Вечная молодость.

— Устал, — верно трактует короткий взгляд Отабек; Юра бы сказал хлеще, но смысл уловлен, и ему почему-то по-идиотски приятно. Если он однажды потеряет голос — проведет эти дни с Алтыном, тот и без слов поймет. Не то, чтобы все было настолько плохо, но Юра хотел бы отоспаться и успокоиться. Отоспаться, а не вскакивать в три ночи от негромкого стука дверцы шкафчика на кухне, невовремя пришедшегося на поверхностную фазу сна. И успокоиться, а не выскальзывать из постели, чтобы пошпионить за Виктором. И черт знает, что он надеется увидеть, черт знает, может, он волнуется, что Никифоров там опять с аптечкой и болью наедине, хотя вряд ли смог бы помочь хоть чем-то; но в сегодняшнюю ночь все иначе, и Виктор сидит за кухонным столом с ноутбуком и кружкой чая, по кухне тянет слабо бергамотом, от ноутбука тянется белый провод наушников, Виктор отключен от реальности и втыкает в экран. Юра очень боится спалиться, поэтому тихо и неспешно линяет назад в свою комнату, не совсем понимая, что именно не дает ему покоя. Он откидывается на подушку, перевернув ее прохладной стороной, закрывает глаза; пытается воспроизвести в голове недавно увиденную картинку, но что-то не сходится. А потом его словно по голове ударяет, и он начинает кашлять, поперхнувшись воздухом. Фу, блядь, только не это, мозг, пожалуйста! Но мозг неумолим, и Юра теперь точно знает, что не так с Виктором — тот выглядит слишком взбудораженным, будто… Юра зажмуривается и засовывает голову под подушку. Ну ебаный в рот, Никифоров, если ты там порнуху смотришь, почему ты не делаешь этого у себя?! А если бы Плисецкому приспичило воды попить?! Юра представляет, в принципе, как можно рассматривать машины, а потом в несколько кликов дойти до какой-нибудь красотки на капоте, от которой встанет внезапно, но неумолимо, но он-то подросток — и то шифруется лучше, а этот… Хотя, хер его знает, в самом деле, может, он как раз машины и разглядывает, или еще какой другой фетишист: за эти полгода Юра ни разу не видел Виктора с кем-то из девушек не по работе, в школе он точно ни с кем не мутит — сплетни бы пошли раньше, чем они кончили — и Юра может с сомнением думать про часы, которые у него самого забиты тренировками, но Виктор те же самые часы проводит в тренажерке и бассейне, а, значит, Никифоров либо святой и зов плоти ему чужд, либо импотент, и Юра даже как-то с ужасом думает, не результат ли это его спортивного прошлого. Именно этими мыслями с утра он делится с Отабеком, пытаясь завуалированно выспросить мнение друга о том, не опасен ли холод для мужчин; по идее, Алтын в классе математики, а с такими вопросами Юре к Изабелле или Джей-Джею из биологического, но Плисецкий первее сам отрежет себе все, чем пойдет обсуждать члены с Леруа или его пассией. — У взрослых с этим, вроде, проще, самоконтроль, гормоны не так бушуют, — меж тем невозмутимо рассуждает Отабек, и Юра думает, что тому надо было идти в медицину, прямо даже представляет его строгим и спокойным реаниматологом, и внутри сладко тянет. «Приехали», — панически думает Плисецкий, прикидывая, как сбежать в туалет и что делать, чтобы его не спалили со стояком. Сексуальная жизнь Виктора отходит на второй, десятый план — иди к черту, дядя, у меня только что встал на друга, и с кем мне вот это счастье обсудить, скажи? Явно не с Алтыном ведь, он и так смотрит слишком понимающе и проницательно всегда, заметил ли он состояние Юры или еще нет? Вообще, это просто вопрос времени. — Я забыл, что обещал зайти к Лилии, — хрипло выдавливает Плисецкий, одергивая рубашку. Господи, хоть бы она прикрыла ширинку! — Я позвоню на обеде. Юра успевает намочить кончики волос и рукава, умываясь ледяной водой, когда звенит звонок. Уже в классе литературы он достает смартфон и видит входящее сообщение. От Отабека. «Если я тебя знаю, ты спрашивал из-за Виктора. Думаю, в его случае все упирается в вопрос