всех на языке, мол, «ну как же, всем же и так всё известно!», − а потом вдруг осознание стало подкидывать мысль о том, что, в сущности, ничего-то известно и не было.       Первой заговорила Маша, и то не очень уверенно, будто размышляла вслух.              − А-а-а... А правда, почему мы так решили?       − Ну, а чей он ещё может быть? – грубо усмехнувшись, спросил Винокуров и обиженно отвернулся к окну.              Нет, Женька, конечно, поступила с ним ужасно, но до такой степени аморальности она всё же не опустилась бы. В память об их былых чувствах странные намёки коллег на присутствие в её жизни какого-то безымянного третьего мужчины ему были просто оскорбительны.              − И вправду, шеф, чей он ещё может быть?              Майор круто развернулся и хотел уже сказать Фёдору пару «ласковых» слов, как вдруг наткнулся взглядом на их лица, с которых отчётливо считывалась одна и та же фраза: «Володя, ты – дурак!». И только тут до него наконец-то дошло: всё это время они говорили о нём.              − Нет-нет-нет… − медленно поднимаясь со стула, ещё, как минимум, раза два не согласился с друзьями Винокуров, − Подождите. Если бы это был мой ребёнок, − он ткнул себя пальцем в грудь, − то… Нет, ну, я точно уверен, Женька бы сказала мне об этом!       − Ага, особенно после всего того, что ты ей наговорил, − закатив глаза, громко вздохнула Швецова.              Володя, распалённый, словно металл на наковальне, уже собирался возразить, но Маша его моментально осекла.              − Ладно, не будем гадать на кофейной гуще, − твёрдо заявила она. – Ванюш, делись скорее, что ты там такого нашёл.              Швецова, Буевич и Курочкин дружно окружили сидевшего за монитором Ивана Семёновича, и только Винокуров, повернувшись к окну, остался тихо стоять в стороне. Головная боль остриём железной спицы пульсировала в висках, разрывая её буквально на кусочки и превращая мысли в вязкую, бесформенную кашу.       Разве она когда-нибудь говорила, что этот ребёнок от Хайккинена?

Нет…

      Но тогда почему эта мысль засела в его голове так прочно? Потому что версия была слишком складной? Или потому, что её молчание он принял за согласие?              − Значит, так, − важно начал Иван, когда наконец всё внимание было сосредоточено на нём, − показываю один раз, поэтому смотрим внимательно и глупых вопросов не задаём. В общем, порыскал я тут у него в компьютере и обнаружил одну занятную программку. Оказывается, его клиники используют особую CRM-систему.       − Чего? Какую систему? – не выдержав, тут же спросил Буевич.              Ваня вдруг крутанулся в кресле в сторону Буевича и, скрестив руки на груди, издал громкий, демонстративный вздох, в котором смешались усталость и раздражение. Видимо, часть про глупые вопросы кто-то явно не расслышал.              − Я тебе на Новый год пособие по информатике подарю.       − Да-да, и по английскому заодно, − звонко поддакнул криминалисту Курочкин с ухмылкой на лице.       − Нет, а ты, можно подумать, прямо всё понял, да?       − Ну хватит вам, а! – недовольно цыкнула Швецова, устав уже за это утро от выходок горе-дуэта. − Вань, продолжай, пожалуйста. Что там с этой системой?       − Система, надо сказать, добротная, и написана хорошо, − Иван вернулся к монитору. − Если говорить проще, то программа автоматически подтягивает все данные клиента, раскладывает их и собирает в единую базу от момента обращения вплоть до выписки.       − То есть это что-то по типу электронной медкарты?       − А сразу так нельзя было сказать? – возмутился Петька.       − Вот знаешь, нельзя. Кто тогда, если не я, вас уму разуму научит? – закончив читать нотации молодняку, Иван обратился к Швецовой, − Но, Машунь, только клиентской базой и историями болезни эта система не ограничивается. Через неё можно прогонять не только медицинский цикл, но и весь административный, хозяйственный функционал и всё в таком роде. Но здесь ещё одна интересная штучка стоит. Как бы это объяснить… К этой программке подключены все сотрудники клиники, но с разным уровнем доступа к информации. Понимаешь?       − Ага, − загадочно протянула Швецова, осмысливая услышанное. − То есть, например, у лечащего врача информации о пациенте всегда будет больше, чем у той же медсестры, правильно?       − Именно. И чем выше должность, тем больше доступа. Но возвращаемся к медкартам. Пока вы все дружно трудились в поиске материальных зацепок, я решил поискать виртуальные. И поскольку данных на Ирину Кривицкую обнаружено не было, я проверил ещё одну всем известную нам фамилию. И вот результат.       − Так, Стрелецкая Евгения Анатольевна, − прочла вслух Маша.              Остальные данные Швецова озвучила бегло, это были стандартные для медицинских учреждений сведения: дата, год рождения, возраст, группа крови и резус-фактор.              − Прочитали, да? А теперь смотрим сюда. Эта запись − первая в её карте, − Иван ткнул пальцем в монитор, куда нужно было смотреть, и откинулся на спинку кресла с довольным видом.       Маша вновь зачитала, на этот раз даже с ещё большим энтузиазмом. Разгадка была совсем близко.       − Поступила с жалобами на схваткообразные боли в нижней части живота и кровотечение. В анамнезе − одна беременность, одни роды. Проведён осмотр, УЗИ. Назначено… − сложные названия лекарств Швецова произносить не стала, пробежалась по верхам, − Так, препарат, второй, третий, капельница. Диагноз… − она вдруг смолкла, но, набравшись смелости, решила всё же озвучить написанное в истории до конца. − Угрожающий выкидыш на шестой неделе беременности.       − Что?! Какой ещё угрожающий выкидыш?              От этих слов Володю словно пронзило током. Он рванул к компьютеру, буквально в одно мгновение оказавшись за спиной у Ивана, и впился взглядом в экран. Неужели это могло быть правдой?       − И что это нам даёт? – пожав плечами, спросил Буевич. Женьку ему, конечно, было жалко, но ничего из того, что он только что услышал, прямо, как ему казалось, на отцовство Винокурова не указывало. – Чей это ребёнок, ведь там не написано.       − Не написано, − подтвердила Швецова, − но дата записи тебя ни на какие мысли не наталкивает?              