rewinding

Как на всё это реагировать — Донхёк совершенно не знает. За несколько секунд в его голове проносится целое множество несуразных мыслей и вопросов, а в груди — какой-то сквозняк. Он не может зацепиться ни за одно своё чувство, но понимает, что в целом каждое из них, так или иначе, прошибает его насквозь. Марк впервые кажется ему настолько жестоким, несправедливым и чёрствым. Тот бьёт практически сразу же под дых, даже не пытаясь обсудить всё между ними произошедшее, и не намеревается давать никакого второго шанса, уже давно решив всё за двоих; а это, в свой черёд, выглядит так, будто канадцу хочется как можно быстрее от Донхёка избавиться и вернуться к своему привычному уютному прошлому — без каких-либо назойливых зануд (брюнет из обиды, естественно, утрирует, но, по ощущением, всё оказывается только таким). Донхёк впоследствии жалеет сильнее. И о своём сообщении с просьбой о помощи, и о разговоре с отцом — наверное, всё же не стоило слушать его советы, и в целом о своём переезде в столицу. До этого все его мысли всегда вертелись только вокруг учёбы и поступления в хороший университет, а теперь повсюду лишь Минхён, и расставание с тем, кажется, ничем не поможет. Тем не менее Донхёк в конце концов разбавляет затянувшееся тяжёлое молчание. Он накрывает чужие ладони своими, аккуратно их от себя отстраняя, без всякого сопротивления избавляется от тёплой близости и, полуобернувшись, смело поднимает на минхёново лицо свой взгляд. В этот миг он хорошо понимает, что бессмысленно принудительно держать подле себя человека, если тот желает куда-то или, в частности, к кому-то уйти. — Останемся просто друзьями, так? — спокойно, даже с лёгкой натянутой улыбкой интересуется младший, непроизвольно вспоминая то их небольшое разногласие после поездки в Кванджу. Тогда именно Марк с иронией произносил подобную фразу, ни в коем случае не желая Донхёка терять, а теперь им совсем не до шуток. — Так, — как-то безрадостно соглашается канадец, желая всё же объяснить, почему он пришёл к такому решению, пусть об этом его и не просили; но со стороны дороги появляется яркий свет, непроизвольно привлекающий всё внимание, и уже после к ним подъезжает такси. Удобный момент в конечном счёте оказывается упущен. С подобным давлением и ужасным чувством неловкости они молчаливо забираются в машину на заднее сидение и пристёгивают тугие ремни. Вместо приветствия Марк называет какой-то адрес, совсем непохожий на тот, где в прошлый раз находился Донхёк, а водитель просто послушно возобновляет движение. В течение пятнадцати минут они слушают какую-то — неизвестную младшему Ли — музыку по радио, с интересом или, напротив, с некой отстранённостью наблюдают за ночным Сеулом и о чём-то размышляют. Донхёк, к примеру, всё пытается понять, что он в конце концов ощущает. Злость? Обиду? Или, быть может, вообще ничего? Ему вроде бы совершенно не больно. Скорее просто не комфортно от того, что его будто бы что-то душит. Сдавливает грудь и неприятно колет в районе желудка. Хочется обратно на вокзал — лишь бы только не испытывать подобное давление от присутствия Минхёна рядом с собой. — Я потом верну тебе все деньги, — обещает Донхёк после того, как они выходят из машины и оказываются в совершенно незнакомой ему местности. — Не надо, — несколько сухо подмечает Марк и почему-то несильно хмурится. — Всё нормально, — уверяет он Ли. — Лучше пойдём, а то холодно. Донхёк же, в свой черёд, просто кивает и мямлит что-то вроде угу. Вот только куда они направляются — ему немного непонятно. Вероятно, в «настоящее» местожительство Марка, — тут же предполагает мысленно он и, тем не менее, всё равно не понимает почему. Быть может, канадец