доверия». Юра хмурится и быстро отбивает красноречивое «???» Ответ он читает уже после самостоятельной: «Он — бывшая звезда спорта, да и как директор сейчас он достаточно известен по сравнению с остальными. Плюс, он сам по себе достаточно привлекательный — я объективен сейчас, не начинай выдумывать себе ничего. Но у него есть друзья?». — Он общается с Гошей и есть еще один, я не помню, швейцарец, — без предисловий отвечает Юра, когда они сталкиваются в столовой. Отабек кивает. — Вот, пожалуйста. Юра, кажется, начинает догонять. — Я за эти месяцы гостей ни разу не видел, кстати, — делится он, стараясь, чтобы Отабек услышал его в этом шуме, но при этом чтобы их не слышали остальные. — Он даже посылки на рабочий адрес оформляет. С Гошей они так, не друзья явно, просто знакомы давно, а тот швейцарец… да будь хоть брат-близнец, он же в ебенях. Виктор такой весь социоблядь и душка, а сам закрытый, как мразь, я правильно развиваю твою мысль? Алтын улыбается чуть ехидно, и Юра чувствует — все верно. — Я только не понимаю, — снова поднимает тему Плисецкий, жуя огурец, — при чем тут потрахаться? Был бы он женщиной еще — я б понял: страх залететь, что будут шлюхой называть, прочая идиотская хуйня, которая нафиг не нужна, но Виктор… — А вот это, наверное, единственное, в чем я позволю согласиться с твоими периодическими причитаниями о том, что Никифоров — взрослый, — Юра не видит улыбку за кружкой с чаем, но знает — она снова там; не взрослым, а стариком, но ладно, так и быть. — Он сентиментален, думаю. И ему необходимо доверие, чтобы позволить себе расслабиться. — Ужас какой, — ворчит Плисецкий, а на сердце становится отчего-то так тоскливо-тоскливо, хоть беги и в канале топись. — Вот и становись после этого взрослым. По пути домой он смотрит на Виктора новым взглядом, и увиденное ему совсем не нравится — успешный, красивый мужик (Юра тут тоже объективен), живет с собакой и племянником в большой и пустой квартире, тридцать три года, ни семьи, нихера, и это ветру с залива заебись быть таким холодным и свободным, а как Виктора с аптечкой на ночной кухне вспомнишь — так все, пиздец. Над Хатико ты, Юрочка, не ревел, так поплачь о душе своего единственного любимого родственника. — Я ночью купил музыку, — меж тем негромко говорит Никифоров, и Юру немного клинит. — Хочешь послушать? — В смысле — купил? — тупо интересуется он и смотрит, как Виктор выуживает из портфеля флешку. Что он вообще имеет в виду? Музыку как понятие? Или какой-то альбом? — Это современный композитор, звучит потрясающе, я не смог просто пойти и лечь спать, — может, потому они сегодня едут через Невский — чтобы пробки и Юра не смог сбежать от нотных инсинуаций незнакомого музыканта? А потом Юра не думает ни о чем. Музыка наполняет весь автомобиль, и хочется то ли нестись по загородной трассе, то ли… «Какого хера не хотя бы месяц назад? Я бы выцыганил ее на произвольную!» Она сильная, и Плисецкий часто дышит, хватается за ручку дверцы. Он бы хотел катать под такую музыку, он бы распахнулся в ней, она золотоносная. — Ну как? — Юра не сразу понимает, что все закончилось, и уже звучит что-то нежное и тоскливое, плач по несбывшейся любви. Вздыхает, широко кивает головой: — Потрясно. Я бы катал под нее. — Не сомневаюсь, — есть что-то в голосе Виктора, что Юре хочется увидеть его взгляд в зеркале заднего видения, но тот словно чувствует и намеренно глядит по сторонам. На душе полный раздрай, и он разочарованно прижимается виском к прохладному стеклу. И сам не замечает, как отключается; его тормошит за плечо Виктор, но это уже не Невский, они на парковке возле «Юбилейного», и сейчас ему придется идти и откатывать программы под скучную и пресную музыку. Отлично. Виктор идет с ним по лабиринтам переходов, и Юра не спрашивает — тот порой заглядывает на огонек лениво потрепаться с Гошей — простите, Георгием — и посмотреть на успехи племянника. Плисецкий