rewinding

— В смысле? — мужчина, вероятно, привычно хмурится и чуть сильнее прижимает мобильный к себе. — Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — Нет-нет! Просто… всё немного сложно. — Но ты можешь поделиться этим со мной, — констатирует его отец и, быть может, отчасти даже настаивает на подобном. В конце концов, ему и вправду важно знать, что происходит с его сыном и что того, в принципе, тревожит. — Ты же знаешь, я не стану тебя ни за что осуждать. — Пап, дело не в этом, — практически сразу же встревает Донхёк, честно говоря, ощущая себя как-то неловко (он довольно редко говорит со своим отцом откровенно, а о собственных чувствах — как-то тем более). — В общем, вышла такая ситуация, что мне доверили очень важный секрет, а я пообещал о нём никому не рассказывать. Однако другой человек, которого этот самый секрет напрямую касался, о нём всё же узнал и на меня сильно разозлился. Возможно, даже разочаровался, наговорил мне всякого. Неприятного, но одновременно правдивого и… Короче, мне ужасно стыдно. — Это тот Марк, с которым ты ездил в Кванджу? — Да, — с шумным вздохом добавляет тут же Ли. — Я же просто хотел, как лучше для обеих сторон. Я понимаю, что Марк имел полное право обо всём узнать, но… не знаю. Он действительно сильно разозлился на меня, и не думаю, что после такого он вообще со мной заговорит. — Как ты можешь быть в этом уверен? — интересуется внезапно мужчина. — Ссоры это нормально, сынок. Как и совершать ошибки — тоже. Мы на них растём и постепенно учимся; а сбегать от проблем определённо не нужно. Поэтому если Марку, как и тебе, ваша дружба действительно важна, то даже такая обида в конце концов окажется всего лишь пустяком. Просто попробуй объяснить ему свою позицию, поговорить с ним. Возможно, даже извиниться, ведь раз этот секрет был связан именно с ним, он, как и каждый другой человек, всё-таки хотел бы быть в курсе. Поставь себя на его место. Как бы ты себя чувствовал, поступи он так с тобой? — Пап, слушай, тебе надо было не в бизнесмена, а в психолога, — подмечает в итоге Донхёк, а по ту сторону слышит краткий, но искренний смешок. — Спасибо тебе. Правда. — Это нормально. И спасибо тебе, что делишься со мной подобным, — судя по интонации, старший Ли, кажется, теперь улыбается. — Прости, что не могу сейчас быть рядом. — Не волнуйся за это, — уверяет его тут же кореец. — Я ещё успею достать тебя на следующей неделе! — Вот что-что, а тут даже не сомневаюсь, — мужчина снова выдаёт хриплый смешок и в свою сторону ловит практически мгновенное возмущение: а вот тут я что-то не понял. — Шучу-шучу. Ты мне, кстати, так и не сказал, что тебе привезти. После — Донхёк выдаёт нескромный лист своих желаний (естественно, не серьёзно, а только ради забавы), ещё несколько минут говорит с отцом уже о его работе и в конце концов прощается с ним в довольно приподнятом настроении. Отмечает про себя, что позвонить тому было всё-таки хорошим решением, а вот делать поспешные выводы насчёт себя и Марка — к сожалению, нет. В конце концов, он и впрямь не попробовал объясниться, а только поддался собственному страху и острой вине. Потому брюнет уже с неким воодушевлением принимает душ, ложится в кровать, кутаясь приятно в одеяло, и всю ночь продумывает то, что скажет Минхёну завтра: какие-то отдельные фразы, важные слова или вовсе обещания. Обещания больше так не поступать, полностью доверять и быть всего-навсего уютным человеком — поддерживающим, понимающим и крайне заботливым. С этими мыслями Донхёк в конечном счёте засыпает и с ними же следующим утром направляется в школу. Всё размышляет, и размышляет, и размышляет, попутно тревожась, а после, всё-таки не обнаруживая Марка за соседней партой ни за одним уроком, снова теряет весь настрой. Особенно — когда то же самое происходит и на следующий день, и в пятницу тоже: канадец по-прежнему не появляется в школе и, более того, не звонит и не пишет ему. Просто исчезает, словно сладкий сон, оставляя за собой отчасти горькое послевкусие. — С Марком что-то случилось? — не выдерживает в конце концов своего любопытства староста и после последнего пятничного урока перехватывает Донхёка в главном холле. — Где он всё шляется? Меня же учителя скоро сожрут за то, что я не могу до него достучаться. — А мне-то откуда