Петька вновь склонился к монитору и в нижнем правом углу меленьким курсивом нашёл то, о чём говорила Мария Сергеевна.              − Четвёртое июня, в половине второго ночи. Ну и что?       − Как «ну и что?», Петя? София ведь сказала, что Хайккинена не было в Питере с самого Нового года и до конца мая. А это значит, что он, в принципе, не может быть отцом этого ребёнка. По всем законам логики, биологии и математики. Его даже в стране не было.              И пока Буевич на пару с Курочкиным всё пытались что-то высчитать на пальцах, Маша продолжила.              − Но знаете, важно даже не это.       − А что?       − А то, Федечка, что об этом знала не только Женя, но и сам Хайккинен. Поэтому вся эта линия с наследством, которую Филонов так упорно тянет, и выеденного яйца не стоит. И мотива травить Сэма, по крайней мере, в той форме, в какой он видится Николаю Петровичу, у Жени не было. От его смерти она не получает ни-че-го.       − Но, кстати, это ещё не всё, − вновь подал голос Иван Семёнович, − Я тут ради интереса поковырялся в коде её карточки. И знаете, что обнаружил?       − Ванюш, ну, не томи, а!       − Ладно-ладно, сильно вас грузить не стану, пощажу, − усмехнувшись, Ваня придвинулся обратно к компьютеру, и спустя несколько быстрых нажатий по клавиатуре на экране отобразились какие-то таблицы и бесконечные строки с символами. − Многие Женькины анализы, особенно последние, подвергались изменениям. Видите, тут показатели светятся голубым, а вот здесь − уже красным.       − Получается, кто-то вручную корректировал показатели?       − Получается, что так. А если ещё вспомнить про мою речь о многоуровневом доступе, то...       − То становится очевидным, что изменить их мог только тот, кто имел полный доступ к информации, и условные лаборанты этого сделать точно не могли, − стройно закончила мысль Ивана Швецова.       − А если ещё учесть странную фобию погибшего, − подхватил и Буевич, у которого наконец-то собрался весь паззл воедино, − то всё сходится на Хайккинене.       − Да. Вероятнее всего, он таким образом подводил Женьку к аборту, − кивнув, согласилась с предположением Петьки Маша, а потом вдруг переключилась на Винокурова. Тот, словно зверь, загнанный в клетке, метался по кабинету. − Володь, ты чего? Всё в порядке?       − Нет, я… Я просто не понимаю! Она едва не потеряла нашего с ней ребёнка, а я узнаю об этом из какой-то чёртовой программы?! – Винокуров уже не говорил, а буквально кричал, заламывая себе пальцы. − Она же могла позвонить мне, сообщить, попросить! Я бы отвёз её в больницу, это ведь было до её отъезда. Какого там июня? – он снова метнулся к монитору, чтобы не ошибиться с датой. − Четвёртого. Что такого было четвёртого числа?       После яростной вспышки майора в кабинете все как-то сразу притихли, словно боялись стать причиной его новой эмоциональной бури. И только Машу, кажется, присмирил не страх, а хладнокровный перебор событий минувших дней. Наконец, когда всё сложилось в её голове так, как нужно, она решилась озвучить своё предположение.       − Конечно, что было четвёртого июня я тебе сказать не могу. Но ведь это произошло в ночь с третьего на четвёртое, а третьего числа родился Мишка, и вы все, во главе с Луганским, неистово это отмечали. Зойка мне такое понарассказывала про ваш кутёж! Мало того, вы ещё и любимую вазу мою разбили!       − МарьСергевна, вот вам крест! − Курочкин для пущей убедительности и впрямь размашисто перекрестился. − Я в то время сам в больнице лежал.       − А я на Кубань, к тёще на юбилей уезжал, − не преминул огласить и своё алиби Иван.       − МарьСергевна… − Буевич виновато опустил глаза и наконец сдался. − Простите меня. Это я вашу вазу разбил.       − Ну, Петя! – фыркнула Швецова и строго пригрозила ему пальцем. Она собиралась сказать ему ещё пару слов вдогонку, но, увидев, как Винокуров сорвался с места и пулей вылетел из кабинета, передумала. Её гнев мгновенно испарился, уступив место тревоге за друга. − Ладно, к вазе мы ещё вернёмся, − бегло произнесла Маша и поспешила за Володей. − Я сейчас.              В приёмной Винокуров уже накидывал на свои плечи куртку. Едва Швецова переступила порог, он рванул молнию вверх.       − Володь, ты куда?       − К Жене. Мне нужно с ней поговорить, − сухо ответил он.       − Я разделяю твои чувства, − мягко произнесла Маша, пытаясь остановить друга от поспешных решений. – Но, поверь, сейчас не самый удачный момент для выяснения отношений. В первую очередь нужно обезоружить Филонова, понимаешь? И достичь этого можно, только если мы представим ему всю цепочку развития событий и тем самым застанем врасплох. Причём не только его, но и Женьку, чтобы у неё наконец не осталось другого выбора, кроме как рассказать нам правду. И тогда его версия рассыплется сама собой. А если ты поедешь к ней сейчас, то мы так ничего не добьёмся!       − Это вам нужно обезоружить Филонова. А мне – вернуть свою семью, − твёрдо заявил Винокуров и, хлопнув дверью, вышел в коридор.       − Фёдор, ну, сделай что-нибудь! – взмолилась Швецова, махнув рукой в сторону только что закрывшейся за майором двери.              Курочкин, вошедший в приёмную всего тремя секундами ранее, лишь обречённо пожал плечами. Он, как и Мария Сергеевна, прекрасно знал: если шефа накрывало, то вмешиваться в это уже было бесполезно, да и для здоровья весьма опасно.              − А что я могу?              Громко цокнув в ответ, Маша недовольно покачала головой и вернулась в кабинет с крохотной надеждой в сердце о том, что Винокуров, как настоящий опер, оставит всё личное при себе и внемлет её словам.       Ледяной порыв ветра, пробирая до мурашек, ударил ему в лицо, едва он вышел из клиники. Пока шёл к машине, Володя, нащупав в кармане мобильник, вмиг набрал её номер. Гудки тянулись так нестерпимо долго, что он почти физически ощущал её сомнение там, на другом конце провода. Но она всё же решилась ответить.       − Я скоро приеду, − утвердительно сообщил Винокуров, вовсе не собираясь спрашивать её разрешения. Он просто ставил жену перед фактом. − Хочу увидеть Ваську. И тебя.       