иногда думает, скучает ли Виктор по льду, но, кажется, не настолько, чтобы это было сильно заметно во взгляде. — Какие люди, — басисто окликают их со спины, и Виктор поворачивается с неизменно ироничной улыбкой — это специально для Поповича, Юра выучил уже. — Все те же, Гош, все те же, — нараспев выдает Виктор, протягивая ладонь для пожатия. — Цветы жизни еще не заездили тебя своими крохотными коньками? — Какими крохотными, Никифоров?! Ты Анищенко видел?! У него нога уже больше твоей, а ему еще пятнадцати нет! Юра просто хочет смыться в раздевалку, когда Виктор спокойно и не к месту вставляет: — А мы тут, Гош, решили Юрке произвольную поменять. Ебать. Никифоров, эксцентричность и умение удивлять все еще на высоте, поздравляем. А теперь готовьте уши, будет много ора. — Да вы все тронутые в семье, да?! — Попович начинает тихо, но это просто буря набирает мощность. — Плисецкий уже всю душу из меня вынул, а теперь еще и ты подключился?! Никифоров, первый этап Гран-При через две недели, что он откатает, ты думаешь дурной башкой своей?! Хочешь, чтобы он тоже от перегрузок на сальхове запутался в ногах и позвонки себе расплющил, как ты?! Ему пятнадцать, блядь, ты на упрямстве и профессионализме еще вытянул чисто из принципа, а он просто обломится же, ты подумай об этом! — Георгий, — спокойно и серьезно говорит Виктор, напоминая Юре разом и рассудительного Отабека, и зубодробильно-вежливого Кацуки, — дай нам попробовать. Мы просто перештопаем программу и изменим музыку. Я прослежу, чтобы экстремально новых элементов не было. Я беру на себя ответственность. Идет? — Вы придурки, оба, — зло выдыхает Гоша и уходит. На катке в тот вечер он больше не показывается. Юра фыркает и идет переодеваться. Он и сам немного — много — в ахуе, но отказываться и не подумает. — Славненько, — кряхтит Никифоров, согнувшись в три погибели и ковыряясь в проводах музыкального центра. — Господи, что ж все не как у людей-то?! В Греции и то аппаратура была лучше, хотя самая бедная европейская страна. — Дай я, — Плисецкий опускается на колени рядом и оттирает Виктора в сторону костлявым бедром. — Тебе коньки надо или что? — Забыл в багажнике, — Виктор хлопает себя ладонью по лбу и хватает пальто. — Через минуту вернусь. - Ага, - равнодушно откликается Юра; забыл он, конечно, просто не хотел палиться; и мысленно дает Виктору полчаса — до парковки и обратно, переодеться еще, худо-бедно размяться… Виктор возвращается уже через двадцать минут, и Юра немного волнуется — если этот идиот недогрел мышцы и ебнется тут — Плисецкий поседеет раньше, чем кого-то найдет в помощь. — Прыгать я не буду, — сразу предупреждает Никифоров и пару раз на пробу поднимает ногу в вертикальном шпагате; Юра хереет — у восемнадцатилетних растяжка дохнет уже через месяц, если они с переломами или растяжениями не ходят на тренировки, а тут — десять лет без коньков и выступлений будто и не пролетали мимо. Что он делает там у себя в тренажерке? — Сам занимайся этим счастьем, что умеешь — то и прыгай, жилы не рви, четверные — еще не залог успеха. Я примерно накидал программу на основе того, что ты отрабатывал раньше, центр уже готов? Плисецкий кивает в сторону чуть хрипящего центра, флешка уже тоже на месте. — Отлично, — Виктор снимает блокираторы и делает первый шаг на лед, застывает на секунду. Неловко топчется у бортика, присаживается, трогая лед руками. Юра понимающе молчит — привыкает, ему бы тоже было страшно. Потом Никифоров быстро делает два круга и дает отмашку, включай, мол. А потом Виктор скользит по льду — без прыжков, как и обещал, только называя их в нужные моменты — но выглядит это настолько… Юра рад, что ему не приходилось сражаться с Никифоровым за медали. Юра рад, что тот ставит для него программу. Первую минуту. А потом понимает, что это — не его программа, и музыка — не его. И понятно, почему мелодия — сильная, и понятно, почему — золотоносная. Она, словно костюм для выступлений, подогнана под Виктора так, что в глазах режет, и настолько наполнена любовью к нему, что хочется оставить их наедине. Плисецкий здесь лишний. — Сможешь повторить? — сипит Виктор, размазываясь по бортику и тяжело дыша. Нет, хочет сказать Юра. Нет, такое я не повторю никогда, это не мое, что ты делаешь-то? И говорит: — Сейчас, только поставлю телефон на запись. Он должен сам откатать эту программу, чтобы увидеть — ему не померещилось и он не стал раньше времени сентиментальным и старым, как Никифоров. Видео красноречиво дает ему понять, что он — лох и не лечится. И что с произвольной он пролетел. Говно. — Я домой, — уведомляет он, разворачиваясь и уходя в раздевалку. Потому что если он в таком состоянии выйдет еще раз на лед — сбудутся все кровавые предсказания Гоши. — В кабинет, быстро, — Виктор ловит его в коридоре школы, глаза горят, на губах — проказливая ухмылка; выглядит он при этом лет на пять младше, Юра почти умиляется. И идет следом — все равно он собирался прогулять географию. Ноутбук на директорском столе мирно мигает лампочками, Никифоров без свистоплясок придвигает ближе стул и дергает на него Юру. На экране — вкладка с музыкальным сайтом, Плисецкий знает только, что он какой-то хипстерский, это не его тема, пусть идут лесом, но Виктор уже тыкает в верхнюю композицию. И Юра пропадает. Это точно тот же композитор, что и у мелодии, которая два дня назад разрушила его мечту о крутой произвольной — _собственной_ произвольной, а не созданной для его блистательного родственника; стиль неуловимо, но явно похож, но этот резче, рваный, но не как джинсы гвоздем на лавочке зацепил, а как знамя над полем боя, это буря и водоворот; это точно не Никифоров. — Вот только выложена запись, и получасу не прошло. Я сразу о тебе подумал, — счастливо мурлычет Виктор, глядя на экран влюбленными глазами. — Вот это талант: такая разная музыка — и вся прекрасна! — Покажи мне, кто это? — голос опять хрипит, чертова ломка, длится уже восьмой месяц, постоянно напоминает, что он в любой момент еще и расти может начать, и тогда — пизда всем планам, никаких финалов Гран-При, на лестнице б не навернуться, не рассчитав шаги. Виктор услужливо поворачивает к нему экран. — Фрейя, — имя звучит мягко, как вельвет. — Ему около тридцати, и это, в принципе, все, что о нем известно. — Я скандинавов знаю постольку-поскольку, — фырчит Юра, — но это ж вроде богиня? — Ага, — Виктор прется, как кот под валерьянкой, смешно и страшно. — Любви и всякого такого. Иногда еще говорят, что это — одно из имен жены Одина. — Тогда почему «он»? — Юра щурится и тыкает мышкой в аватар — фотографию куска тела, вырванную из контекста: распахнутый ворот черной рубашки, расслабленный узел алого галстука, тонкая шея и сомкнутые губы; ничего больше, даже про сиськи не подогадываешься, хотя губы похожи на девчачьи. — В комментах к странице прочел, он сам написал, что парень, — Виктор разглядывает фотографию вместе с ним. — Красиво. — Пидор какой-нибудь, небось, — ворчит Юра и поднимается с места. — Ну, что делаем теперь? — На каток? — предлагает Никифоров, подрываясь следом. — Ты же не ходил на тренировки, насколько я знаю? — Не хотелось видеть Гошу, — признается Плисецкий и выуживает из кармана дынную жвачку. — Он уже, кажется, смирился с тем, что произвольная пошла по пизде, и говорить ему, что я лоханулся, очень не хотелось. — Ничего, наверстаем, еще почти две недели, — уверенно кивает Виктор, закрывая за собой дверь и следуя по коридорам за Юрой. — Только мне надо успеть до шести освободиться. Если мы набросаем, ты же справишься с отработкой сам? — Справлюсь, — кивает Плисецкий, украдкой поглядывая на часы в телефоне. Два тридцать. Полчаса на дорогу, разминка, разогрев на льду… Да, успеют. В голове уже крутится примерная схема и очень хочется сесть уже в машину, напялив наушники. — Ты только