просто не хочет, чтобы он сталкивался со всеми остальными? Или же дело в чём-то совершенно другом? — Если что, мы в мою съёмную студию, — будто бы читая донхёковские мысли, резко встревает в его размышления Минхён. — В доме с хёнами нет горячей воды и, в принципе, душа. Я подумал, тебе понадобится что-то более уютное. — Спасибо, — несколько неловко, но всё-таки признательно произносит Донхёк, продолжая следовать за старшим и оставаясь при этом немного позади. Удивительно — насколько быстро можно привыкнуть идти с кем-то за руку, в некоторых — особо узких — местах заранее продумывая, как лучше вместе пройти, не разрывая при этом контакта, и насколько неудобно от этого отвыкать впоследствии. Он смотрит на чёртову свободную минхёнову руку и в тот же миг для себя осознаёт, что быть друзьями у них всё же не получится. — Прости за эти неудобства. Одним из которых, возможно, является он сам: Донхёк и вправду словно балласт — неприятный и определённо больше не нужный; и Марк это, судя по всему, не собирается отрицать. На деле он ему, в принципе, не отвечает. То ли на что-то отвлекается, то ли просто не находит правильных слов. Таких, что не сделают образовавшееся между ними напряжение ещё хуже и тягостнее. К счастью, последующее молчание длится всё же недолго. В конце концов они доходят до невысокого дома — в том где-то четыре этажа, поднимаются по лестнице до третьего и останавливаются перед металлической дверью. Марк неторопливо её открывает, впускает внутрь, заранее извиняясь за возможный бардак (в отличие от Донхёка, убирается он гораздо реже), и интересуется хочет ли младший чего-нибудь поесть. — Нет, спасибо, — вежливо отказывается Ли, просто не желая парня напрягать. После — Минхён выдаёт ему одну из своих мешковатых футболок, демонстрирует, как работает душ, и оставляет в полном одиночестве в ванной, напоминая, что чувствовать себя стоит как дома; а «как дома» — это уютно, свободно и без какой-либо напряжённости. В общем-то, у него так точно не выйдет. Донхёк потому просто включает горячую и холодную воду, пытаясь смешать их в нечто более-менее приемлемое по температуре, прикрывает глаза, позволяя себе всё же немного расслабиться, а тёплым струям — смыть всю усталость, и в какой-то момент с неким отчаянием прижимает свой лоб к холодной плитке. Ему очень хочется, наконец-то, выпустить из-под себя — грудной клетки и кожи — все эти непонятные обременительные чувства; хочется забыться и забыть, но… Как бы ни было трудно, Донхёк напоминает себе, что обязательно со всем сможет справиться. Мир не рушится. По крайней мере, «внешний» — так точно. — А тебе идёт чёрный, — невольно произносит Марк, когда брюнет в конце концов выходит из ванной — в той самой минхёновой футболке, немного прикрывающей его бёдра, и с собственной по-прежнему влажной из-за дождя одеждой на руках. — Наверное, — неуверенно мямлит Донхёк старшему в ответ, ощущая себя в этот момент крайне неловко (всё-таки, стоять в одних лишь трусах и футболке перед своим бывшим, который, по якобы обоюдной договорённости, теперь вроде бы как друг, действительно странно, непривычно и просто неуютно). — Можешь повесить сушиться одежду на стул. — Хорошо, — он, наконец, отходит от дверного проёма и по помещению разносит запах минхёнова геля для душа — то ли цитрусовый, то ли что-то вроде того. — Я пока тоже в душ, — проговаривает Марк, не сразу сводя с младшего свой внимательный взгляд. — Можешь, если что, уже ложиться. У меня постельный набор только один, так что этой ночью нам придётся немного потесниться. — П… прости ещё раз. Минхён же по новой ничего на это не отвечает. Возможно, вместо подобных извинений по пустякам он желает получить нечто