знать? — хмуро отвечает кореец, ощущая в своей грудной клетке ещё большую пробоину. — Ну, я подумал, вы сблизились… Типа вообще прям бест френдс. — Я всего лишь его сосед по парте, — выдаёт он Джено первое, что приходит ему в голову, и, кажется, собственными словами всё же добивает себя: он, наверное, и вправду для Минхёна никто. Просто случайный в его жизни прохожий, который неожиданным образом смог вернуть ему драгоценное прошлое и, тем не менее, доставил чуточку удовольствия прежде — душевного и, как оказалось, физического тоже. — Не путай, пожалуйста. — Оу, так, значит, слухи не врут, и вы всё-таки поссорились, — невольно подмечает юноша себе под нос и торопливо ретируется в сторону выхода, решая Донхёка лишний раз всё же не трогать (тот кажется в этот момент больно колючим и слишком угрюмым). Брюнет же, в свой черёд, неоднозначно хмыкает, честно говоря, всё же расстраиваясь из-за осознания, что люди, возможно, не просто о них говорят, но и, вероятно, даже радуются подобным обстоятельствам, натягивает на себя громоздкие наушники, больше не желая получать в свою сторону никаких глупых комментариев, и, уставляясь отрешённым взглядом куда-то себе под ноги, медленно покидает школьную территорию. Снова мучает себя различными тяжёлыми мыслями, в этот миг ощущая себя словно брошенным, и потому совсем не замечает, как у главных ворот до него кто-то пытается достучаться. Всё идёт, и идёт, и идёт, намеренно не обращая ни на кого и ни на что вокруг внимания, и, откровенно говоря, немного пугается, когда чужая рука ложится на его плечо. Донхёк в тот же миг машинально разворачивается, стягивая с себя наушники, непроизвольно раскрывает шире глаза — то ли от неподдельного удивления, то ли от чего-то ещё, вполне равносильного, и в итоге не может выдавить из себя ни слова. Перед ним сейчас стоит Тэён, несколько осунувшийся и отчуждённый, и точно так же, как и младший, молчит. Смотрит поначалу только в лицо, а секундой позднее опускает свой взгляд на донхёковский шейный корсет, хмурится значительно сильнее и… В ту же секунду Ли отчётливо понимает: Тэён теперь знает всё. В тёмных глазах он видит собственное несколько растерянное отражение и чужую немыслимо тяжёлую вину. Старший раскрывает свои губы несущественно шире, чтобы, вероятно, хоть что-нибудь в конце концов произнести, но по итогу немного теряется из-за невольно рвущегося наружу прости (Тэён, видимо, просто не знает, что самое, по сути, сложное — это извинить себя самого). — Донхёк? — неуверенно обращается тот к брюнету в неуместно-вопросительной форме, возможно, до сих пор не желая принимать подобную реальность. — Мы можем с тобой поговорить? Это… ненадолго. — К-конечно, — так же нерешительно соглашается юноша, в принципе, не смея отказать. — Я никуда не спешу. — О, отлично, — Тэён срывается на краткую и отчасти облегчённую полуулыбку. — Ты, наверное, ещё не ел, да? Можно вон там вот перекусить. Я тебя угощаю. — С-спасибо, — ещё более неловко произносит Донхёк, машинально переводя свой взгляд в указанную старшим сторону — на небольшую булочную через дорогу, а после просто молчаливо следует за парнем в том направлении. Чувствует себя как-то совсем неудобно, не зная, чего тут следует вообще ожидать, и, тем не менее, всё же старается унять нарастающее сердцебиение и глупое волнение внутри — в конце концов, Тэён ему теперь не навредит. Тот, напротив, заботливо предлагает взять побольше всяких пирожных, между тем, интересуясь, что же Донхёк любит больше всего; после — торопливо совершает заказ, покупая им обоим пару бутылок какой-то газировки, и предлагает устроиться на небольшой скамье на улице напротив донхёковской школы. — Когда я здесь учился, вместо булочной была небольшая пиццерия, — несколько неожиданно, но с некой ностальгией произносит Тэён, откусывая один из купленных им эклеров. — Я часто ходил туда с Тэилем после уроков. Мы брали одну пиццу на двоих, сидели вот так вот, как сейчас мы, и говорили о всяком. Было круто. В знак некой поддержки Донхёк неосознанно кивает, честно говоря, просто не представляя, что можно в подобной ситуации сказать, и опускает свой взгляд на колени. — Весной он, кстати, постоянно чихал, потому что у него была аллергия на всё это дурацкое цветение, но почему-то он всё равно не