Гошаню потом позови, а то мало ли, ебнусь головушкой в бортик без никого вокруг — и все, был пацан — и нет пацана. А ты куда сам? — Ужин, — кратко бросает Виктор, а Юра прямо притормаживает: — Романтический, что ли? — Извинительный, — усмехается Никифоров, обходя его. — Секса не будет, если тебя это так волнует, можешь спать спокойно. — Вот, блядь, я еще не беспокоился, в кого и как ты член суешь! — Юра вспыхивает моментально, заезжает Виктору в лопатку кулаком — не больно, тем более, через ткань пальто. — Не зарывайся, — смеется Никифоров, но Юра знает, что может не бояться: Лилия еще могла заниматься его лексиконом и поведением, но Виктору было плевать, даже на фамильярное обращение, хотя он был в два с лишним раза старше. И Юре это очень нравится — казалось, что у него не дядя — не пойми что за родственные отношения тут должны быть вообще — а старший брат. Это классно. Музыкальный центр в «Юбилейном» снова настраивает Плисецкий, пока Виктор задумчиво кружит по льду. — Давай уже, — командует Юра, когда музыка готова, но только сам не понимает, что именно Виктор может ему дать; кроме, разве что, наглядного свидетельства того, что, если повезет, на сей раз музыка не окажется двуличной и не сядет опять, как влитая, на Никифорова. Но уже через полминуты выдыхает — не сядет; не его это, не его – ему не хватает легкости и нетерпеливости, слишком уж Виктор цельный и изящный, музыка просит кого-то на изломе и оголенных нервах. — Кыш, — командует Юра, вырубая мелодию посередине и уверенно ступая на лед. – Смотри теперь ты. — Деловой, — отфыркивается горячим воздухом Никифоров, но послушно уходит, пристраивает телефон на запись — Юра совсем об этом забыл. — Скажи, когда начать. — Сам выбери момент, — парирует Плисецкий и застывает посреди катка — взведенная пружина. И он срывается с первыми же аккордами — мечется по льду, как по лаве, четверной тулуп-тройной тулуп-тройной риттбергер, вращение, снова каскад, мир мажется белесым пятном с темными пятнышками теней, музыка пульсирует вместо крови, ведет за собой. Он застывает с раскинутыми руками, прохладный воздух целует мокрый лоб и горящие щеки. Виктор аплодирует по ту сторону бортика; глаза у него бешеные и влажные. — Я тебе не нужен, — говорит он, когда Юра тормозит рядом и хватается бестолково то за полотенце, то за воду. — Тебе никто не нужен, вообще-то, ты с этой музыкой справишься сам. Я попрошу Гошу не мешать и просто последить за техникой и безопасностью, да? Юра кивает и шумно выдыхает. В его руку вкладывают телефон с записью, и он не замечает, как Виктор уходит, потом оглядывается, но из всех напоминаний – только смс от него с кратким «Я уже выкупил для тебя эту мелодию». Счастье на вкус немного горчит солью.

***

— Подскажи успокоительное и для сердца что-нибудь? — Юри, пару секунд назад ворвавшийся в кабинет Минако, наконец, поднимает перепуганный взгляд. — Что-то серьезное? — осторожно интересуется Окукава и лезет за аптечкой. От обоих напастей есть корвалол, спасибо русской части педколлектива и отдельно фельдшеру Морозову за перечень быстрых и эффективных средств ото всяких стрессовых и не только напастей. Преподавателю без успокоительного порой никуда. — Кроме того, что я умру прямо сегодня — ничего особенного, — обреченно выдыхает Юри и падает на стул. Все ужасно, его разрывает от эмоций. — Пей, — Минако вручает ему пузатую оранжевую кружку и сурово кивает в ответ на неуверенный взгляд. — Пей. — Виктор пригласил меня на ужин, — говорит Юри — и сам себе не верит. Потому что так не может быть. Так не бывает. Не бывает, чтобы к простому учителю, который и так прыгнул выше головы и исполнил мечту — работать под руководством великолепной безответной любви — вдруг эта самая любовь подходит, тепло улыбаясь, и предлагает поужинать. «Хочу извиниться за Юру, он вел себя недостойно». И не реагирует ведь даже на «все в полном порядке» на