Вечная молодость.

Юра искренне считает, что если уж школа №39 города Санкт-Петербурга действительно хочет быть символом российско-японских дружественных отношений, то располагаться она должна явно не здесь, а где-нибудь на Сахалине. Отсель грозить мы будем шведам и слегка маячить детям самураев, ага. Чтоб не думали тут. Русская дружба — это вам не за хлебушком сходить. Извольте любить издалека и глядеть во время прямых линий на наши заспанные рожи и отблески позднего зимнего рассвета, пока сами зеваете и опаздываете к ужину. Юра хочет фыркнуть, но в лоб ему прилетает каштан, поэтому приходится хватать ртом воздух, рычать, обещать замочить чертового Леруа в сортире сегодня же, терять в кучах листьев пенал; и за пенал он его правда замочит, только выслушает от Лилии за внешний вид и опоздание на урок словесности. На перемене он вываливается из класса первым и мчится в туалет — про расправу над Джей-Джеем он уже забыл: память у них в семье у всех дырявая, только потому дед с бабкой до сих пор не в разводе; и Леруа доживет, быть может, до завтра, если опять не начнет бесить; а сейчас Юре надо вытряхнуть из нычки пару сигарет и бежать на репетицию — у них приятное окно на два урока: самое то, чтобы покурить, создать вид творческой деятельности и решить, наконец, будет ли он проебывать математику и историю. — Жопу в руки и свалили нахер, — командует он, едва только заходит в туалет; нарваться на люли старшеклассников он не боится: во-первых, у него хорошо поставленный удар пяткой в нос, подкрепленный хорошей растяжкой и сильными мышцами ног; во-вторых, репутацию гопника он не вчера заработал; в-третьих, старшеклассники не ходят в туалет на втором этаже, потому что окна прямо напротив другого крыла и кабинета директора — хрен покуришь. Школьники дергаются от его голоса и нестройной темно-синей волной выкатываются вон; Юрке нахер не нужны лишние глаза, в конце концов, тайник для сигарет уж больно удачный, чтобы так просто его потерять. Он как раз приставляет кафельную плитку назад, когда в одной из кабинок слышится звук смываемой воды; он вскакивает с колен тут же, в два шага преодолевая расстояние до запертой дверцы. Не то, чтобы ему было дело до того, кому там приспичило, но авторитет — штука хрупкая, и порой он не всегда может остановиться в своих попытках ревностно его уберечь. Кто бы там не застрял — Юра обязан его припугнуть. Он уже заносит ногу, когда дверца открывается сама, и наружу высовывается щуплый азиат. В принципе, ничего нового, вряд ли Юра его знает, да даже если бы и знал — все на одно лицо же, хрен разберешь. Этот, должно быть, новенький: он не в форме, просто в костюме — так можно, если новая форма еще на пошиве, Юра тогда две недели ходил в гадских брендовых шмотках, из которых Виктор вырос полжизни назад, уделать хотелось эти жемчужно-серые пиджаки только так; Юра отказывать себе не привык, благо, в дальнем углу гардеробной таких костюмов висело еще с десяток. Юра прикидывает в уме, что бить не стоит — идиот просто не в курсе, что если Плисецкий говорит всем выйти, то надо выходить, — но припугнуть и поставить на место надо сразу, а то мало ли, что тот себе удумает. — Эй, — парень выше, но выше Юры половина школы, включая девчонок, и если бы это хоть когда-то мешало ему заставить других бояться и чувствовать себя говном (Джей-Джей не в счет, он вообще какой-то блаженный). — Слушай-ка сюда. И запомни этот голос. Потому что если он говорит, что надо свалить — тебе лучше валить на реактивной тяге, понял, дитя роботолюдей? Парень смотрит на него внимательно и молча. Совсем молча. Не двигаясь и почти не моргая. Юре становится странно. Может, реально робот? — Ты меня услышал? — пробует он еще раз, и благодарит небо, что из-за периодически хрипящего голоса он не звучит жалко. Ему кажется, что вот этого-то азиата он точно в толпе потом различит — лицо уже врезалось в память. Ему кажется, что, если совсем ебануться и абстрагироваться, парень напротив даже почти симпатичный. «На Отабека чем-то похож», — внезапно думает Юра и удивленно смаргивает. Нихера не похож, зло думает следом, даром что тоже сын востока; Алтын ярче, смуглее и резче, у него скулы и темные провалы глаз, яркие губы и острая линия челюсти — куда до него этому полулунному, бледному; на тонкой коже брови и ресницы — будто по белой бумаге кисточка для каллиграфии выпала и покатилась, оставляя плавные линии, а губы — вообще позорище, это девчонки бы за такие губы убили — розовые, пухлые, а этот — уебище уебищем, отвернись уже, а то кулак сорвется, так и тянет уже добавить красок в эту палитру, добавить алой крови. Парень наклоняет голову вбок, смотрит, как птица, карим глазом, молча поворачивается и уходит. И Юра его — звоните в скорую — не трогает и даже не окликает. — Ну и хер с тобой, — бормочет он, когда звенит звонок и он приходит в себя. — Ну и вали. Вдруг ты вообще человеческий русский не понимаешь?.. На последнюю музыку он идет только из-за того, что после уроков — репетиция, и чтобы не убить никого по дороге домой, Юре экстренно требуется покурить с Отабеком — первые четыре урока их класс шлялся на какую математическую олимпиаду, в обед у Юры сел телефон, плюс, как назло, на незащищенное ухо подсела Изабелла; он хотел уже огрызнуться и послать ее к Джей-Джею, но рядом терлась Лилия и… в общем, день не задался. Юра ждет репетиции, Отабека, перекура, хотя бы пару минут тишины. Юра достаточно любопытен по натуре, чтобы самую малость ждать появления нового учителя музыки, о котором сегодня трепалась Изабелла. В класс молча и решительно входит тот парень из туалета. — Меня зовут Кацуки Юри, — наконец спокойно и твердо произносит он, написав свое имя на доске на русском и японском. — Я приехал из Хасецу, Кюсю, и с сегодняшнего дня я буду преподавать в вашей школе музыку и вокал. Присаживайтесь.