нарушал нашу традицию, — продолжает старший делиться внезапно нахлынувшими воспоминаниями. — Я раньше как-то не замечал, что в это время в городе повсюду что-то растёт. Под скамейками, вдоль заборов или вообще сквозь трещины асфальта. От этого никуда не деться. Оно… будто преследует тебя. Донхёк мгновенно хмурится и задумчиво сминает свои губы. Хочет хоть что-нибудь произнести нормальное: я понимаю или, как минимум, малейшее я представляю; но ни в коем случае не желает в этот миг брюнету врать. Ли на самом деле ни черта не понимает и даже не может представить, насколько сложно подобное, в принципе, переживать. Человек есть, а после человека всего-навсего нет — как с таким вообще возможно мириться? — Прости, я что-то загрузил тебя, — Тэён неловко и устало улыбается. — Нет-нет, всё нормально, — младшему, тем не менее, несколько стыдно за свою молчаливость. — Я думаю, что это хорошо — подобным делиться. Сложно ведь постоянно держать всё в себе. — В последний раз, когда я так же подумал, я чуть не задушил тебя, Донхёк, — внезапно констатирует парень и кажется более чем серьёзным. — Всё… — «Нормально»? — Нет, всё не так, — поправляет его старшеклассник. — Ты просто… ошибся. Я… я не держу на тебя зла. Ты много выпил, и тебе было больно. — Я чуть не задушил тебя, — настойчивее повторяет это Тэён то ли снова Донхёку, то ли уже самому себе и приподнимает над коленями свои дрожащие тонкие ладони. — Чуть не убил тебя, а ты… Ты почему-то всё равно помог моей сестре. Помог нам всем. Ты сделал то, на что никто не решался всё это время. Ли нервно сглатывает слюну и сжимает в своих руках салфетки немного сильнее. — Ты — единственный, кто выслушал Хэчана и дал ему шанс объясниться. И… я, честно, не знаю, как мне тебя за всё это отблагодарить, — Тэён в конце концов переводит на рядом сидящего взгляд. — Донхёк, ты действительно хороший человек. Прости, что я сделал тебе больно, я— — Ты не виноват, — перебивает он его, несколько осмелившись, и, более того, подаётся вперёд. Где-то находит в себе необходимую решимость поддержать человека и просто обнимает вместо крайне неловкого прощаю. Старший, в свою очередь, отчасти удивляется, но, тем не менее, отвечает искренним теплом и разбавляет это тихим Тэилю ты бы точно понравился. Чем и при каких бы обстоятельствах — теперь, увы, никто не узнает; однако Донхёку это, так или иначе, приятно — быть хотя бы малейшей крупицей минхёновой жизни. — Как там, кстати, Йерим? — отстраняясь, решает перевести неприятную тему кореец. — О, она счастлива, — с новой, уже менее болезненной улыбкой произносит Тэён. — На следующей неделе её положат в больницу, проведут всякие анализы и сделают операцию, если всё будет хорошо. — Я рад, — с облегчением подмечает Донхёк и, на удивление, всё же ни о чём не жалеет. В конце концов, он и вправду в данной ситуации поступил правильно. Просто, возможно, не во всём. — А как там Хэчан? — Тоже хорошо. Мы, в принципе, все очень быстро нашли общий язык. Напились, поговорили по душам и успели даже снова переругаться, — добавляет брюнет с несколько кривой ухмылкой. — Просто когда Хэчан рассказал нам про свой вич, все прямо охренели. Юноша же, напротив, непроизвольно немеет. Он внезапно для себя осознаёт, что, решив не рассказывать Марку обо всём, связанным с его бывшем, он также утаил и важную деталь про болезнь. Намеренно не поделился этим секретом по чужой просьбе и намеренно не стал учитывать минхёновых чувств. На самом деле Донхёк всё-таки плохой человек; лживый бесхребетный трус. — Юта тогда ещё поднял ужасную панику. Короче, в итоге мы все вместе поехали в больницу, чтобы точно узнать, что и как, и заодно ещё проверился и Марк. — И как? — Он чист, но… очень зол, — честно признаётся старший. — Марк тогда внезапно вспомнил, что ты тоже хотел, чтобы вы вместе проверились. И… На странность, Донхёк понимает, к чему сейчас ведёт Тэён: канадец в тот момент в нём окончательно и безвозвратно разочаровался. — Если я правильно понял, Хэчан рассказал тебе о своей болезни и попросил и об этом никому не говорить. Именно так он оправдывал тебя перед Марком, но… — Это вовсе не оправдание, да, — заканчивает чужую мысль Ли с безысходностью и одновременно со смирением. Всё верно: Донхёк и вправду по-крупному облажался. И как бы он