трех языках, засранец. Не скажешь ведь, что после встряски Плисецким Юри прошибло так, что от фортепиано и синтезатора не оттащить было. «Я эгоцентрик ведь, Юри, — немножко расстроенно шепчет его любовь и вздыхает. — Мне, прежде всего, надо чтобы я сам поверил в то, что все в порядке. Я не верю, увы, словам, а все в порядок могу привести, только полностью проконтролировав процесс, понимаешь?». Юри понимает; что у него сейчас встанет, если Виктор не отодвинется и не перестанет существовать в радиусе километра от Кацуки. Хотя бы на полчаса. Как будто Юри посте такого может не согласиться. — И когда ты собираешься умереть? — веселится Окукава, но Юри не смешно вот совсем; хотя, кажется, не так страшно уже тоже; если это действие лекарства — он купит коробку этих капель, и будет благоухать перечной мятой на всю школу, зато хорошо — можно улыбаться Виктору на собрании и не париться. — Он заедет сегодня в семь, — у него даже не дрожит голос, и мир в принципе кажется куда прекраснее. — Где я могу взять рецепт на этот препарат? — Дарю, — без промедления откликается Минако, и Юри даже неловко в разы меньше, чем могло бы быть. — И они отпускаются без рецепта, на твое счастье, так что вперед. — Надеюсь, тебе здесь нравится, Юри, — улыбается Виктор, восседая напротив, и Кацуки только чудом не становится дурно. — Мы ведь можем перейти на ты, правда? — Я постараюсь, — честно отвечает Юри и утыкается носом в меню. — Юра, надеюсь, больше не доставлял неприятностей? — интересуется Виктор, пока Кацуки страдальчески переводит взгляд на официанта, разливающего по бокалам вино. — Его почти не бывает в школе, как я понял, — а корвалол вообще совместим с алкоголем? И стоит ли Юри вообще пить? Прошлые разы были не очень удачными, и если он облажается перед начальством… — Поверь, чтобы испортить кому-то жизнь, ему много времени не потребуется, — какой восхитительный ребенок, вы только подумайте! Видимо, Кацуки еще повезло, что от него отстали. Он крутит в пальцах салфетку и, наконец, решается: — Виктор, я не уверен, что мне стоит пить. — О. Жаль, — и черт, по лицу Никифорова правда видно, что ему жаль! Ну вот как тут?.. — Это очень хорошее вино, я думал, ты обязательно должен его попробовать, думал, что тебе понравится... Так, ладно. Виктор думал о том, что могло бы понравиться Юри. Он потратил на это свое время, пусть, возможно, это и заняло меньше минуты, но все равно. Он действительно старался, чтобы этот ужин понравился Юри, и, кажется, никто почти незнакомый не старался ради него настолько. И Кацуки слабый, слабый человек, пусть эта слабость и касается только одного конкретного директора школы. — Я просто не уверен в том, как на меня воздействует алкоголь, — поежившись от смущения, признается он. — Я боюсь, что могу начать вести себя неподобающе. — Тогда не волнуйся, — Виктор снова улыбается, и либо он настолько великолепный актер, что в нем не видно ни грамма фальши, либо он искренен — и все очень плохо. У Юри. — Позволь мне позаботиться о тебе. Все правда плохо, потому что после таких слов Кацуки не захочет слышать ни одно признание в любви и умрет в одиночестве, все так же влюбленный в Виктора чертового Никифорова. Он хватается за бокал, чтобы не разреветься позорно и не начать признаваться в любви самому. Виктор отзеркаливает его жест и произносит почти торжественно: — За Юру. Спасибо этому маленькому дьяволу, что мы сегодня здесь. Юри делает несмелый глоток и прикрывает глаза. Это правда вкусно. Вино солнечное, сладкое, южное-южное, от бокала даже будто пахнет виноградом, черной землей и разогретой пылью. Он поднимает на Виктора сияющий взгляд и не успевает ничего сказать, потому что тот понимающе кивает: — Я рад, что тебе нравится. Уносите Юри, он готов. — Юрий, — начинает он невпопад, не зная, за какую тему еще зацепиться, — не дьявол. Он шумный и грубый, но он хороший человек. Это подростковый возраст