***

      Острый кухонный нож с отчётливым грохотом отбивал по деревянной доске «кардиограмму», на которой то и дело будто проскальзывала аритмия. Небольшие кусочки огурцов отлетали от лезвия с такой быстротой, что если бы в доме их оказалось не два, а, предположим, целый ящик, то Женя, не щадя ни себя, ни окружающих, покромсала бы их все до единого, даже не обратив на это внимания.       К своему удивлению, с готовкой ужина она покончила быстро, оставалась лишь самая малость – накрыть на стол, оттого-то беспокойные мысли в её голове и стали разрастаться с невероятно удушающей силой. А причиной такому внезапному лихорадочному состоянию явился он – недавний Володин звонок, взволновавший её, скажем прямо, не на шутку. И дело было даже не в самом его звонке. В его голосе. Он был настолько твёрдым, решительным и непоколебимым, что этот железный натиск поверг её буквально в панику.       Нет, конечно, Женя и сама прекрасно понимала, что рано или поздно Володя всё-таки затребует у неё встречи с сыном, но сегодняшний вечер оказался для этого, кажется, самым неподходящим. Прошедшая ещё днём гражданская панихида по Сэму лишила её абсолютно всех сил, и всё, что она успела сделать за эти краткие два-три часа своего пребывания дома, так это немного привести себя в порядок, сменив наконец траурное одеяние на более лёгкое серое платье, чтобы не пугать своим мрачным видом маленького сына, и, отпустив няню, заняться ужином, пока ребёнок беззаботно играл в детской.       Но когда дверной звонок всё же разнёсся громкой трелью по всей квартире, Женя, обыкновенно мало чего опасавшаяся, вдруг совсем уж разнервничалась. Только времени на стабилизацию бушующей внутри неё бури не было напрочь, и всё, чем она могла себя хоть как-то успокоить, сбиралось в спасительное предположение о том, что Володя определённо едет к сыну, и до неё, в сущности, ему наверняка нет никакого дела. По крайней мере, именно в это ей и хотелось свято верить.       − Проходи, − Женя пропустила вперёд себя Володю и заперла за ним входную дверь.       − Положу сюда? – спросил Винокуров, мотнув головой в сторону высокой тумбы в прихожей. Он принёс с собой в подарок сыну огромный игрушечный самосвал в коробке и не знал теперь, куда его можно было бы приткнуть.       − Конечно.              Женя кивнула и, обойдя мужа, пока тот снимал обувь и верхнюю одежду, встала у той же самой тумбы, но уже с другой стороны. Она даже не сказала ему банальное «привет», впрочем, как и он ей, а сразу запустила внутрь. И всё было так чинно и обыденно, будто вот только что, утром, Женя проводила его с нежностью и объятиями на работу и теперь уже вечером встречала уставшего мужа у порога. И ведь поэтому и не было никакой необходимости вновь говорить ему это пресное «привет» (виделись же не так давно), напротив, хватило бы всего лишь одного поцелуя: кроткого, мягкого, такого долгожданного…       Но это было тогда, в прошлом. Кажется, уже и совсем в другой жизни. А сейчас – и без поцелуя, и без приветствий − Женя стояла молча и следила взглядом за каждым его движением, как бы в подготовке к нападению. Она совершенно не знала, чего ей ожидать от этой спонтанной встречи, хоть и на относительно знакомой ей территории, и поэтому наскоро пыталась просчитать все возможные сценарии на несколько шагов вперёд.              − Ты чего? – последним на крючок Винокуров примостил свой шарф в серо-чёрную полоску и удивлённо посмотрел на Женю, практически сразу и заметив на себе её пристальный, даже немного враждебный взгляд.       − Ничего, − смутившись, она отвела глаза и нервно оправила прядку волос за ухо. Установить зрительную слежку за опером! Разве можно было придумать ещё хоть что-нибудь столь же нелепое, чем это? Женя, разочаровавшись в один миг и собой, и своими умственными способностями, на которые раньше не жаловалась, стыдливо закусила губу. И тут же торопливо добавила, чтобы поскорее скрыть это явное недоразумение. – Я приготовила ужин. Поешь с нами?       − Не откажусь, − спокойно согласился он и, положив руку на коробку с подарком, стал глазами выискивать сына из того малого обзора, что приоткрывался ему из прихожей.       − Васька в детской, − сухо произнесла Женя, догадавшись, кого так тщательно, буквально через её голову, высматривал Володя. − Сейчас я его позову. Проходи пока в гостиную.              Она оставила Володю и быстрым шагом прошла через весь зал в комнату напротив. Громко произнеся: «Вася, там папа приехал», − Женя вернулась к плите, лишь бы только хоть чем-нибудь себя занять, но дрожь в пальцах всё не унималась. Она как-то даже и не подумала о том, что предстоящая сцена воссоединения отца и сына может так взволновать её, поэтому, когда мальчик с по-детски живым и искренним восторгом выбежал из детской и устремился прямо в папины объятия, Женя принялась усердно мешать соус, который уже давным-давно был готов.       Володя тут же подхватил сына на руки и окутал это маленькое хрупкое детское тельце своими крепкими мужскими руками. Поцеловав его в чуть растрёпанную русую макушку, он задержался всего на пару мгновений, чтобы вдохнуть этот уже позабытый им малышовый запах – отголосок собственного далёкого детства: молочного супа, наспех сваренного мамой с утра, душистой полевой костяники у бабушкиного крыльца в новгородской деревне и первой ромашки, подаренной той, чьё имя, пожалуй, уже было и не вспомнить. Таким ведь был и Васька, его маленькой Родиной. И пускай все вокруг наперебой твердили, что тот больше походил на Женю, он всё равно оставался его сыном.       Мальчик потихоньку отстранился, но с папиных рук слазить не стал. Улыбаясь и переливаясь в звонком лучистом смехе, он щипал отца то за нос, то за волосы, будто проверял того на прочность (или, быть может, даже на подлинность?), а Володя терпеливо, но не без внутреннего упоения сносил любые проделки сына.              − Пап, пиставляешь, я в путитесвие ходил, − с небывалой гордостью произнёс Васька.       − Прямо как твой жираф?       − Угу! Токо я не в Африку ходил, в Филядию.       − И как, понравилось тебе там, в Финляндии?              Что-то металлическое лязгнуло по столу. Обернувшись на звук, Володя увидел, что Женя, стоявшая до этого у плиты, раскладывала теперь столовые приборы и тарелки к ужину, причём не очень ловко, раз вилки и ложки прямо-таки валились у неё из рук.       Мальчик на заданный папой вопрос бодро кивнул и добавил.              − Снатяла – да, но потомь я устал путитесвовать, и мы велнулись. Жилаф сказал мне, что скутял по тебе.       − А ты скучал по мне? – спросил Володя, заглядывая в серые Васькины глазки, как к себе в душу.              Ответ он знал и сам. Конечно, мальчик скучал, иначе не бежал бы к нему со всех ног навстречу. Но будто бы всё равно было страшно. Страшно потерять вдруг эту незримую связь между ними. Жене ведь это не грозило, она – мать, и её ниточка к сыну априори была крепче, тогда как его, и без того ослабевшая («спасибо» любимой работе), таяла всё сильнее на фоне их внезапного и долгого отъезда.       Васька в ответ лишь стеснительно улыбнулся и носом уткнулся в шею отцу. Это означало бессомненное «да».              − Как же ты подрос, Василий! И потяжелел-то! − Винокуров пару раз слегка подкинул ребёнка на руках, чтобы сместить центр тяжести на другую, ещё не уставшую точку опоры.       − Мама говоила, что еси я буду седать всю кашу по утлам, то стану таким зе сильным, как ти!       − Надо же, мама даже о папе вспоминала? Какая неожиданность! − Володя с явной ухмылочкой на лице покосился на Женю.       − Ну ты же не в тюрьму на двадцать лет сел? Можно разок-другой ребёнку и об отце напомнить, − язвительно отозвалась она, проходя мимо него, чтобы расставить приборы на противоположной стороне стола.       − Заботливо с твоей стороны, − также с издёвкой добавил он.       − Пап, а что тамь?       