более существенное; а, возможно, Донхёк себя просто накручивает. Так или иначе, Марк якобы понимающе кивает, стягивает с себя тёмную майку и скрывается в ванной; а брюнет, в свой черёд, развесив всю одежду, забирается на постель, прижимается к стене, оставляя как можно больше свободного места для хозяина кровати, и впоследствии прикрывает глаза. Пытается уснуть, чтобы окончательно избавиться от усталости и тупой тяжести в груди, но в итоге у него это не получается. Марк возвращается раньше. Тот хлопает дверью, вырывая Донхёка из полудрёма, чертыхается себе под нос и тут же пытается начать вести себя как можно тише (видимо, просто замечает, что его незваный гость лежит на кровати с закрытыми глазами и, быть может, давно уже спит). После — парень выключает свет, погружая всё помещение в темноту, и, на удивление, всё же не ложится сразу в постель. Донхёк из-за этого с любопытством приоткрывает глаза, довольно быстро натыкаясь на нужный ему силуэт у окна, и немного спустя наблюдает за тем, как старший привычно закуривает. В темноте, как оказывается, практически ничего отчётливо не видно, но даже так в его голове всё равно возникает непроизвольное осознание, насколько же Марк чертовски красивый. Тот вроде бы всего лишь протяжёно затягивается, а у Донхёка в буквальном смысле перехватывает дух. Хочется тут же сорваться на безысходное останься и будь, пожалуйста, со мной; но… На деле это так жалко, чертовски неприятно — таким образом от кого-то зависеть. Впоследствии юноша несильно хмурится и в конце концов просто закрывает обратно глаза. Снова пытается избавиться от нагнетающих мыслей, напоминая себе, что совершенно бесполезно ими себя добивать, и из-за этого непроизвольно упускает тот неожиданный момент, когда Марк всё-таки оказывается рядом. Тот аккуратно забирается под одеяло, первые несколько секунд стараясь наиболее удобно для себя устроиться, и своей близостью вызывает у младшего невольный беспорядок в голове и в груди — его сердцебиение практически сразу же нарастает. — Спишь? — шёпотом, почти что неслышно интересуется зачем-то Минхён, а Донхёк всё же не решается ему ответить. Упрямо молчит, притворяясь крепко спящим, и в итоге чуть ли не срывается на тяжёлый протяжённый вздох, когда чужие холодные пальцы касаются сначала его щеки, а после — пульсирующего виска. Марк в этот миг всего-навсего убирает его «ненужные» пряди куда-то в сторону — по сути, проявляет к нему что-то вроде заботы, но на деле своими прикосновениями обжигает и вводит в ещё большее смятение. Парень вновь кажется ему чертовски жестоким — Донхёк не каменный и далеко не железный. Ему хочется банальной определённости; хочется понять минхёновы мысли и попытаться их принять, но в конечном итоге выходит лишь пережить эту ночь. Просыпаясь наутро из-за того, что затекла рука, брюнет не сразу понимает, что происходит и где он находится. Поначалу он просто трёт большим пальцем в районе кисти, разгоняя тем самым кровь, после — вспоминает всё произошедшее и, на удивление, не находит никого ни рядом, ни в целом в помещении. Приподнимаясь на локтях, он всё внимательно оглядывает, выползает из-под одеяла и в результате поднимается с постели. Пол под ногами оказывается неприятно холодным, но Донхёк, тем не менее, обращает на это внимание не больше пары секунд. — Марк? — он пытается понять, где находится хозяин квартиры, вот только в ответ получает лишь гулкую тишину. Потому юноша начинает бессмысленные поиски; оглядывает сначала ванную, после — кухонную часть студии, где и находит в конце концов небольшую записку на столе:

«я ушёл с Хэчаном и Джонни в больницу. вернусь ближе к обеду. чувствуй себя как дома и поешь, что найдёшь.»