и гормоны, это нормально и пройдет. — Я в свое время столько не куролесил, — щурится в пространство Виктор, будто вспоминая. — Не паинька был, но и проблем особо не доставлял — не до того было и не было столько сил с тренировками и учебой, а у этого еще музыка, я вообще не понимаю, как он успевает везде влезть. — У всех по-разному ведь, — пожимает плечами Юри, задумчиво колупая непривычной вилкой нежно-розовое мясо форели. — Я вообще был тихим и замкнутым, никаких проблем, никаких воспоминаний и сожалений. Но у нас в школе было достаточно ребят, похожих на Юрия, даже в разы хуже, некоторые меня не очень любили, и, возможно, именно поэтому его поведение меня немного пугает, но все в порядке, я это контролирую, он не узнает. — Надеюсь, эти воспоминания не слишком травмирующие, — хмурится Виктор, пытаясь заглянуть ему в глаза. Юри качает головой. — Все в порядке, правда, — он немного медлит, нервно кусая губы, а потом тихо просит: — Мы могли бы говорить на русском? У меня не очень много возможностей для практики, к сожалению, поэтому после занятий я обычно стараюсь общаться только на нем. — Без проблем, — солнечно соглашается Никифоров, и это выглядит так легко, будто у Виктора вообще понятие проблемы в жизни не присутствует, хотя это не так; Юри влюбленный дебил, но не дурак, он достаточно наблюдал за людьми, чтобы знать, что так просто не бывает. От мысли, что у Виктора тоже есть проблемы, но он их прячет, что Юри настолько ему никто и не заслуживает доверия — от этой мысли просто хочется вздернуться. Но Юри опять тянется к бокалу с вином. — В Японии ведь не произносят тосты, я правильно помню? — озадаченно уточняет Виктор. — У меня ужасная память, должен признаться. — У нас на все случаи жизни — «Кампай!», — кивает Юри и пытается унять сердце; Виктору настолько идет быть неидеальным, что это завораживает, хочется позволить ему таких слабостей еще больше. Виктора столь незамысловатый тост вполне устраивает. — В твоей жизни, помимо школьных хулиганов, было ведь еще что-то, о чем можно вспомнить? — невозмутимо интересуется Никифоров; Юри смеется. — Конечно, — и он рассказывает; про дом, горячие источники, лохматую пальму у ворот и шиши-одоши* на заднем дворе, про пробитую неуклюжим взмахом руки тонкую перегородку, про маленький семейный алтарь и запахи с кухни; про океан и скалистую часть пляжа, на попытках покорить которую разбилось немало детских амбиций и коленок, про тучных чаек и зеленые островки на горизонте; про семейные праздники, летние фестивали, карамельное кружево в виде рыбок кои и красочные фейерверки; про цветки лилий на подоле маминого свадебного кимоно, спрятанного между прозрачными слоями рисовой бумаги, про фотоальбомы и свитки с пожеланиями счастья и удачи; про крепкие руки старшей сестры, которым всегда есть вера, про грубоватые поглаживания по голове от отца, про невыносимое ощущение беззаботности, которое бывает, когда тебе еще нет и десяти, а ты утыкаешься носом в мамины живот и бедра и крепко обнимаешь ее; про сказки перед сном, про телевизор по вечерам, про пикники во время выходных по случаю цветения сакуры, про бабушкины колыбельные. — Юри, — Никифоров выглядит спокойным и просветленным, — просто скажи мне, ты из-за своей выращенной в этом раю наивности пошел в преподаватели или ты просто любишь пожестче? Юри смотрит на него с незамутненным удивлением, и Виктору на секунду становится неловко; у него дурацкий юмор, так ведь? А в следующую секунду Кацуки начинает хохотать так заливисто и заразительно, что на них оглядываются из-за соседних столиков, но это такая ерунда, тем более, что Виктор тоже начинает смеяться. — На самом деле, — выдыхает, наконец, Юри и смаргивает слезы, протягивая руку за бокалом, — все из-за тебя. Упс. Кацуки Юри, Вы пьяны, идите домой. — Подробности, — тут же требует Виктор и, наплевав на этикет, отодвигает в сторону тарелку и упирается