***

Впервые он видит Виктора в двадцать четыре. Минако Окукава, мамина давняя подруга и преподаватель в его вузе в одном лице, включает ему три видео: два ролика из новостей — японских и российских — и один, снятый на профессиональную камеру, возможно, для архива школы. Здание на первых кадрах выглядит непривычным, но достаточно величественным, территория («Что?! Это все только для одной школы?!») кажется громадной и похожей скорее на сквер, чем пришкольный участок (Юри готов поклясться, что видел краешек оранжереи), а потом… А потом камера вылавливает статную фигуру в светлом костюме — и Юри обмирает. На обложке книги скандинавских сказок, которую на окончание музыкальной школы ему подарила Минако («Это не по-детски, Юри, это очень дорогой подарочный экземпляр, да еще на русском для твоей практики. Ты бы знал, как тяжело такое найти в Швейцарии!»), примерно таким был изображен Один — с поправкой на мифологическую аутентичность, разумеется. Юри обмирает; картинка сходится и выбивает из него тихий вздох. Если вам скажут, что влюбляться в двадцать четыре года в оживший образ скандинавского божества с обложки зачитанных сказок глупо и нереально — не верьте им; уж по крайней мере, Кацуки справился. Внезапное божество оказывается Виктором Никифоровым, директором только открытой в далеком Санкт-Петербурге школы, которая, по идее, должна стать новой ступенью в укреплении российско-японских отношений и… Юри почти не слушает слова, Юри впитывает, как любой музыкант, голос Никифорова, дающего интервью, и мелодику его тона. И, признаться, от этого голоса он почти на грани оргазма. Ментального, конечно же. Он пересматривает видео по нескольку раз в день в течение недели и млеет. Виктор харизматичен, улыбчив и почти буквально сияет. Юри сносит крышу. Когда Минако скидывает ему ссылку на инстаграм Никифорова, все почти нормально до чьего-то трясущегося видео с Виктором, пьяно читающим в плотное серое небо стихи; Юри приходится срочно сбегать в душ, шугаясь людей. И что-то решать с непреклонным желанием хоть сейчас отправляться получать визу в Россию и уезжать укреплять российско-японские отношения. Всеми посильными способами и со всей страстью своей японской души. Юри утопает в своей влюбленности и экзаменах, дурной от гормонов и бессонных недель, а когда выныривает, в твиттере его дожидается торжественная фотография Минако с ее новой работы — весь педагогический состав на крыльце, по центру сияет Виктор. Кацуки матерится по-русски и на всякий случай — по-английски. Минако поздравляет его с окончанием этого учебного года, желает успехов в следующем — и обещает ему рекомендацию, если он захочет приехать. Юри хочет так, что горит. Еще два года пролетают в каком-то сумасшедшем угаре; мама на рождественских каникулах почти плачет, гладит его по щекам, которые не впали, конечно, но от привычной пухлости ни следа; Юри некогда есть, жить и дышать, он пишет диплом и записывается на курсы преподавания японского как иностранного, Юри благодарен Минако за уроки русского с начала средней школы и за новости из России — он считает ее уже не только бывшим преподавателем и маминой подругой, но и подругой своей собственной. Минако рассказывает ему о стране, дает советы, диктует список того, что обязательно следует положить в чемодан, и перечень необходимых документов; Минако фотографирует в незнакомой России все, даже голубей на Невском, и Юри ей благодарен — до момента, пока она не присылает ему фотографию Виктора на фоне залитого весенним солнцем окна: ткань рубашки просвечивает, как мразь, позволяя неровным стрелкам лучей бесстыже обрисовывать контуры тела, и Кацуки стонет в подушку — ему точно не очень хорошо. Или хорошо настолько, что плохо. На следующий день экзамен и от провала его спасает только внешний вид, тянущий на какую-нибудь вполне уважительную болезнь; его шлют к врачу и на пересдачу через две недели, Юри выходит на улицу, держа в трясущихся руках направление к врачу, смотрит на подернутые дымом юной зелени деревья и выдыхает молитвы — Аматерасу и внезапно Одину. Юри словно отпускает. Он не перестает пересматривать фотографии Виктора, не перестает мечтать о переезде, но когда он приходит домой и кладет на стол рядом с ноутбуком свои дипломы и билеты домой, в голове уже куда более ясно, чем в предыдущие два с половиной года. Юри отсыпается перед возвращением домой в опустевшем общежитии, где его никто не беспокоит. Юри дрочит от