не убеждал себя, что поступает точно правильно, на подобное его подталкивал прежде всего именно страх. Страх потерять близкого человека и оказаться снова одному — ненужным, излишним и нелюбимым. Это нормально — бояться и совершать ошибки; но иногда последствия каких-то поступков слишком сложно по итогу исправить. Появляются лишь ещё больший страх и ещё больше ошибок. — Это странно слышать от меня, но постарайся всё же не винить себя во всём случившемся, — неожиданно советует Тэён, как настоящий хён, и при этом накрывает своей ладонью чужое плечо в знак некой поддержки. — Ты уже пробовал ему позвонить? — Нет. Я хотел поговорить с ним в школе, — практически шёпотом проговаривает Донхёк. — Мне казалось, это всё не для телефонного разговора. — И ты полностью прав, — тут же соглашается старший. — Может, я вам устрою встречу? — Не знаю. — Боишься его реакции? — Нет. Дело даже не в этом, — Ли несколько тяжко вздыхает. — Я и не знаю, что чувствую и в чём не уверен. Просто мне надо ещё немного подумать. — Хорошо. Как скажешь, — Тэён в подтверждении кратко кивает. — Постарайся только с этим не тянуть. Марк подолгу зла не держит, но он такой же идиот, как и я, и многое совершает на эмоциях. Ты просто помни, что ты ему небезразличен. Как и Минхён, в свою очередь, Донхёку тоже. Небезразличен гораздо больше и сильнее, чем, в принципе, рассчитывалось. — Да. Спасибо. Большое. Я постараюсь всё исправить, — он срывается на лёгкую признательную улыбку и понимает, что их разговор, судя по всему, подходит к своему логичному концу. — И я пойду, наверное. Мне надо ещё забежать в магазин. — Иди-иди, — Тэён его, естественно, не держит. — А я ещё тут посижу. — Хорошего вечера, хён, — вежливо прощается Донхёк, поднимаясь со скаймеки. — И ещё раз спасибо за пирожные. — А тебе — за тебя, — старший лукаво подмигивает и, возможно, впервые всем своим видом вызывает не опасение или тревогу, а некий уют и тепло. Так или иначе, юноша оставляет того одного, неторопливо доходит до автобусной остановки, почему-то не желая добираться до дома пешком, и, в конце концов оказываясь в полупустом транспорте, находит себе сидячее место в глуби. Садится не у окна, а рядом с проходом и на сиденье рядом кладёт свою сумку. Под музыку прокручивает в голове весь состоявшийся с Тэёном разговор, в какой-то момент даже прикрывая глаза, и, кажется, именно из-за подобной задумчивости пропускает свою остановку. К несчастью, последнее Донхёк осознаёт вовсе не сразу и потому как можно быстрее выскакивает из автобуса, не желая забрести в незнакомый район. Вот только— — О господи, нет! — выкрикивает он вслед уходящему транспорту, не обнаруживая на своих плечах тугие ремни от рюкзака. — Нет-нет-нет-нет-нет! Как сказал бы Марк, это — полный пиздец. В его сумке и все школьные конспекты, и деньги, и особенно чёртовы ключи от квартиры. — Замечательно, блин, — с безысходностью заключает Ли себе под нос и не представляет, что ему теперь вообще делать. Сесть на следующий автобус этой же линии и проехать до конечной в надежде, что никто не украдёт его рюкзак (он как-то слышал, что все потерянные вещи водители собирают лишь на терминалах)? Или, быть может, стоит позвонить куда-то там в диспетчерскую службу и узнать уже у них, что в таких ситуациях обычно делают люди? Или же вообще прямо тут сразу провалиться сквозь землю? Донхёк шумно вздыхает, не понимая, за что на него всё так резко обрушилось, и, тем не менее, всё же собираясь с мыслями, решает поступить наиболее верно: в конце концов он и вправду садится на следующий автобус, в тот же миг начиная молиться, чтобы задумка вышла успешной (всё-таки, ему совсем не хочется ночевать до приезда отца где-то на улице), и на протяжении всего маршрута трясётся от ужасного волнения. Мир, по его ощущениям, практически рушится, а очередная неудача заставляет по новой задуматься. Ведь… Возможно, всё происходящее — это просто некая плата? За спокойный и размеренный ход его жизни и за достаточность во многих вещах. Синяки на шее — это в целом за знакомство с Марком; постоянно напряжённые нервы — это за приятные прикосновения, объятия, поцелуи и слова; а пропажа ключей — это что-то вроде аванса, за возможное минхёново прощение в дальнейшем. Брюнет, по сути, всё такой же наивный дурак. Он до