Васька ткнул пальцем в незнакомую ему, но такую манящую своими размерами и расцветкой коробку, что стояла в прихожей на тумбе, с папиных рук мальчику хорошо было её видно.       − Ёлки-иголки! Совсем же забыл! Васька, я ж тебе самосвал красивущий купил, показать?       − Показать! Показать! – радостно захлопал в ладоши мальчик.       Винокуров тут же поставил сына на пол и отправился в прихожую, вернувшись оттуда уже с огромной коробкой в руках.       − Ух ти! – Васька так живо восхитился подарком, что тотчас вцепился в коробку и побежал с ней прямиком в детскую, позабыв даже и о кратком «спасибо», которому Женя неустанно учила сына, − Я сколо, пап! – только это и крикнул мальчик и скрылся за дверью.       В комнате непредвиденно всё разом стихло. Женька, как назло, закончившая уже все приготовления к ужину, не знала теперь, чем себя занять, а, заметив, что и Володя остался вдруг совсем без дела, всерьёз запаниковала. Никоим образом нельзя было допустить смещения его фокуса с сына на неё, ведь ей оказалось до банального страшным оставаться с мужем наедине.       Поэтому, чтобы не привлекать к себе особого внимания, она, приметив разбросанные Васей на журнальном столике мягкие кубики, с которыми он не так давно играл, прошла мимо Володи в гостиную часть комнаты и подняла с пола пустой плетёный ящик, стоявший около дивана. Винокуров, сразу сообразив, что к чему, без лишних слов вызвался ей помочь. Он взял единственный лежавший в кресле кубик и обнаружил под ним небольших размеров блокнот. Тот с лихвой помещался в его ладони, и на расчерченных серых линиях белого листа, Володя успел своим зорким оперским взглядом усмотреть названия знакомых ему и не очень питерских улиц, номера домов и телефоны.       Её яростного взгляда он не видел, стоял спиной, но его силу почувствовал сполна, когда обернулся.       − Прости, тут лежало, − оправдываясь, произнёс Винокуров. Он успел лишь ненамного выставить руку вперёд, как Женька тут же подлетела к нему и буквально вырвала этот злосчастный блокнот из его крепкого хвата. Правда, майора такой совсем уж невежливый с её стороны жест нисколько не спугнул, наоборот, лишь раззадорил его, и он, как ни в чём не бывало, спросил, − А что это за адреса?       − Подыскиваю нам с Васей новую квартиру, − Женя наспех закрыла блокнот и швырнула его на полку, даже не дойдя до стойки с телевизором. − Здесь оставаться мы теперь не можем, − вернувшись к столику, она принялась с жаром закидывать кубики в ящик.       − Зачем искать что-то новое, когда у вас уже есть дом? – искренне удивился он, складывая кубики не так быстро, как она.       − Имеешь в виду твою квартиру? – всё также пряча глаза, нервно спросила она.       − Имею в виду нашу с тобой квартиру.       − Нет, Володь, я не могу, − начала вдруг тараторить Женя, ещё быстрее и уже двумя руками забрасывая кубики в ящик, лишь бы только поскорее покончить с этим и уйти, − У тебя новые отношения, и вообще…       Касание. Внезапное. Категоричное. Первое.       Он взял её за запястье. Взял не силой, твёрдостью, остановив тем самым её лихорадочный поток слов, да так, что та вмиг замерла и наконец подняла на него свои глаза.       − Жень, я…       Спокойно начал он, но договорить не успел. Из детской выбежал Васька, довольный, как слон, и с самосвалом в руках он звонко восклицал на всю квартиру: «Пасиба! Папа, пасиба!». Да, кажется, постоянные мамины наставления и уроки не прошли для мальчика даром, и теперь Женя могла выдохнуть со спокойной душой. Но не только поэтому. Использовав этот момент как удачный предлог, она поскорее одёрнула Володину руку и, закинув последний кубик в ящик, тотчас схватила его и унесла прочь.       Дверь в детской плавно закрылась, и Женя наконец осталась одна. Игрушки приткнула в угол и, беспокойно потирая лоб пальцами правой руки, прильнула спиной к комоду.       Нет, ещё чуть-чуть, и она точно не выдержит, сдастся, повинуется его натиску. Ведь он уже заметил, «учуял», что бронь её изрядно ослабла, и ему, зверю хищному, оставалось теперь только лишь ждать. Но силы ещё теплились в ней, и, как бы не было трудно, она сейчас соберётся, глубоко выдохнет и вернёт себе свой привычный язвительный облик. Да, именно так Женя и поступила, вернувшись в гостиную в уже совершенно ином, слегка приподнятом настроении.       − Вася, помой вместе с папой руки, и давайте уже скорее ужинать, − звонко произнесла она.       Из ванной они вышли быстро, но у Жени и так практически всё было готово: под хлопковой белой салфеткой покоился тонко нарезанный хлеб, в глубокой прозрачной миске лежал свежий салат, а в каждой тарелке – порция риса с соусом. И только мясо томно доходило в духовке.       Володя усадил ребёнка на его детский высокий стульчик и, увидев, как Женя надевает на руки кухонные рукавицы, участливо спросил.       − Тебе помочь?       − Чем же это, мне интересно? – едко хмыкнув, отозвалась Женька. – Мясо из духовки что ли достать?       − Хоть бы и так. В твоём положении… − только и успел заикнуться Володя, как Женька тут же грубо его осадила.       − Моё положение тебя не касается.       − Вообще-то я про руку.       Её ладонь, перевязанную тоненьким бинтом, Винокуров заметил ещё раньше, в тот самый момент, когда они вместе собирали детские кубики в ящик, но спросить о причине такого вида почему-то не решился. Рассудил, что без толку всё это и ничего конкретного, кроме как «тебя это не касается», он в ответ от неё наверняка не услышит.       − Тебе будет неудобно, − добавил он.              Не дожидаясь её одобрения, Володя снял с себя пиджак, повесил его на спинку стула и повыше закатил рукава своей рубашки. Женя же с ответом не торопилась, подозрительно водила глазами из стороны в сторону, прикидывая в уме, стоило ли ей сейчас уступить ему в этой мелочи или лучше было бы всё также огрызнуться? Выбор пал где-то на середину.              − Ладно, − неохотно согласилась она и всё же вручила мужу рукавицы, но с таким видом, будто сделала ему огромное, доселе неслыханное, одолжение, − Только смотри не надорвись.       − В случае чего, ты же сделаешь мне массаж спины? Как раньше? – с ироничной улыбочкой на лице вдруг спросил он.       «Вот как раз после таких массажей у нас с тобой дети и случаются», − стрелой мелькнула мысль в её голове.       − Максимум на что ты можешь рассчитывать – это банки с перцем, − мгновенно переняв правила его игры, Женька язвительно улыбнулась в ответ.       − Ну и это немало. Скажи ведь? – облачившись в рукавицы, Володя бодро подмигнул ей.       Женька, позабыв враз и о своей нарочитой дистанции, и о съедающем её изнутри страхе, усмехнулась, но уже искренне, без подтекста и вернулась к столу.       Их спонтанный совместный ужин прошёл в относительном спокойствии и тишине. Больше всех разговаривать хотелось Ваське, но Женя, как прилежная мать, то и дело всё время его одёргивала, повторяя ему из раза в раз, чтобы тот ел молча и не отвлекался на пустяки. Также она тщательно резала мальчику мясо на маленькие кусочки, следила, чтобы сын вёл себя за столом аккуратно, и, кажется, даже толком и не притронулась к своей тарелке, поковыряв рис лишь в самом начале.       Когда ребёнок доблестно осилил всю отведённую ему порцию, он тут же запросился в детскую, хотел побыстрее разложить там свои любимые поезда, чтобы показать их отцу во всей красе, и Жене не оставалось ничего больше, кроме как помочь Ваське слезть со стула и вернуться на своё место, вновь оказавшись с Володей один на один. Она за неимением иных, более удачных идей уткнулась к себе в тарелку и принялась неохотно перебирать в ней вилкой еду.       − Так и не ешь мясо? – спросил Винокуров, отставив приборы.       Женя мрачно покачала головой и продолжила с лёгким надоедливым скрипом елозить острыми зубчиками по краю тарелки.       − Ты же знаешь мою особенность, − пожала она плечами, − Врачи ругаются, а я ничего не могу с собой поделать. Даже запах переношу с трудом. Только ради Васи и терплю.       − Ещё бы, − тихо произнёс он и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. Какое-то время молчал, как будто мысленно возвращался к чему-то очень важному, ценному, а потом вдруг заговорил, − А помнишь, как мы однажды, когда про Ваську с тобой ещё не знали, пошли в грузинский ресторан? Заказали там кучу всего! Сидим, ждём – вроде бы всё в порядке. А как только нам стали блюда приносить, ты тут же вскочила и давай дёру из ресторана! Я тебя, между прочим, тогда только через два дома догнал.       Женька, оставив наконец в покое вилку, ностальгически улыбнулась.       − Да-а, но тебе потом всё равно пришлось возвращаться, чтобы они полицию не вызвали. Кстати, ты мне тогда так и не рассказал, как в итоге выкрутился?       − Да очень просто. Наплёл им с три короба, будто мы с тобой под прикрытием работали, опасного преступника выслеживали, ну и ксиву в подтверждение показал. Администраторша их тогда так впечатлилась, что даже денег с нас брать не хотела, еле всучил. Ну, а чтоб с едой по городу не таскаться, ты бы ведь всё равно её есть не стала, оформил доставку, прямо до Фёдоровой норы. Он меня тогда ещё целую неделю добрым словом вспоминал, − Володя усмехнулся себе под нос. Образы их прошлого вдруг стали яркими красками проявляться в его памяти. – Странно, что на сладкое у тебя такой реакции не было, ты ведь дома потом целый торт уплела.       − Эй! Он был совсем крошечный! – наигранно возмутилась Женька и после звонко рассмеялась.       Да, этот день она помнила очень хорошо. Услав тогда Володю за тортом, сразу же побежала в ванную, где и обнаружила заветные две полоски. Тот торт Женька съела, скорее, от стресса, чем от большой нужды, хотя и серьёзных поводов для переживаний у неё не наблюдалось. Она была замужем, причём довольно счастливо, и ребёнка они уже давно планировали. Но даже при всём при этом мысль о том, что теперь их стало трое, застало её буквально врасплох. Как, собственно, и Володю, которому в тот вечер пришлось бежать в магазин дважды, и во второй раз уже не за тортом. Ему бы он от стресса точно не помог.       − Да-а, и сейчас всё та же реакция, − вздохнув, тихо произнесла Женя. − Не знаю, может быть, снова мальчик будет.       И тут их взгляды встретились. Он смотрел на неё выжидательно, с определённой целью – «расколоть», вытащить из неё наконец это признание, а она, в полной мере осознав, что ляпнула лишнее, да и вообще сильно разболталась только тогда, когда с губ её сорвались последние слова, ужаснулась.       − «Идиотка! − грубо отозвалась она о себе в своих мыслях. − Весь этот треклятый вечер всеми правдами и неправдами стараться обходить острые углы и в итоге напороться на самый торчащий из них! Браво, Женя! Просто браво!».       Испугавшись, что он разовьёт эту тему дальше, Женька тотчас поднялась из-за стола, чтобы прибрать посуду, как вдруг зазвонил её мобильник, лежавший где-то в гостиной. Пока она шла к телефону, внутренне возблагодарила небеса за этот спасительный звонок и даже того, кто решил ей позвонить несмотря на уже довольно поздний час, кем бы он там ни был. Её героем, что не носит плащ, как ни странно, оказался Степаненко.       − Да, Валер, − настороженно произнесла Женя, приняв вызов.       − Солнышко-заинька, назови-ка мне, пожалуйста, свои планы на завтрашнее утро, − тягуче, с лёгкой хитрецой в голосе промурлыкал в трубку Степаненко.       − Что, хочешь вклиниться в них и испортить?       − Я? Да, боже упаси! А вот Филонов очень жаждет встречи с тобой завтра в десять. Предоставим ему такую возможность?       − Ну, хорошо, − как-то не очень твёрдо сказала она.       − Кстати, если нужно, могу заехать за тобой.       − Нет, заезжать не нужно, мне самой удобнее будет.       − Что ж, ладненько. Тогда не прощаюсь, увидимся завтра в СК, − и на этой бодрой ноте Валерий Андреевич отключился.       − Всё в порядке?       За её спиной раздался Володин голос. Пока та была занята телефонным разговором, он, насколько это оставалось уместным в новой парадигме их текущих отношений, взял быт в свои мужские руки и немного прибрался на столе, чисто машинально, потому что его ум сейчас больше занимали её ответы собеседнику, нежели грязная посуда. Женя, положив мобильник туда же, где он и лежал, наконец обернулась и задумчиво пожала плечами.       − Степаненко звонил. Сказал, что Филонов вызывает меня к себе завтра на десять утра.       Она вернулась в кухню и, открыв посудомойку, принялась складывать туда посуду, которую Володя аккуратной стопкой предусмотрительно сложил для неё на столешницу рядом, чтобы ей не пришлось потом мотаться туда-сюда по нескольку раз.              − Зачем?       − Не знаю. Передопросить, наверное, хочет, − легко предположила Женя, − А может и просто соскучился. Как будто ты Филонова не знаешь! – и в конце концов решила перевести всё в шутку, хотя где-то в глубине её души заалела маленькая искорка тревоги.       Винокуров, так и оставшись стоять подле Жени, опёрся спиной о кухонную тумбу и сложил руки на груди.       − Жень, по поводу квартиры, − начал он со всей серьёзностью, − это ведь не пустые слова. Если ты думала, что Полина… В общем, там её никогда не было. И вообще мы с ней разошлись.       − Мне тебя поздравить или посочувствовать? – едко отозвалась она, громко захлопнув при этом дверцу посудомойки.       Винокуров лишь усмехнулся. Только Женька, его любимая стервоза Женька, могла сказать ему такое в ответ, и никто больше.       − А ты? − он вновь посмотрел на неё всё тем же выжидательно-подозрительным взглядом, − Ты ничего не хочешь мне рассказать?       − Ты о чём? – невинно спросила Женя, и даже ни один мускул не дрогнул на её лице, хотя та и стояла критически близко к нему, буквально в полушаге, − А-а, − протянула она, махнув рукой, будто поняла, о чём он говорил, и затараторила без остановки, − Ты же, наверное, про Васин садик хочешь узнать? Я ведь приходила тогда к тебе насчет него. Так вот, ни о чём не переживай, я обо всём договорилась, и нас примут обратно. Там такая директриса, просто душка! И она оказывается, нас очень хорошо запомнила, так что была только рада, что мы захотели вернуться. Нет, ну, а что? Её тоже можно понять. Все платежи мы платили исправно, ещё и от себя помогали, на все субботники и собрания − тоже в первых рядах. Да и кто в здравом уме самовольно откажется от связей в адвокатской палате и УГРО? Такими родителями не разбрасываются. Тем более что мы-то и заявление на отчисление никакое не подписывали.       Женя всё щебетала и щебетала без конца, и, если бы Винокуров не остановил её очередным вопросом, она, кажется, бы с лёгкостью дошла в своём эмоциональном монологе до закладки первого камня в строительстве детского сада их сына.       − И это всё, что ты хочешь мне сейчас рассказать?       А внутри Володи всё буквально кипело, клокотало от злости на то, что ему никак не удавалось определить, играла ли она с ним, искусно прикидываясь дурочкой, или действительно не понимала, к чему он клонил.       Но из детской вдруг показался Васька. Тот подбежал к отцу быстрее ветра и принялся настойчиво дёргать его за рукав рубашки.       − Пап, я всё лазложил! Пошли, пап! Пошли!       − Иди-ка ты лучше поиграй с сыном, − с лёгкой насмешкой произнесла Женя, будто ставила точку в их и без того странном разговоре, − Потому что мне его ещё купать и укладывать.       Но Винокуров не отставал, чуть выдохнув, он посмотрел на неё многочисленно, давая ясно понять, что, в сущности, ничего ещё не кончено, и они обязательно вернутся к этому разговору, как только позволит ситуация. Взяв наконец мальчика за руку, Володя ушёл с ним в детскую.       