души и с расстановкой — за все эти бешеные годы скоростных передергиваний, похожих на перекус фастфудом. Юри пакует вещи и едет к родителям. На пороге получает письмо с приглашением о трудоустройстве. На русском языке. Щеки вспыхивают, но он уже не задыхается, а в сердце теперь не стихийный пожар — ровное интенсивное пламя камина. Юри просит у мамы разрешение взять памятное бабушкино кольцо. Санкт-Петербург пахнет бензином, поп-корном, сиренью и морем. Юри не видит его еще, но уже чувствует его дыхание — не спутать. Людей меньше, чем в Токио, но с организованностью толп все куда хуже, и Кацуки устает от безумных хаотичных гонок. Минако тащит его к себе, заставляет съесть смесь из перемешанных нарезанных овощей, запинывает в душ и укладывает спать. В Петербурге еще только три пополудни, и Юри готов возражать и лететь в школу прямо сейчас, но послушно укладывается только после напоминания о том, что сегодня воскресенье. Письмо Минако аккуратно вытаскивает у него из-под подушки спустя полчаса, когда он уже обезоруживающе сопит, и тихо хмыкает. Юри двадцать семь, когда он встречает вживую человека, влюбленность в которого, исключая страсть к музыке, — самый долгий случай активной заинтересованности в его жизни. Виктор выходит из-за стола и шагает навстречу для рукопожатия; Кацуки теряется: от непривычного жеста, от непривычной обстановки, от великолепия Виктора — от него буквально дух захватывает. Ладонь у Виктора теплая и крепкая, и Юри начинает дышать только когда садится в кресло напротив и опускает взгляд на папку в своих руках. — Я очень рад видеть Вас сегодня здесь, — говорит Никифоров; Юри тихо вздыхает и закрывает глаза, переживая этот голос; по ощущениям — его сейчас широко лизнули от затылка к копчику, плевать, что с ним никогда ничего подобного не делали, воображение выдает эту картину вполне четко — и Юри верит. И терпит. — Минако — не пугайтесь, коллектив интернациональный, поэтому мы решили обращаться друг к другу просто по именам, — рассказывала о Вас и о том, как Вы хотели сюда попасть. — Это — моя Олимпиада, — расплывчато отвечает Кацуки и заставляет себя посмотреть Виктору в глаза; он не умирает тут же, хорошо; достаточно спорная фраза с учетом того, как окончилась спортивная карьера Виктора, но слов уже не вернешь, поэтому он спешит оправдаться. — Я шел к этому несколько лет, и сейчас… — Все или ничего, — заканчивает за него Виктор, и Юри кивает. — И я предлагаю Вам все. Юри смотрит молча, переваривая. Кажется, собеседования не так проводят, но он не может быть уверен. Зато он точно знает, что Виктор Никифоров — профессионал, рассказы Минако и прочитанные интервью не оставляют сомнений; тридцать три года — относительный возраст, поздний для стюардесс и фигуристов, слишком юный для подобной управляющей должности, но так, как справляется Виктор, не сможет больше никто, и Кацуки душу готов продать и тело заложить, уверенный, что будет счастлив работать с этим человеком. — Я тоже готов отдать все, — произносит он и надеется, что из-за акцента — он все равно у него есть, что толку отрицать очевидное? — дрожь в его голосе не так заметна. Виктор сияет и довольно кивает: — Это замечательно, Юри! Добро пожаловать в нашу банду. — Юри, все в порядке? — Минако выглядит обеспокоенной, хватает его за плечи, но мозг… просто анализирует это и отправляется в анабиоз дальше. — Виктор сказал найти Якова и Лилию, получить план уроков и что-то еще, я не помню… Окукава выдыхает и гладит его по голове — это и так нарушение границ, но Минако — почти старшая сестра, а Юри немножко насрать — он видел божество, его не проймешь сейчас ничем. — Ты так быстро вышел, я перепугалась! Ты принят? Что сказал Виктор? Он обычно по часу на собеседованиях мурыжит, его боятся, как черта! Вот как. Вот как. Как мило. Юри опять благодарит Аматерасу и Одина — еще пять минут наедине с Никифоровым, судя по ощущениям и тахикардии, могли бы стать его последними минутами жизни. — Яков вернется к полудню, он наших оторв повез на пляски, Лилия тоже должна была ехать, но осталась — тебя как раз ждала. Ох, лучше б ты у Виктора дальше сидел!.. Кацуки достаточно бодро следует за Минако и согласен полностью — он бы предпочел остаться с Виктором в любом случае и в любой плоскости, даже если бы это грозило комой. — Держи спину прямо, не шути и представь, что знакомишься с родителями невесты, — напутственно шепчут ему напоследок, и, постучав, впихивают в кабинет.