последнего надеется на лучшее, но, как правило, почему-то получает обратное — в конце концов добирается до конечной и даже находит тот самый нужный автобус, однако не обнаруживает в том ни сумки, ни, тем более, ключей. Водитель с неким сочувствием кривит ему свои губы, напоминая, что подобное случается абсолютно со всеми, и на деле совсем его не утешает. Донхёк просто с безысходностью вздыхает, оставляя мужчину в покое, садится на металлическую скамейку остановки и утыкается своими локтями в колени, а лицом — в холодные немного дрожащие ладони. Одиночество, по сути, — это тот самый шаткий момент осознания, что в трудную минуту совершенно не к кому обратиться за помощью. В столице проживает около девяти миллионов людей, но Донхёку всё равно некуда деться. В контактах мобильного у него есть только отец, Хэчан, Марк и всякие службы по доставке на дом еды, вот только отец сейчас находится на другом континенте, Хэчан — человек с и так достаточным количеством проблем, а с Марком они как бы в ссоре, и не хорошо становиться ещё большей обузой. Итого: Донхёк по-прежнему один. Он достаёт из кармана оставшиеся деньги — около четырёх тысяч вон, то есть, практически ничего, и по новой шумно вздыхает. В принципе, ему этого хватит, чтобы добраться до центрального вокзала и провести в том целую ночь — под крышей и в относительном тепле; и так он в итоге и поступает. С подобным спонтанным планом юноша где-то за полчаса добирается до нужного места, испытывая некое чувство дежавю, не заходит сразу же внутрь, прежде решая бессмысленно прогуляться по округе, и, как только начинает слишком темнеть, всё-таки уходит в свой ночлег. Находит для себя сидячее место, сильно хмурится из-за тянущей боли в желудке (если про сон он подумал, то про голод совершенно забыл) и в каждом прохожем человеке ищет ответы на свои вопросы. За что ему это всё, и как долго продлятся подобные муки? Стоит ли и вправду уехать из этого города, раз тут всё идёт как-то… несколько косо? И будет ли всё-таки лучше где-то ещё? Донхёк устало трёт глаза, пытаясь откинуть свою голову на спинку твёрдого сидения, но из-за корсета это сделать нормально не может. Потому с некого психу он тот с себя резко стягивает, брезгливо отбрасывает в сторону и хочет даже сорваться на бессмысленные слёзы. Переживать неудачи для него, как правило, сложно, а целую последовательную цепочку, состоящую только из них, — тем более. Ему хочется есть, хочется спать и хочется побольше тепла, потому что на вокзале на деле ужасный сквозняк, а ещё чертовски скверный персонал — в какой-то момент, уже ближе к одиннадцати, один мужчина, видимо, местный охранник, интересуется о статусе Донхёка: пассажир или кого-то ожидающий; и, не получая конкретного ответа (всё-таки врать тому совершенно не хочется), просит покинуть вокзал. — Это Вам не гостиница, — строго напоминает тот юноше, и перечить тому он, на удивление, не собирается. Донхёк уже, в принципе, больше не может; и осознаёт он это, оказываясь на улице под сильным дождём. Сегодняшний день — это, наверное, наилучший пример тому, что всегда всё может быть хуже. Потерял сумку? Фигня. Выгнали из единственного возможного ночлега? Пустяк. Попал под ливень с вероятностью отхватить ещё и простуду? Да плевать. Уже, кажется, вообще ничего не имеет никакого значения — смириться, в общем-то, можно со всем. Однако Донхёк всё же сдаётся. Он достаёт свой мобильный телефон, заходит в сообщения и открывает окно, где указано латинскими буквами «Марк». Писать под дождём с трясущимися от холода пальцами — неудобно, но всё же как-то выходит:

«привет. я сейчас, наверное, не вовремя, так что надеюсь, что не слишком тебя отвлеку. я понимаю, что ты скорее всего не хочешь со мной говорить или видеть меня, но… если честно, у меня есть только ты, и мне больше не к кому обратиться за помощью. сегодня, когда я возвращался домой, я забыл в автобусе свою сумку. там были ключи от дома, ну и короче я оказался в полной жопе. я подумал, что могу переночевать на вокзале (отец возвращается с командировки только в воскресенье вечером), но тут на меня сагрился охранник, и меня попросили уйти. в общем, можно ли, пожалуйста, переночевать у тебя? я буду тише мыши и могу спать просто на полу. я больше не буду тебе проблемой. спасибо.»