Он проводит указательным пальцем по бумаге, отчего-то поджимает нижнюю губу и всё же решает последовать указаниям — действительно что-нибудь поесть. Правда, перед этим Донхёк ещё умывается, а после в знак благодарности немного прибирается: моет посуду, застилает аккуратно постель и выстраивает все чужие игровые диски на столе в ровный ряд — просто из плохой привычки всё доводить до идеала. Это, правда, как-то неправильно — переставлять чужие вещи без спроса (пусть и всего лишь на лишние сантиметры), но он просто пытается хоть чем-нибудь себя занять. В какой-то момент Донхёк даже думает заглянуть в минхёнов шкаф, чтобы всего-навсего изучить его одежду и — обожемой! — понюхать её (запах старшего ему действительно очень нравится), однако он себя всё же сдерживает и своё любопытство перенаправляет в нечто другое. К примеру, в пару книг, которые он находит на подоконнике. В самой верхней из них Ли замечает какие-то пометки — выделенные жёлтым маркером фразы на разных страницах — и для себя неожиданно выделяет в особенности одну: «Человек — наказание или поощрение?» Юноша впоследствии немного задумывается. Примеряет этот вопрос на собственный опыт и не сразу приходит к обдуманному умозаключению; впрочем, оно ему и не приходится. В этот самый миг за входной дверью слышится смех, а после — как открывается её замок. В поле зрения ожидаемо возникают Хэчан, Джонни и… Марк. Теперь просто Марк. — Донхёк! — первый, не снимая обуви, тут же срывается к нему, обнимает и вводит в полнейший ступор. — Рад тебя видеть, — он отстраняется и улыбается так искренне, что брюнету становится совсем не по себе. В чужих глазах оказывается слишком много неоправданной благодарности, а в его собственных — стыда (в конце концов, пусть и неосознанно, он и впрямь винил Хэчана за все минхёновы обидные слова). — Я тоже, — Донхёк так же срывается на натянутую неловкую улыбку и одновременно с этим ещё сильнее хочет куда-нибудь сбежать. — Марк сказал, ты потерял ключи от квартиры, — встревает уже Джонни, каким-то кратким и непонятным жестом своей ладони здороваясь с ним. — Хреново вышло. — Мне это, кстати, напомнило то, как однажды Юта случайно смыл свои в унитаз, — со смешком добавляет Хэчан, отвлекаясь на старшего. — Было ржачно, как он потом пытался их вантузом вытащить. — Ага. И спустя две минуты своих усердий решил быть бомжом, — подхватывает и Марк, усмехаясь (при нём он этого, к слову, конечно же, не делал). — Юта это Юта, — заключает Джонни, покачивая своей головой. — Ладно, давайте лучше пожрём, пока всё не остыло. Мы тут, если что, курочку купили, — обращается он уже к Донхёку. — Надеюсь, ты любишь. — Люблю, — по-прежнему несколько неловко проговаривает юноша в ответ и чувствует себя в подобной компании поразительно чужим и лишним. Правда, никто этого, к счастью, так и не замечает. Джонни подзывает Донхёка к столу, Хэчан, наконец-то, разувается, а Марк достаёт для всех бумажные салфетки и чашки для колы — на деле всё выходит как-то даже по-семейному. В особенности когда тот же Джонни напоминает всем вымыть руки, как будто он для них не просто хён, а даже отец или же просто заботливая мамочка. — Чур эта мне, — Хэчан забирает себе самую аппетитную, на вид, ножку и приступает к еде. Остальные — тоже. — Не ср-равнится с тем, как готовят Тэён и Шэхён, но тош-ше вкушно, — с набитым ртом делится своими впечатлениями Джонни и при этом умудряется спокойно всё прожёвывать; такой забавно-нелепый, но при этом приятный и непринуждённый. После — трое парней по новой погружаются в какие-то воспоминания из их общего прошлого, в котором, судя по всему, случалось много хорошего, а Донхёку, в свой черёд, остаётся лишь неловко поддержать беседу лёгкой улыбкой. — Блин, так странно смотреть на вас двоих вместе, — Джонни снова озвучивает свои спонтанные мысли вслух и тем самым резко меняет тему для разговора. — Как будто риал братья-близнецы. — Во-во! Я как раз всегда мечтал о братишке, — Хэчан довольно усмехается и обнимает Донхёка за плечи, прижимая к себе. — Так что только попробуйте его обидеть, прибью! Ну… после Марка, естественно. Однако