***

— Алиска рвет и мечет, — ворчит Юра, лениво качая свешивающейся с подоконника ногой. Не то, чтобы ему особо есть дело, почему может быть не в духе их учительница информатики — нет, серьезно, почему информатика, Алиса Владиленовна? С вашим именем только в театральные критики! — но ему влепили незаслуженную двойку, и Юра привык к теркам с преподавателями, но _незаслуженность_ выбивает из колеи. — Котеночка утешить? — игриво предлагает Джей-Джей, закидывая руку на плечо Плисецкому. — Рекомендую отойти в другой конец комнаты, пока Юра твою жалелку не оторвал к чертям, — ровно одергивает его Отабек, сидящий на подоконнике рядом, и — боги, благословите этого человека! — Обломилась с Кацуки, — снисходительно поясняет Изабелла, успешно игнорируя дурацкие, как она считает, мальчишечьи разборки. Плисецкий фыркает и щурится на осеннее солнце, ловит на себе тяжелый и нечитаемый взгляд Отабека, ерзает, прижимаясь затылком к нагретому стеклу: — Он-то тут причем? Изабелла нетерпеливо цокает языком. — Ей двадцать восемь! — Старая кляча, я понял, — кивает Юра, стараясь не ржать. — И чо дальше? — Нужен муж, — выпаливает девушка так, как будто ее заставляют пояснять совершенно очевидные вещи. — Ой, бля, — Плисецкий кривится и делает вид, что его тошнит. — Лучше уж кошки, чем этот ушлепок! — Вот сам с кошками и живи, — фыркает Изабелла и косится на Джей-Джея, сонно растекшегося по старой парте в углу. — А она семью хочет. Когда сплетни пошли, что у нас новый препод будет, она ж сразу понеслась платья покупать. Стрижку вон сделала. — Нихуя не заметно, — безразлично пожимает плечами Юра, потягивается лениво. — И чо? — Да ничего, — раздражается девушка, — ты кольцо у Кацуки не видел, что ли? — Я говна поел, чтоб чьи-то кольца рассматривать? — шипит в ответ Юра, и почти готов пожертвовать кедом, лишь бы хоть что-то запульнуть в смеющегося Леруа с его остроумным «Котеночек злится!». — Завали, уебок, иначе я тебе в палочки лезвий насую! — Кстати, о палочках, — прерывает их разгорающуюся перепалку Отабек, вставая с подоконника. — Мы репетировать будем или нет? Плисецкий делает два медленных вдоха и кивает; знает, что говорить ему не надо — в последнее время Отабек постоянно смотрит на него, думая, что Юра не замечает. Солнце сияет так по-особенному только в начале осени — ярким золотом на фоне высокого синего неба, еще не остывшее после августа, но не обжигающее, мягкое. Юра любил бы бабье лето, если бы не чертова школа и напряженные тренировки. Скоро придется пропускать репетиции и пропадать на катке; скоро сдавать экзамены экстерном и писать гору рефератов; скоро они почти не будут видеться с Отабеком… Плисецкий вздыхает, поправляет наушники и плечом наваливается на дверь, выпадая на крыльцо школы. Роется в телефоне, выбирая песню. Шустро сбегает со ступенек. Замирает. У ворот школы Кацуки Юри милуется с какой-то фигуристой и шумной девкой; обвив ноги, на нем висят три малявки в разноцветных курточках. Кацуки Юри при этом улыбается, как победитель еженедельной лотереи, сорвавший джек-пот. Совсем рядом пикает сигнализацией машина, и Юра дергается. — На заднее сиденье, — командует подошедший Виктор и немного щурится от солнца. Плисецкий в курсе, что непереносимость яркого света — это меньшее из зол, которое фигурное катание подарило его дяде взамен на статус победителя и гениального покорителя льда. Перелом позвоночника в двадцать три посреди Чемпионата мира — хуевый способ уйти из спорта, хотя порой Юра в присущей подросткам бессердечностью думает, что это было эффектно — «Звезда рок-н-ролла должна умереть» и прочее. Вся жизнь Никифорова — «Это было эффектно». Резкий профессиональный выверт и блестящая карьера в педагогической области — так тоже надо суметь, когда до этого вся жизнь — это лед и ничего, кроме льда. Юра гордился бы, но он слишком эгоистичен, чтобы пытаться отражать чью-то славу, тем более былую; Плисецкий этой осенью идет на Гран-при во взрослой категории