Оставшийся вечер пролетел быстро. Вася буквально не отлипал от отца и даже упросил его не уходить, пока он не искупается и не уснёт. Хотя никакой надобности в его долгих уговорах не было, Винокуров и сам хотел как можно больше времени провести с сыном, и, кажется, только Жене такая затея уж совсем не пришлась по душе. Володя из самых чистых побуждений даже вызвался ей помочь с купанием ребёнка, но та лишь холодно отказала, сославшись на то, что Васька непременно забрызгает ему рабочую рубашку, и уж лучше она вымокнет до нитки, нежели он отправится на работу в таком виде. А в том, что он после них непременно отправится в РУВД, у неё сомнений не было.       Сильно настаивать на обратном Винокуров не стал, остался стоять в проёме. Скрестив руки на груди, он смотрел, как Женька умело управлялась с ребёнком. Мрачно любовался, вспоминая, как раньше, ещё в самом начале, они делали всё это вместе. А потом всё чаще и чаще она стала делать это одна: кормить, купать, гулять, играть, да и чего уж скрывать! − растить. И зачем теперь ему удивляться её отказу? С чем, с чем, а с уходом за ребёнком ей помощь точно не требовалась.       Женька, устроившись на коленях на коврике у ванны, весело обдавала мальчика пеной да так, что и сама скоро с головы до пят была обрызгана мыльной водой, не без Васькиных стараний, разумеется. Пена от их игр мягко оседала на её рыжих волосах: пузырьки медленно вздувались, переливались на холодном свету и беззвучно лопались, соприкасаясь с её уже чуть промокшими, но блестящими прядями, что завивались на концах, будто Ариэль только что вышла из моря. А Володя так и стоял тихо в стороне, лишь изредка улыбался очередному Васькиному звонкому взвизгу, когда у того вновь лопался его такой большой и красивый пузырек. Но молчал Винокуров не потому, что ему было нечего ей сказать, а потому что он хотел другого – слышать.              «И почему она только молчит?» – этот вопрос мучал его без конца весь вечер.       Нет, почему Женька ничего не сказала ему про ребёнка ещё тогда, летом, Володя худо-бедно, но понимал. Она была чертовски зла, обижена на него и даже, наверное, боялась того, что он засомневался бы в главном − в своём отцовстве. Но на вопрос: «А принял бы ли он тогда на веру её слова или нет?», − Винокуров даже себе отвечать не стал, загнал его как можно дальше, в самую глубь разума, откуда было уже не достать, страшась признаться в том, что он бы ей… не поверил.       Но почему она молчала сейчас, Володя никак не мог разгадать. Хотя, на самом деле, была ли тому та же причина, что и раньше, или же какая-то другая – всё это не имело никакого смысла, потому что на все его бесчисленные провокации Женька не велась и страстного желания излить ему наконец свою душу совсем не испытывала, по крайней мере, на первый взгляд.       Он бы и дальше так продолжал терзаться тяжелыми мыслями, но в его кармане вдруг зазвонил телефон. Аккуратно прикрыв за собой дверь, но не до конца, Володя вышел в гостиную.       − Васют, давай вылазить, − мягко произнесла Женя и без спешки, аккуратно поднялась с колен. − Сейчас полотенце только принесу, и заканчиваем.       Мальчику это заявление, конечно, не понравилось, но спорить с мамой ему в силу возраста было пока затруднительно, поэтому тот, не отвлекаясь теперь ни на что более, с неистовым жаром принялся играть сразу со всеми своими водными игрушками: китёнком, уточкой и рыбкой.       Женя, открыв высокий туалетный шкаф, достала с полки чистое полотенце и уже собиралась вернуться к ребёнку, как из гостиной до неё стал доноситься чем-то всерьёз озадаченный голос мужа. Она, и одновременно следя за резвившимся в воде сыном, и слушая то, что ей, скорее всего, слышать не полагалось, замерла. Конечно, то, что говорил ему его собеседник, Женя знать не могла, но ответы Володи она слышала с точностью до последней буквы.       − Да, Фёдор, чего хотел? – без особых приветствий и подводок прямо спросил Винокуров.       − Шеф, ты ещё у Женьки? – из трубки послышался голос Курочкина вперемешку с чавканьем, тот с аппетитом лопал очередной кусок рыбного пирога из ближайшей забегаловки, − Тебя сегодня ждать в лавке?       − Ну, пока тут, да. Но надо ещё Ваську уложить, а потом приеду, наверное. А что?       − Да Тубасов сейчас заглядывал, просил тебя завтра утром к нему зайти. Там вроде бы какие-то документы на тебя из Москвы пришли.       − Чёрт! – Володя выразительно ругнулся и продолжил с не меньшим возмущением, − Нет, утром я точно не смогу, Филонов Женьку на десять вызвал. Буду там, без вариантов. А что за документы? Насчёт звания что ли?       − Да нет, сказал, что из УСБ, − добродушно пожав плечами, Федька без особых церемоний (у него с этим было просто) затолкал себе в рот и вторую половину куска.       − Из УСБ? – переспросил вдруг Винокуров, будто не расслышал, хотя связь при этом ловила отлично, и смолк на какое-то время, − Ладно, я ему завтра сам наберу. Разберёмся, − сухо добавил он и распрощался с Курочкиным.       Когда Володин голос наконец стих, Женя сразу же ожила, спешно закрыла дверцу шкафчика и направилась прямиком к сыну.       − Не вздумай! – нервно прикрикнул на неё Винокуров, ещё в дверях увидев, что она, будучи в положении, собирается взять трёхлетнего ребёнка на руки. Прозвучало это чересчур резко, видимо, всё же давало о себе знать напряжение тяжёлого дня, поэтому он тут же поспешил изменить тон и уже следующую фразу произнёс намного мягче. − Я сам.       Васька был довольно быстро поднят на руки, завёрнут в большое махровое полотенце, чтобы приятное тепло ванных процедур не растерялось по дороге до кровати, и ждал теперь, по-видимому, только доставки себя в детскую, но Володя с этим мешкал. Взглянув на Женю, он отметил, как она вдруг резко изменилась и в лице, и в поведении. Ещё каких-то пять минут назад – мило ворковала с сыном, а сейчас стояла, словно прибитая. Даже спорить не стала с ним, просто покорно отступила назад и молча передала полотенце.       − Вы идите, − кое-как она выдавила из себя растерянным голосом пару кратких слов и добавила ненамного большим. − Я скоро приду.       Оставшись одна, Женя выловила из ванны всех Васькиных резиновых зверят и, спустив воду, присела на её бортик: как-то слишком тяжело, подавленно, − и мысли в голове принялись неустанно скользить, как мокрые игрушки в её ладонях, − одна за другой, без остановки.       Каналов связи у неё действительно было много, и в каждом из них в той или иной мере в последнее время стала проскакивать кое-какая информация о Володином повышении. Тем более что всё это отдавало не просто повышением, а самой настоящей трансформацией его ментовской карьеры. Обстоятельных подробностей, конечно же, выудить ещё не представлялось возможным, но так или иначе всё чаще и чаще стали всплывать отдельные, весьма внушительные сигналы: «звание», «Москва», «возглавить управление», «УСБ».       Женя уже довольно долго размышляла над тем, что было бы, если… если бы они так внезапно не потеряли друг друга? Заговорил бы ли он тогда об их переезде в Москву? Чаще всего в своих умственных изысканиях она приходила к однозначному «нет». И поэтому сейчас, когда граница их семьи настолько размыта, что уже почти и не видна, это был отличный шанс ему получить то, чего он так давно заслуживал, а она и дети лишь мешали ухватиться за него. На этом Женя стояла твёрдо, не хотела склонять чашу весов его решения в свою пользу с помощью проблем и незапланированной беременности, поскольку не сомневалась – он выберет её. Не в Володином характере и воспитании менять жену с двумя детьми на карьеру.       Но в её ли характере отпустить? Этого она как раз и не могла понять. В иной раз вцепилась бы и в него, и в эти обстоятельства, как в спасительный круг, а теперь лишь терялась в сомнениях. В его жизни она всегда была как бельмо на глазу, а сейчас и того больше: беременная адвокат с трёхлеткой на руках и, если ещё пока и не с судимостью, то с хорошенько подмоченной репутацией. И этот «багаж» предстоит ему увезти с собой в Москву? Ну уж нет! Незамужняя москвичка Полина – вариант куда более удачный для нового старта в жизни.       