сам канадец невольно опускает свой взгляд и, кажется, не знает, как на такое отреагировать. Ему, наверное, оказывается как-то не по себе, и Донхёк его, в принципе, понимает. В конце концов, между ними теперь всё совершенно по-другому — туманно. — Слушай, Джонни, я ж тебе кое-чё показать хотел, — резко переключается Минхён на что-то другое и всё же избегает неловкого и напряжённого молчания. После же — оба парня покидают кухонный стол и направляются к минхёнову ноутбуку в другую часть помещения; и что удивительно, Хэчан за ними почему-то не следует. Тот, очень довольный, хватает остатки куриных ножек, распределяя их между собой и Донхёком, — съедим всё, пока эти придурки не видят, — и злобно смеётся, решая похитить ещё и вторую не открытую бутылку колы. — Кстати, если что, вы передо мной не стесняйтесь, — непринуждённо подмечает Хэчан, увлечённо снимая прогоревшую кожицу. — Марк мне на самом деле всегда был больше лучшим другом, чем парнем. Да и мы вообще вечно ссорились. Тем более, у меня на работе появился один охуенный красавчик, так что… Всё путём, — продолжает парень, не замечая, как постепенно начинает хмуриться Донхёк. — В общем, не чувствуй себя неловко или виноватым, окей? Я рад, что у него есть ты и наоборот. — Но… мы как бы больше не вместе, — неуверенно сообщает Ли, сам точно не зная, так ли оно в действительности (в конце концов, нормального разговора с Минхёном так и не вышло). — В смысле? — Хэчан тут же отрывается от изучения еды и поднимает на юношу и впрямь непонимающий взгляд. Становится ясно: канадец ни о чём ему не рассказал. — Ну… вчера мы пришли к такому решению и— — Вы или всё-таки Марк? — уточняет он следом с неким прищуром и по чужому довольно растерянному лицу делает для себя определённые (вполне даже верные) выводы. — Ну пиздец, блин, — практически мгновенно заключает Хэчан, поднимаясь резко со стула. Донхёк же срывается на жалобное и тихое не надо, но не успевает ухватиться за чужой рукав и в итоге неизбежное всё же не останавливает; Хэчан и вправду за него заступается. — Какого. Блять. Хуя, — бесцеремонно начинает он, процеживая каждое слово. — Чё такое? — первым реагирует Джонни, отрываясь от экрана. — Да Марк вконец ебанулся. — Э-ээ, в смысле? — канадец, естественно, не понимает подобного откровенного наезда. — Чё я сделал не так? — Охуел ты, как обычно. — Чё за гон, я не понял? — Марк, кажется, немного раздражается, а Донхёк, в свой черёд, желает просто раствориться в воздухе, как тот же никотиновый дым: был-был и внезапно не стало. — Ты какого хрена решил Донхёка кидануть? — Хэчан от возмущения даже дёргает губой. — Я тебе уже несколько раз говорил, что это я попросил его ни о чём не рассказывать. Это было моё право. Мой секрет. Моё нежелание, чтобы Тэён и все остальные обо всём узнали. Марк в ответ же просто молчит. Сильно хмурится, сжимает пальцы в кулаки и, к хэчанову удивлению, всё же не пытается его перебить. — Знаешь, что я тебе скажу, а? Ты — ёбанная избалованная неженка. Очнись уже, алло. Мир не крутится только вокруг тебя и твоих тупых загонов. Пока никто из вас не обращал на моё существование внимания, именно Донхёк решил мне бескорыстно помочь. Совершенно, блять, чужой мне человек. Именно он меня, сука, выслушал. Именно он, несмотря на явное обожание тебя, согласился исполнить мою дикую просьбу, благодаря которой Йерим вообще-то скоро сделают операцию. А теперь скажи мне, что он сделал такого плохого, чтобы вот так вот непонятно его бросить? Марк отводит взгляд в сторону, кажется, не решаясь ответить. — Ну да, пиздец, он хотел поступить как лучше. Ужас! Ты прав. Как вообще так можно делать? — издевательски продолжает Хэчан, окончательно выпуская из себя все накопленные эмоции за последнее время (недели или даже месяцы). — Вот же уёбок, а. Этот самый «уёбок», в свой черёд, сильно сжимает свои губы зубами и сверлит чёртову курицу тяжёлым безысходным взглядом. В его голове в этот момент возникают лишь сплошные не надо и пожалуйста, прекрати, так как ему ни в коем случае не хочется, чтобы Марк всё это выслушивал. Всё-таки, Донхёк