Донхёк с тревогой ожидает ответа, немного даже начиная жалеть о подобном порыве собственной слабости, и спустя десять минут окончательно отчаивается — он никому, чёрт возьми, здесь не нужен. К счастью, Минхён это всё же быстро опровергает и в конце концов подаёт признаки жизни:

«ты где?»

Брюнет ощущает даже от такого краткого и сухого ответа некое облегчение. Он торопливо сообщает о своём местонахождении и в этот раз довольно быстро получает ответное я скоро приеду. «Скоро» на деле выходит в двадцать минут, на протяжении которых Ли нервно придумывает то, что скажет Марку по прибытию: как он попросит прощения, как объяснится и как поблагодарит за помощь в итоге. Вот только старший в конечном счёте появляется как-то слишком неожиданно, и из-за этого Донхёк теряет и все слова, и, тем более, ясные мысли (при виде Минхёна в его голове оказывается лишь отчаянное я чертовски сильно по тебе скучал). — П-привет, — произносит кореец первым, не зная, куда себя деть от ужасного чувства неловкости. — Спасибо, что… приехал. — Это нормально, — подмечает блондин, стараясь не пересекаться своим взглядом с донхёковским. — Я уже вызвал нам такси, так что надо подойти ближе к дороге. — Хорошо, — послушно кивает младший, следуя за Марком в нужном направлении и, на странность, ещё больше жалея о своей просьбе о помощи (ощущение, что канадцу это всё словно в тягость, назойливо не покидает его). — Тэён рассказал, что вы сегодня виделись, — нарушает затянувшееся молчание Минхён, по-прежнему не смотря в чужую сторону. — Да. Он… классный, — всё, что произносит Донхёк тому в ответ и мысленно бьёт себя по лбу за это глупое и недостаточно подробное «классный». — Холодно? — несколько резко и неожиданно интересуется старший, всё же цепляясь своим взглядом за чужую мокрую одежду. — Только немного. — Чё от дождя не укрылся-то? — укоризненно продолжает он свой небольшой допрос и, в принципе, не дожидается ответа. — Снимай давай, — Марк кивает в сторону донхёковского пиджака и рубашки. — Я дам тебе свою толстовку, а то простынешь. — Да нет, всё нормально, — брюнет, тем не менее, почему-то отнекивается. — Какой же ты упрямый баран, — действительно несколько раздражённо подмечает канадец и грубо хватает Донхёка под локоть. Притягивает его резко к себе, заставляя впечататься своей спиной в минхёнову грудь, и захватывает впоследствии в плен, окружая краями мешковатой джинсовки. — Грейся, придурок. Младший, в свой черёд, подчиняется и кротко молчит. Он ощущает на шее чужое горячее дыхание, не вовремя вспоминая, что, помимо сумки, сегодня ещё забыл и корсет, и боится, что даже сквозь несколько слоёв ткани Марк почувствует его крайне учащённый сердечный ритм. Канадец на деле будто вообще пытается тот увеличить ещё немного сильнее: кончиком носа он поглаживает тонкую кожу за ухом, тем самым вызывая мурашки и шумный вздох, после — переходит на шею, заставляя податливо наклонить свою голову в противоположную сторону, и в конце концов просто устраивается своим подбородком на донхёковском плече. — У тебя нет корсета, — внезапно проговаривает приглушённым голосом Марк, при тусклом свете замечая ещё не сошедшие отёки и синяки. — Где он? — Забыл его на вокзале, — так же тихо объясняет Донхёк. — Вот как, — Ли, кажется, о чём-то задумывается и погружает их в новое уже менее неловкое молчание; но после же… — Слушай. — М? — Может, нам стоит расстаться? — в разрез своей заботе и ласке интересуется Марк.