А о ребёнке она непременно скажет, только позже, когда от этого известия не будет зависеть его карьерный взлёт. Станет общаться с детьми, как и любые другие «воскресно-каникулярные» папы. Неполные семьи были и будут, и никто от этого не умирал. Напротив, перспективы его новой должности сулили ему относительное кабинетное спокойствие взамен шальных пуль на просторах питерских подворотен. Может быть, дети и будут больше видеть отца на фотографиях в альбоме, но хотя бы не на портрете могильной плиты.       С мыслью о том, что её решение верное и так будет лучше для всех, Женька бросила игрушки в раковину и принялась наконец за уборку.       Когда она подходила к детской, основной свет в комнате уже погасили, и из-за приоткрытой двери пробивалось лишь слабое сияние ночника.       Впрочем, детской эту комнату можно было назвать с большой натяжкой: при планировке, да и в дальнейшем, она служила гардеробной. Поэтому здесь так и остались высокий платяной шкаф, массивный комод с зеркалом и дверь в смежную спальню. Из детского тут была разве что новенькая кроватка. Та ещё приятно пахла дорогим деревом – Хайккинен успел заказать её к их возвращению в Питер.       В остальном же комнату занимали Васькины игрушки, разбросанные по полу, и коробки с его вещами по углам. Женя не лукавила: они действительно собирались съезжать. И даже единственное окно, узенькое, как и сама комнатка, скрывалось за грузной серой шторой. Ярким краскам детства места здесь, увы, не нашлось.       Но Вася даже при отсутствии света был достаточно бодр, чтобы скакать по расстеленной кроватке и ловко уворачиваться от папиных рук. Их игра напоминала жмурки в миниатюре. Мальчик вовсю заливался смехом, а Володя всё никак «не мог» его поймать. Женя же, увидев это энергичное мракобесие, строго поджала губы и обратилась к мужу.       − Сына в пижаму одел и даже волосы ему причесал? Ну, прямо отец года!       − Стараюсь соответствовать, − с той же издёвкой в голосе, что и у неё, ответил Винокуров. Он даже как будто выдохнул с облегчением, вновь услышав её фирменную колкость. Похоже, Женя пришла в норму.       − Вася, − обратилась она теперь к сыну, − давай прощаться с папой, ему уже пора идти. А тебе, между прочим, спать.       − Неть! – подбочившись и надув губки, Васька недовольно плюхнулся на кровать.       − Что значит «неть»? Василий, в чём дело? – строго спросила Женя.       − Папа обесял ути, когда я лягу пать. Но мой жилаф потеялся. А без жилафа я пать не буду. Воть и папа не удёт.       Переглянувшись меж собой, родители невольно улыбнулись: их трёхлетний сын порой выдавал такие логические цепочки, что им оставалось только удивляться и гадать, откуда он всё это брал.       − Ладно, − Женя значительно смягчилась и отошла к стене, к которой примыкал шкаф, − Давай попросим папу, чтобы он нашёл твоего несчастного жирафа. Недаром же он у нас в полиции служит.       Долго Ваську уговаривать не пришлось, мальчик тут же загорелся идеей и вновь вскочил на ноги в кровати. И только Володя безрадостно вздохнул. Кажется, работа его нашла даже тут.       − Особые приметы у твоего жирафа есть? Оторванные лапы, хвост, например?       − Винокуров, ребёнку – три, − вмешалась в оперативно-розыскные действия Женька, недовольно покачав головой, − не читай ему пособие по патанатомии, пожалуйста.       − Хорошо-хорошо, − согласился Володя и продолжил свой допрос, но в уже немного иной манере, − Как он выглядел-то хоть, твой жираф?       − Ну-у, он такой високий и класивый. А есё у него много-много пятен. И он мой самый-самый юбимый жилаф! – с упоением и всей ответственностью сообщил малыш при подаче своих честнейших показаний.       − И как? Помогло? – тихо, издеваясь, спросила Женя, когда Володя проходил мимо неё.       − Ты же знаешь, для опера все сведения важны, − подмигнув, шутливо ответил он и принялся заглядывать по всем углам.       − А-а, ну да, ну да, − протянула она и, скрестив руки на груди, продолжила следить за ним взглядом, в котором читалась ирония и даже как будто капелька жалости.       − А когда ты видел его в последний раз? Ты с ним играл?       − Я иглал с ним в сафаи, а есё в поеда и в батуть.       − А прыгали в этой комнате?       Кажется, Винокуров наконец ухватился за правильную зацепку. Мальчик кивнул в знак согласия.       − Что ж, похоже, направление поиска определено.       Володя вдруг оставил все прежние места поиска и обратил внимание на более высокие предметы в комнате. Его взгляд тут же упал на платяной шкаф, к которому боком прислонилась Женя. Чуть привстав на носки, он пошарил рукой по верху и с победной улыбкой достал любимую Васину игрушку.       − Потеряшка найден. Держи своего жирафа, − отец протянул сыну драгоценную вещь, которую тот моментально сжал в объятиях.       − Ты как умудрился его туда примостить? – удивилась Женя, поглядывая то на шкаф, то на сына. − А-а, или вы меж собой сговорились, да?       − Клянусь, я здесь ни при чём! − Володя характерно выставил ладони вперёд.       Женька, изогнув бровь, окинула его недоверчивым взглядом и, подойдя к ребёнку, присела на краешек детской кроватки.       − Но теперь же ты будешь спать? – в её голосе прозвучала надежда, однако вопрос мальчика последовал незамедлительно.       − А почитать?       Васька уже заметно успокоился, но был ещё достаточно бодр, чтобы послушать что-нибудь из маминых уст.       − Сынок, я так устала… − честно призналась она. − Может быть, завтра? – и, подоткнув получше одеяльце, провела рукой по русым волосам сына.       − Я почитаю, − благородно вызвался Володя, взглянув на уставшую жену. − Твоё любимое? – обратился он к Васе и стал искать глазами книгу. Она точно была где-то рядом.       − Там, в среднем ящике комода, − облегчила ему поиск Женя.       Володя достал книгу, обошёл кроватку и сел с другой стороны, так что они с Женей оказались друг напротив друга: он − у изголовья справа, она − у изножья слева. Конечно, если бы он захотел, то мог бы дотянуться до неё рукой − такой крошечной была кроватка сына. Но эта физическая близость лишь подчёркивала пропасть, установившуюся между ними: Женя по-прежнему была недостижима.       В руках его оказался не слишком новый, но всё же отлично сохранившийся томик в кремовой твёрдой обложке с тоненькой золотистой ляссе внутри. Это была отнюдь не детская книжка, в ней и картинок-то не было, одна лишь только поэзия, и поэзия непростая, возвышенная.       В их семье стихи любила Женя, и это всегда удивляло Володю. Он всё не мог взять в толк, как её импульсивность, этот вечный двигатель поступков, порой безумных, безрассудных, каким-то непостижимым образом спокойно уживался в ней с тонким механизмом, настроенным на созерцание и музыку слов. Она без труда разбиралась в течениях, именах и скрытых смыслах и могла заткнуть за пояс любого литературоведа, а для него, привыкшего читать лишь приказы МВД, понятие «акмеисты» находилось примерно в том же ряду, что и «баптисты», «культуристы» и «натуралисты», – просто красивый набор букв.       Но Васе и не нужно было читать эту книгу от корки до корки, его интересовал лишь один конкретный стих, который однажды из своей взрослой, скучной книжки ему прочла Женя, и тот в мгновение ока сместил с пьедестала и Колобка, и Репку, и даже Петсона и Финдуса отправил в самый низ списка любимых вечерних историй. Это стихотворение было про жирафа. Про его жирафа, как нравилось думать мальчику.       Разумеется, он не понимал ни драматические образы в нём, ни символизм, ни героев. Его маленькое, ещё совсем детское воображение видело в нём только то, что могло уловить воображение трёхлетнего ребенка. Он не замечал грусти, не замечал слёз: перед его глазами оживали лишь яркие картинки с жирафом.       И, немного помолчав, Володя тихо зачитал, словно вплетал слова в повисшую в комнате тишину. Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