так не думает. Он ни на что не злится. Только… ну, любит. Чёрт возьми, всего-навсего любит. А для этого ему, по сути, совершенно без разницы, кем для старшего быть. Другом, одноклассником или просто кривой заменой — это как-то не важно. Сейчас значение имеет только то, что ему чертовски стыдно; Донхёк по новой ощущает себя виноватым, и уже совсем непонятно — за что. Быть может, за своё существование в целом? Грёбанный баласт. Заноза. Груз. — Это всё? — наконец, подаёт голос и Марк, когда молчание немного затягивается. — Выговорился? — Да иди ты на хуй, — огрызается тут же Хэчан, но произносит это всё равно менее пылко и с какой-то заметной горечью. — Я тебе тут пытаюсь втереть, что ты долбоёб и теряешь, быть может, самого светлого и хорошего человека в твоей жизни, а ты, блять, продолжаешь выёбываться. — Я не выёбываюсь, — парень устало вздыхает. — Если тебя это утешит, то с Донхёком я решил расстаться не из-за того, что кто-то что-то мне не рассказал. — А из-за чего тогда, чёрт возьми? Донхёк в этот миг из любопытства переводит на Марка свой взгляд, ожидая, наконец-то, услышать эту самую (загадочную) причину и успокоить себя. Принять её и понимающе кивнуть, что бы там ни было. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — не особо грубо, но, тем не менее, несколько чёрство подмечает Минхён. — Знаешь, что я думаю? Ты просто, как и раньше, пасуешь перед трудностями, — произносит Хэчан с кривой натянутой ухмылкой и всего-навсего уходит. Торопливо натягивает на ноги кроссовки, открывает дверь и, даже не хлопая ей, скрывается за поворотом. Донхёк же, напротив, окончательно из-за всего происходящего теряется; и Джонни, судя по всему, вместе с ним. Тот, ничего так и не сказав за всё это время, шумно сглатывает накопившуюся во рту слюну, неловко мямлит что-то вроде я тоже, наверное, пойду и так же спешно покидает чужую квартиру. Оставляет их обоих в остром напряжении, ощущаемом буквально каждой клеточкой тела — оно колет и грызёт где-то изнутри. Дальше же становится только хуже. Со стороны Марка внезапно доносится резкий грохот: все игровые диски, которые младший несколько ранее выстроил в идеально-ровный ряд, намеренно оказываются на полу и заставляют Донхёка мгновенно вздрогнуть и даже испугаться. Тот, кажется, впервые сталкивается с подобным минхёновым состоянием — раздражение и злость. — И-извини, — мямлит неуверенно Ли, не двигаясь с места, но всё же поднимая на Марка свой взгляд. Глупо, конечно, в очередной раз просить прощения, сам толком не понимая за что, но не дающее покоя чувство вины этого, так или иначе, требует. В конце концов, он и вправду не хотел, чтобы обычные дружеские посиделки закончилась таким неприятным образом — ссорой, повышенным тоном и горечью. — Хватит уже, — огрызается Марк, но, кажется, тут же берёт себя в руки и тяжело вздыхает, чертыхаясь себе под нос. — Слушай, я на тебя не злюсь. Точнее… Естественно, я злился, ведь ты ничего мне не рассказал, а я думал, что ты можешь мне доверять, но я уже понял, что ты пытался как лучше и бла-бла-бла. Донхёк тут же опускает взгляд к полу и непроизвольно начинает теребить край надетой на него футболки. Произнести что-либо в ответ у него, увы, так и не выходит. — Короче, прекрати уже извиняться из-за всякой фигни. Хэчан прав, я всегда на всё слишком остро реагирую и никогда не пытаюсь нормально разобраться, чё да как. Пасую перед трудностями, ну, — Марк с издёвкой и кривой ухмылкой повторяет последние хэчановы слова и ощущает всю горечь их возможной правдивости. — Всё не так, — Донхёк, тем не менее, пытается его то ли уверить в обратном, то ли просто утешить, не зная, что сказать ещё, помимо будто уже заевшего на повторе прости. — Ты просто ещё недостаточно меня знаешь, — упрямо не соглашается Минхён, наклоняя голову к плечу. — Хэчан вот из-за меня уже немало настрадался. Не хочу, чтобы ещё и ты во мне разочаровался. — С чего ты решил, что я вообще стану? — Донхёк, открой уже глаза. Я, блин, ёбанный лузер рядом с тобой, — Марк вскидывает руки, словно это — очевидный факт. — Предки, ведь, от меня не просто так