и будет рвать соперников сам, но он не хочет по ночам сидеть на кухне, втирая мази в колени и глотая обезболивающие; он до чертиков этого боится, на самом-то деле, и все ждет, в какую из дождливых бурь сломанная в этом июне нога даст о себе знать, и все ждет, когда сам свернет шею на попытке прыгнуть четверной риттбергер. — Держи, — он протягивает Виктору свои солнцезащитные авиаторы и послушно забирается на заднее сиденье; даже пристегивается без напоминания. Сквозь затемненное окно автомобиля смотрит на помрачневшее лицо Никифорова, отслеживает его взгляд, упирающийся в Кацуки и морщится. Хрень какая-то. «Подлецу все к лицу», — говорил дед маленькому Юре, и эта поговорка всплывает в памяти так внезапно, что Плисецкий беззвучно давится хохотом. Виктор садится за руль, и на нем юрины авиаторы, и он правда выглядит вполне стильно, так же, как в своей домашней полосатой футболке или в юркиной безразмерной толстовке с тигровым принтом — в их квартире вещи друг друга напяливаются без разбора, лишь бы было тепло. Они оба балансируют на грани между крайней степенью взрослости и детской придурковатостью, даром что Никифоров в два раза старше. Яков говорит, это обычное дело: спорт быстро заставляет взрослеть, но неотжитое детство всегда играет в жопе, поджидая случая. Еще несколько месяцев назад Юра сам был просто мелким засранцем, почти без взрослости, проебывал учебу только так, забывшись льдом; родители задолбались и привезли его в апреле в Питер, бить челом маминому брату; Виктор произвести впечатление до ужаса делового и серьезного босса умел (хотя порой Юра больше грешит на Лилию и Якова, присутствовавших при встрече), поэтому курс перевоспитания начался. С шантажом, угрозами, отработками повинностей, хитроумными вывертами — но начался и покатился. А потом Юра увидел Никифорова на кухне с мазью и таблетками и крепко задумался о том, настолько ли ему не нужно образование и куда дергаться после. Само же фигурное катание перестало казаться зубодробильным развлечением на время — последствия обещали быть угрожающе долгоиграющими. Тяжело перестать думать о том, что однажды карьера завершится, когда с четырех лет это единственное, что оставалось стабильным в твоей жизни, вросло в кости, стало неотделимым. А Виктор Никифоров смог перешагнуть это, не спился и не вздернулся, попер вперед, но по другой колее, и это вызывает уважение. — Вить, — говорит Юра, пожевав губу, — я... Гран-при совсем скоро. Я возьму золото и уйду. Уйдет, пока у него только один перелом, суставы не разбиты в пыль, ноги держат и есть шанс на нормальную жизнь, а не эти гонки, перелеты, синяки, мозоли и диеты — чтобы влететь потом на полной скорости в бетонную стену отставки, а собраться не суметь. Лед — это не его мечта даже, мамина; хорошо, что он понял это сейчас. — Вот как, — Никифоров даже очки снимает, разглядывает его в зеркале заднего вида внимательно, словно экзаменует. — А потом? Плисецкий пожимает плечами: — Школу окончить. В КиТ*, на звукорежиссера или продюсера, я еще выбираю пока. Полгода выбирает почти и только сейчас говорит, сам бы офигел, если бы в четырнадцать кто такое сказал. Но он почти не сомневается в выборе — подбирать музыку для программ и придумывать к ним истории ему нравилось всегда куда больше, чем выступать. Ну, и медали — куда ж без медалей? Но он ведь может добиться успеха и в другой области, Никифоров же смог, чем Юра хуже? — Неплохо, — помолчав, кивает Виктор, вздыхает и улыбается уголком губ. — Ты только Гоше не говори, что уходишь из спорта, и журналистам: слишком большое давление, так и свихнуться можно. — Ясен красен, — фыркает Юра и снова устраивает наушники на голове. Он рад, что его не стали отговаривать, приняв его решение, рад, что Виктор не спросил, чем вызван такой выбор, рад, что не пришлось объяснять, почему питерский КиТ*, а не московские ВГИК или Гнесинка**, и эту маленькую эйфорию надо унять чем-то энергичным. Led Zeppelin подойдут.