он посмотрел на неё вкрадчиво,

но с пониманием − его глаза поймали её тихую печаль

И руки особенно тонки, колени обняв.

слабая улыбка скользнула по её лицу;

она сидела сейчас в точности как героиня этих строк

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.

мечтательно продолжил Володя,

рисуя для сына причудливые африканские сюжеты

Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

он неслышно вдохнул и зачитал уже тише;

мальчик засыпал

Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полёт. Я знаю, что много чудесного видит земля,

знаю

Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю весёлые сказки таинственных стран

я знаю!

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

но ты…

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

ты верить не хочешь

И как я тебе расскажу про тропический сад,

и как? как быть мне теперь без тебя?

его глаза требовали ответа, но она лишь отвела взгляд в сторону

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…       Первой, когда ребёнок заснул, детскую покинула Женя. В полусумрачной гостиной она ступала почти невесомо, словно боялась потревожить хрупкую тишину. Но в ней уже и так звучала тревожная нота – предчувствие надвигающейся бури, от которой теперь не было спасения. Дойдя до кресла, Женя замерла. Её пальцы медленно скользнули по мягкой спинке в отчаянных поисках видимой опоры – собственная дрожала. Следом вышел и Володя. Тихо закрыв дверь, он глухо произнёс.       – Может, ты перестанешь уже бегать от меня?       – Я не бегаю, – спокойно ответила она и едва заметно повернула голову влево, инстинктивно стараясь уловить его движения.       – А, по-моему, именно это ты и делаешь, – он неотвратимо приближался к ней.       – Винокуров, тебя не поймёшь, – Женя наконец обернулась. Эта хилая попытка вложить в слова насмешку стоила ей огромных усилий, – Раньше бегала за тобой – было плохо, теперь не бегаю – опять плохо!       – А, может, я только этого и хочу – чтобы всё было как раньше.       Голос Володи упал до шёпота, но звенел сталью. Последний шаг – и Женя окончательно оказалась в его тени… и в его власти.       – И как же?              Она, не отрываясь, смотрела на него снизу вверх, словно маленький загнанный зверёк.       – Вот так.       Его губы обрушились на неё властным, не терпящим отказа поцелуем, но она и не думала сопротивляться этому бушующему натиску. Долгий, требовательный, почти мучительный – он не спешил. Прижимая её к себе, он хотел растворить её в себе без остатка...       Но всему был свой срок. Она, собрав в себе остатки сил, резко отстранилась, словно разорвала невидимую цепь между ними.       – Как раньше, уже не будет, – остервенело выпалила Женя, касаясь тыльной стороной ладони своих губ, они ещё пылали его чувственным жаром. В её глазах тотчас сверкнули слёзы. Это было просто невыносимо – одновременно бороться и с желанием всё вернуть, и с обидой прошлого, и с долгом отпустить его, – Ты сделал мне очень больно!       – Ты уже отплатила мне за это. Уехала! Увезла с собой сына!       Тяжело дыша, Володя снова шагнул к ней, но она не позволила ему приблизиться и отступила назад.              – Именно! Я – бросила, я – предала! – каждое её слово отдавалось нарочитым отзвуком. В первую очередь она пыталась убедить в этом саму себя. – Так имей же наконец смелость ответить мне тем же. Покончить с этим раз и навсегда!       – Почему ты так говоришь? – он вновь подался вперёд, вонзаясь в неё взглядом. Искал фальшь в изломе её бровей, в дрожании ресниц – любую зацепку, которая изобличила бы эту жестокую игру. Это должно быть игрой. Иначе его мир просто рухнет.       – Разлюбила.       – Это ложь, – отрезал Володя, едва она договорила. Размышлять здесь было не о чем: это неправда – и точка.       Женя до боли прикусила губу, в груди жгло от осознания собственной слабости. Если бы только она сказала это увереннее, он бы не усомнился в её словах.       – Пускай это ложь, но… – она вдруг осеклась, нервно сглотнув. – Я устала. Измоталась любовь, износилась, понимаешь? И бороться сил больше нет, и отпустить не могу! Всё держусь, как по инерции. А надо бы бросить всё и уйти.       – Ты уже пробовала однажды. Помогло?       На это Женя ничего ему не ответила, лишь опустила глаза. Но когда он снова шагнул к ней, она резко вскинула руку. Это был короткий, но безоговорочный отказ.       – Уходи, – строго приказала она.       Но Володя и не подумал повиноваться её воли и сделал ещё один рискованный шаг вперёд. Тогда ей пришлось прибегнуть к главному, к его офицерской репутации, ведь рисковать честью он не посмеет.              – Мне что, вызвать полицию?              И это действительно отрезвило Володю, её обманка попала точно в цель. Он наконец отступил, но негодование брало над ним верх, невыразимый гнев душил его похуже любой удавки.              – Ладно, я уйду, – неистово разозлившись, что ему в очередной раз показывают на дверь, Винокуров рванул в прихожую. – Я, может быть, и понимаю, почему ты это делаешь. Но для чего? Хотя бы на это ты можешь мне ответить?       – Больше мне сказать тебе нечего, – произнесла она холодно, даже не обернувшись.       – Знаешь, даже моему терпению однажды придёт конец, – процедил он сквозь зубы. – И, по-моему, он очень близок.       Громко хлопнула дверь, и Женя осталась одна. Вцепившись в спинку кресла и растратив на это, кажется, все свои остатки сил, она медленно сползла на пол. В сознании, как наяву, вдруг прозвучал его недавний шёпот, и тишина гостиной наполнилась призрачным эхом. Его голос мягко манил, увлекал её за собой, рождая в груди тихую, безысходную боль, что стекала теперь по щекам.

– Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.