избавились. Я проёбываю школу, никого толком не слушаю и надираю задницы таким же неудачникам, как и я сам. Не стану я, блин, никаким пожарным и тебя с собой на дно потащу, если так и будешь со мной таскаться. — Ты идиот? — Донхёк и впрямь его не понимает. — Господи, да ты посмотри на себя. Ты дохуя чего в жизни добьёшься. Ты отзывчивый, терпеливый и вообще весь такой идеальный. Джонни мне как-то в шутку сказал, что я тебя не заслуживаю, но бля… Так оно и есть. — Нет, блин, не есть, — брюнет также начинает злиться. — Всё далеко не так, как тебе кажется, ясно? Я не хотел рассказывать о Хэчане не потому, что пообещал ему это. Я просто боялся, что узнай ты всю правду, в конце концов ты выберешь его, а не меня. Как вообще можно тягаться с человеком, благодаря которому я, в принципе, привлёк твоё внимание? Не будь я на него похожим, ты бы точно прошёл мимо. И каждый грёбанный раз у меня в голове крутилась эта назойливая мысль, что я должен быть во всём лучше. Лучше, и лучше, и лучше— — Но я же сказал, что ничего к нему больше не чувствую, — резко перебивает его канадец. — Я знаю, но… Ничего не могу с собой поделать. Да и это неважно уже. Марк в заключении шумно вздыхает. В течение нескольких долгих секунд он таращится в пол, после — наблюдает за тем, как то же делает Донхёк и при этом мнёт несуразно губы. — Мы с тобой два идиота, — делает вполне верный вывод Минхён и срывает с чужих губ почти неслышное, но согласное да уж. Правда, младший всё равно до сих пор не понимает, к чему они в конце концов этим разговором пришли. Как всё-таки будет дальше? Донхёк с этой мыслью перестаёт изучать свои носки, поднимает голову и замечает, как Марк начинает что-то искать в ящике своего стола. После недолгого копошения тот произносит довольное нашёл — как оказывается, всего лишь помятый лист бумаги — и тут же из него что-то пытается сделать. Юноша, смотря на это, молчит, но при этом всё же приподнимает в недоумении бровь, постепенно сокращая между ними расстояние. Аккуратный шаг за аккуратным шагом. Любопытство вынуждает его не стоять глупо на месте. — Блин, вечно путаюсь, где загибать, — произносит Марк сам себе, а Донхёк, в свой черёд, просто наклоняет голову набок, пытаясь разглядеть что-нибудь из-за чужой спины (почему старший внезапно решил заняться оригами — ему, естественно, непонятно). — Марк? — Ща-ща, — тот и вправду совершает ещё несколько движений и буквально сразу же к нему разворачивается, впоследствии протягивая бумажного журавля. — Я вообще-то цветок хотел сделать, но что-то забыл как. Донхёк всё так же немного растерянно берёт в свои руки «подарок» и не знает, за что принять данный жест. Марк таким образом пытается с ним помириться? Или что вообще происходит? — Спасибо? — неуверенно проговоривает брюнет. — Меня Юта этому научил. Он говорит, что журавль у них, в Японии, — это знак удачи и счастья, но… — Марк накрывает чужие ладони своими, слегка сжимая и их, и саму поделку из бумаги. — Прими это скорее как моё обещание тебе. Обещание быть понимающим и каждый день повторять тебе, что ты мне нужен и важен. Донхёк окончательно теряется. В его груди после такого творится лишь хаос — вихрь, крошащий рёбра и попутно все внутренности. Быть может, на самом деле оно так и ощущается — это таинственное понятие счастья. — Я… я тоже обещаю тебе всё-всё говорить, — встревоженно и из-за этого немного несуразно произносит Донхёк, не отвечая за свои слова. — И следить за тем, чтобы ты ничего не прогуливал, хорошо учился и— — Ну, вот это уже не обязательно, — перебивает его Марк и усмехается подобной забавной нелепости. — Ты у меня лучший, — смущает он младшего немного сильнее, но… Донхёк, больше не желая ощущать, как горят его щёки, первым подаётся вперёд, обвивает минхёнову шею руками, нетерпеливо к нему прижимаясь, и тепло касается губ. Ладони Марка, тут же по-хозяйски сжимающие его талию, вызывают сначала мурашки, а после — осознание, что теперь будет нужно делить не кровать, а снова постель. Донхёк в поцелуе усмехается собственным бесстыжим мыслям и думает, что Марк для него — определённо поощрение.