***

— Чертов кацудон! — шипяще разносится в тишине класса, и Юри на секунду замирает, занеся руку над доской, выдыхает медленно, твердо выводя начатое «река». Все нормально, это было ожидаемо. Его предупреждали. Плисецкий сам же и предупреждал. Высокий статус школы еще не гарантирует приличное поведение учащихся. Он справится с этим. Наверное. — Что мне делать? — спрашивает он придушенно, когда в обеденный перерыв приходит в кабинет Минако пить чай; у Окукавы педагогический опыт и, что важнее, несколько лет работы с русскими детьми. Мир перевернут из-за того, что он откинул голову на спинку стула, правда, мыслительному процессу это ни капли не способствует, скорее дразнит пока что притихший шейный хондроз. Электрический чайник щелкает, выключаясь, и Юри подбирается, осторожно поднимает голову, возвращая мир на место, уходит за чайником, разливает по кружкам кипяток. — Поговори с кем-нибудь из класса для начала, — наконец, говорит Минако, вылавливая из вазочки печенье. — Только не с Разумовской — староста она хорошая, но вокруг ничего не замечает. Кто у них во время уроков больше всего болтает? Вот к ней и обращайся. — И она сразу доложит Плисецкому, — угрюмо кивает Юри. — Отлично. — Плисецкий не общается ни с кем в классе и слушает сплетни только от Изабеллы Янг, типа проверенный источник, — Минако на этих словах улыбается так лукаво, что сомнений в ее мнении насчет достоверности распространяемой информации не остается. — Тем более, сейчас у него жаркая пора, он вообще в школе будет раз в сто лет появляться, учти это, если захочешь провести воспитательную беседу. Хотя я бы на твоем месте придумала другой способ воздействия. — Ага, — Юри автоматически кивает и смотрит в окно — в который раз дождит, а он опять забыл зонтик, придется снова мокнуть, неудивительно, что у него насморк вторую неделю. Ладно, это все мелочи. Все мелочи, а у них собрание в кабинете директора через пять минут, у него есть время выработать стратегию, как сесть поближе к Виктору, но при этом не закончить ранним инфарктом. — …Ну, и он единственный вообще, кто Вас так называет, — Настя Кузнецова действительно болтает только так, ей бы в ведущие потом, чтобы не пропадал такой талант. — Ну, какие-то мелкие придурки… ой, простите. В общем, какие-то мальчишки из пятого класса пытались за ним повторять, но он прикрикнул на них, и вот теперь… — Почему кацудон? — задает последний вопрос Юри и надеется, что он не слишком многого хочет — о таком обычно не рассуждают, уж точно не вслух, прозвище просто прилепляется — и все. — Леруа сказал, что Юра говорил, что это из-за созвучия, — на уровне интуиции Юри понимает, что подобным словесным конструкциям веры быть не должно вообще, но вариантов у него нет. Придется идти ва-банк с тем, что имеется. — Спасибо, Настя, для меня это важно. Извини, что задержал. Девочка вываливает на него еще один совестливый поток о том, что не стоит благодарности, а Кацуки уже хочет тишины. Некоторые люди его просто душат. Ситуация дурацкая, и это скорее уязвленная гордость, а не педагогическая принципиальность, но отступать некуда — от него теперь будут ждать действий. И просто выговор здесь не поможет, права Минако. И что ему тогда делать?.. Что бы сделал Виктор?.. «Виктор пожал бы плечами и пошел дальше», — думает Юри и вздыхает. Отличная стратегия, но ему нужно что-то другое. К следующему уроку у 9 Б класса план готов и реализован; на счастье Юри, его главный анти-фанат, несмотря на тренировки и сдачу экстерном других предметов, растекся по последней парте и показательно зевает. Кацуки может его понять — для неоконченного курса музыкальной школы по фортепиано уроки музыки в обычной школе — скука смертная, но, во-первых, он при всем желании не имеет права поставить Плисецкому переаттестацию, а, во-вторых, сегодня он слишком на адреналине, чтобы раздражаться из-за таких мелочей. — Юрий, задержитесь, будьте добры, — сдержанно велит он после звонка, благо, голос у него достаточно поставленный, чтобы перебить нарастающий шум; Юра ожидаемо кривится, что-то шипит поддевающим его одноклассникам и вновь плюхается на стул, демонстративно укладывая ноги на парту. — Сядьте в приличную позу, Юрий. — Перемена, — цедит Плисецкий так, будто сейчас сплюнет прямо на пол кабинета, а потом стулом проломит Кацуки череп. Волшебно. — Имею право делать все, что считаю нужным. — В уставе школы поведение на переменах тоже оговорено, и оно должно быть приемлемым, — жизнь научила Юри, что одна из эффективных тактик борьбы с хамством — непроходимое занудство, которое в Японии вообще — нормальное и адекватное поведение; Юри правда не знает, что в этом находил милого Пичит и как он вообще к нему прилип, зашоренному вусмерть — отстрелялся бы со своей презентацией на историю искусств, к которой Юри почти вынудили писать музыку, и пошел бы дальше к одногруппникам, на его факультете журналистики всегда хватало массовиков-затейников. Но Пичит остался, и в случаях неблагоприятного исхода пьяных посиделок в компаниях, на которые Кацуки ходил очень неохотно, выставлял его перед собою как щит и записывал на диктофон монотонные и спокойные извинения и пояснения Юри — чтобы потом тоже так научиться, пытался оправдаться он, и бессовестно при этом врал, конечно. — Вот же ж ушлепок, — кажется, Плисецкий уже даже не пытается скрыть агрессию, но ноги все же опускает, и Юри мысленно засчитывает себе балл за педагогическое мастерство. Ему это надо, потому что все остальное будет чистой импровизацией на грани фола. Кабинет наконец пустеет, и они остаются вдвоем в гулкой тишине, пусть капли с черепицы и падают грузно на подоконник, разбавляя ее. Плисецкий все еще сидит в конце класса и шевелиться, похоже, не собирается. Кацуки невольно слегка пожимает плечами — детские игры, он не настолько гордый, это вообще не будет ничего значить, когда все закончится, — и идет к нему. — На секунду, если позволите, — говорит он и берет в руки тетрадь Юры, когда тот вроде как согласно фыркает. — Странно. — Ну чо там? — устало спрашивает Плисецкий, таким же тоном, как когда ему пытаются впарить очередной подарок, будто ему и так не жирно; на душу зазвездившейся гоповской беды школы приходится собственный местный фан-клуб, и Юри наблюдал зрелище вручения подарков после городского фигурнокатательного соревнования имени кого-то-там — мерзость дикая, он сам не образец лояльности, и все еще порой становилось стыдно за то, как он оттолкнул одну девушку из университета, но Юра, не глядя, переплюнул бы в мерзотном поведении мудаков и похлеще. — Я думал, с последней парты было плохо видно и мое имя записано в вашей тетради неверно, Юрий, но, похоже, проблема не в этом, — холодная вежливость и живое участие, давай, как тебя учили с девяти лет. Юра смотрит на него странно, будто жалеет — по-своему, конечно — невольно прилагая к взгляду предложение укокошить, чтоб не мучился, болезный. — Возможно, мне стоит поговорить с вашим преподавателем японского, кажется, произношение некоторых кандзи в вашей программе обучения требует повторения. И прежде, чем Плисецкий извергнет хоть звук из уже возмущенно распахнутого рта, добавляет: — Слышал, вы ошибочно произносите мою фамилию как «Кацудон». Увы, японский язык может даваться не всегда легко, тем более, вы изучаете его меньше по времени, чем остальной класс, потому я решил принять посильное участие в решении этой небольшой проблемы. Побудьте здесь минуту, и будьте добры, никуда не уходите, — заканчивает Юри и выходит из кабинета, стрелой несясь к Минако. У него правда есть только минута, а то с Юры станется выполнить все буквально, а потом делать вид, что следовал инструкциям. В кабинет он возвращается настороженно, но в холле не слышно никаких шагов, и либо Плисецкий умотал уже сразу, либо все же ждет Юри, что почти невероятно. Но белобрысая макушка знакомо маячит все с того же места за последней партой — и Кацуки тихо выдыхает. Боги, вы милосердны сегодня. — Прошу, — он ставит на стол миску и кладет рядом палочки, не предупреждая о своем возвращении, поэтому имеет удовольствие увидеть, как Юра вздрагивает, сонно моргает и хрипит: — Эт чо? — Это кацудон, Юрий, — спокойно и вежливо — как иначе — поясняет Юри. — Одно из блюд японской кухни. Я приготовил его специально для вас, потому, будьте добры, съешьте до конца. — У меня спортивная диета, — ухмыляется Плисецкий так, будто поставил шах и мат. Гаденыш. Не надейся даже. — Да, и я побеседовал с работником медкабинета, который отслеживает ваш рацион, калорийность питания была снижена на три дня, включая сегодняшний, с учетом данного блюда, — холодная вежливость и живое участие, Юри, ты великолепен, Ямамото-сенсей тобой бы гордилась. — Господин Морозов отнесся с пониманием к этому жесту педагогической помощи, так что было бы крайне безрассудно сейчас не прикоснуться к еде. Приятного аппетита, Юрий, — добавляет Кацуки и отходит к своему учительскому месту. Плисецкий яростно сверлит его взглядом и, кажется, иногда скрипит зубами — или стулом, даром, что мебель хорошая и относительно новая, школьники что угодно угробят за милую душу. После, когда Юри уже начинает немного беспокоиться о том, что остынет же, балда, ешь уже давай, чего ломаешься тут? Юра все-таки протягивает руку к палочкам и начинает есть. Получается у него откровенно не очень, и это бесит Плисецкого еще больше — Виктор хоть и старается каждые выходные выводить Юру в японский ресторан на практику, тот читерствует и старается незаметно орудовать вилкой, пока сиятельный родственник пытается потыкать прутиком полуатрофировавшиеся дружеские и семейные связи и висит на телефоне. Плисецкий кривится, когда упомянутый родственник возникает собственной персоной на пороге класса и удивленно оглядывает развернувшуюся панораму. — Юри, все в порядке? — Юра хочет на это фыркнуть, но боится подавиться, потому молчит и агрессивно набивает рот едой; нашел, блин, кого спрашивать, еще и на японском, ты погляди. — Все хорошо, Виктор, просто небольшой дополнительный урок для Юрия, не более, — Кацуки, помните о Ямамото-сенсей, держите себя в руках; каким дьяволом это сделать, если даже мел в этих руках дрожит и на русской подписи к кандзи хвостик «у» соскальзывает по доске с противным скрипом. — Точно? — дыши, Юри, дыши, не запахом одеколона Виктора, дурак, а воздухом, отвернись ты или что, не стой уже столбом, ответь, посмотри на Виктора, постарайся не умереть, постарайся не наброситься на него, дыши, дыши, дыши, надо устоять на ногах, он близко, держись, Кацуки, и дыши. — Все хорошо, — фраза попала на вдох-выдох, получилась смешанной кашей, ужас какой, но Юри смог посмотреть на стоящего совсем близко Никифорова, улыбнуться и не слишком торопливо повернуться назад к доске. Не дрожи, Юри, ради всех богов, хотя бы ради двух, помни: Один примет тебя, как героя, если ты умрешь прямо сейчас. Рядом очень своевременно возникает тяжело дышащий Плисецкий, и Юри становится чуть полегче. — Надеюсь, вам понравилось, — вежливость и самоконтроль, Кацуки, осталось немного. — Посмотрите, будьте добры, на доску, и постарайтесь навсегда запомнить разницу между названием этого блюда и моей фамилией. Надеюсь, впредь ошибок не возникнет. Хорошего вечера. Юра выскакивает из кабинета первым, от души хлопнув дверью; Юри собирает посуду и, сунув подмышку журнал, кивает в знак прощания, прежде чем выйти следом — он не уверен, что язык будет сейчас его слушаться, потому не прощается вслух. Он не уверен, что в принципе поступил правильно и Виктор не устроит ему взбучку за самоуправство. То, что он выиграл, он узнает только через два дня, когда по холлу этажа разносится рычащее: — Ты в каком месте забыл свои глаза, что не можешь правильно прочесть его фамилию? Ка-цу-ки, дебил! Кацудон — это жратва! Это куда лучше скомканных извинений после. — Ты не извинился перед Юри? Виктору его трепальник иногда хочется белыми нитками сшить, шелковыми, как бабушка рассказывала — для верности, для крепости. — Он сказал, что все норм, — бурчит в ладонь Плисецкий, лениво растекшийся по заднему сидению — он сегодня утрахался на тренировке, у него вот-вот начнутся этапы Гран-при, Гоша гоняет его, как проклятого, а этот несносный родственничек спрашивает, как он сходил на жалких два урока. — Пожелал удачи. Юра вспоминает, что не ел ничего с шести утра, желудок тут же согласно урчит, заставляя поморщиться. Предатель. А Юри мудак, мог бы понять, что Плисецкий не всегда жрет по режиму, и кастрация его порций на три дня ради одной миски еды — это форменное блядство. Слава богу, завтра ему будет снова положена курица на обед; отварная дрянь, но зато переваривается дольше, чем сельдерей. А кацудон был, кажется, со свининой, по крайней мере, Юра потом чувствовал себя сытым еще часов восемь - потрясающее, незнакомое чувство. — Он сказал, что сам его приготовил, — почему-то Плисецкий говорит это вслух и тут же вздыхает — кажется, он растерял мозги на катке. — Кого? Кацудон? Сам Юри? — блин, ну вот как так? У них же ведь имена похожи, на японский лад — так вообще одна хрень, но почему юркино имя в исполнении Виктора звучит отмашкой на залп из орудий, а имя этой японской лилии — не проболтаться бы кому, что он гуглил значение имени Кацуки — нежно и тягуче, словно Никифоров конфету на языке перекатывает. Или не конфету, а что похуже, Плисецкому по закону о таком еще даже думать не положено, ага. — И как тебе его стряпня? — Вкусно, — признает Юра, поколебавшись; было правда ничего так, даже несмотря на то, что явно разогретое, а Плисецкий глотал, как топку паровоза набивал, почти не жуя, потому и икал потом полночи, сам дурак. — Если это не жена его, конечно, то готовит он охуенно для парня. Хорошо, что ваши грымзы не в курсе, они б его уже с зубами оторвали, никакая б печать в паспорте не остановила. Виктор сперва хмыкает, потом уже смеется, не сдерживаясь, и Юра, заразившись весельем, тоже улыбается в обивку сидения. Странный этот Кацуки, что ни говори. Юра зевает — усталость от интенсивных нагрузок и недокорма-недосыпа берет свое — и перед сном почему-то думает, что своей странностью Юри бы, наверное, вполне вписался в их небольшую ебнутую семейку. Даже немного жаль, что он женат и дебил. ___________________________________________________________ * КиТ - СПбГИКиТ - Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения **ВГИК - Всероссийский государственный институт кинематографии имени С. А. Герасимова Гнесинка - Российская академия музыки имени Гнесиных