локтями в стол, наклоняясь ближе. Отступать особо некуда, так? — Минако постоянно на педагогических форумах сидела, и показала мне новостные сводки, когда школа еще только открылась, — пытаясь не сказать лишнего, тянет Юри. — И видео для школьного архива. И там был ты. И я… я был впечатлен, — он поднимает руку, останавливая открывшего рот Виктора, давая понять, что еще не закончил. — Ты до ужаса харизматичный, я такого не видел никогда, меня это поразило, а потом я читал и смотрел интервью, нашел твой инстаграм — и понял, что ты, к тому же, замечательный профессионал и у тебя доброе сердце. — Это-то ты где увидел? — на секунду маска всегда идеального Никифорова дает крупную трещину, и Юри больно, когда он видит кривящиеся в недоверии губы. —Ты очень привязан к Юрию, нежно любишь своего пса и у тебя лаванда на подоконнике, я знаю, как о ней сложно заботиться, Мари как-то пыталась вырастить, чтобы добавлять в выпечку, — Юри чувствует себя идиотом, но он искренен, так? Это далеко не последние и не первые причины, просто то, что смог назвать сходу. — Ох, — дыхание у Виктора дрожит, и господи, глупый ты Кацуки Юри, что ж ты натворил-то? — И ради этого стоило лететь в незнакомую страну? — Да, — кивает Юри, потому что он и так уже наговорил много лишнего, осталось только прямо здесь и сейчас опуститься перед Виктором на колено и сделать ему предложение, выйдет отличное завершение вечера. — Да. Виктор сидит, скрестив свои восхитительно длинные ноги, закрыв ладонью рот и отведя взгляд. Ты молодец, Юри, хорошо, что не переехал в квартиру поближе к школе, какая разница, откуда бронировать билеты назад в Японию?.. — Я задолжал тебе откровение в ответ, — глухим голосом вдруг говорит Виктор, и Кацуки, только собиравшийся встать, поклониться, заплатить по счету и уйти, неверяще поднимает глаза. — Я отвечу на любой твой вопрос так же честно, обещаю. Он наконец смотрит на Юри и выглядит бесконечно уставшим. Почему ты такой? — хочет спросить Юри. — Кому ты продал душу, чтобы стать таким идеальным? Почему ты такой сильный? И почему такой несчастный? Почему тебя дома не ждет никто, кроме гормонально нестабильного племянника и любвеобильного пса? Как мне попасть в их число? Что я могу сделать, чтобы ты стал чуть счастливее? — Тот же вопрос, — чуть хрипло говорит он и вздыхает. — Почему педагогика, Виктор? Никифоров молчит, но через пару секунд выражение его лица едва заметно смягчается. — Моя прабабушка, Анна Дмитриевна, была преподавателем русского языка, литературы и словесности — как Лилия, да, — он коротко смеется, и сердце Юри понемногу тает. — Вообще, она у нее и училась, но я понимаю, по Лилии не всегда скажешь, что она была не то, что школьницей — хотя бы студенткой. В принципе, она мало изменилась: все такая же тонкая, высокая и строгая, правда, сейчас она даже помягче стала, серьезно, даже не смотри на меня так! — Виктор опять улыбается — и это прекрасно. — Бабушка Аня была истинной петербурженкой… — он запинается, натыкаясь на непонимающий взгляд Кацуки. — Ну, просто думай об Анастасии Владиславовне как об образце, ладно? Это с трудом объяснишь, но сразу понимаешь, если есть образец перед глазами. И так злилась, когда дед Петр — Петр Алексеевич, мой, выходит, двоюродный дед по материнской… О, понял, — Виктор, кажется, немного смущается, видя растерянное выражение лица напротив, достает из внутреннего кармана пиджака ручку и быстро чертит что-то на салфетке, передает ее после Юри. — Вот, — ручка скользит по линии, — это мой дед, но у нас кровь общая только через прабабушку, так что... — Я примерно понял, - вау, Кацуки, сколько вы выпили, чтобы начать перебивать начальство? — Отлично, — как ни в чем не бывало радуется то самое начальство и откидывается на спинку стула. — Он уехал в Москву, и это старый дурацкий спор двух столиц, который вряд ли имеет смысл, но бабушка Аня крепко на него злилась — вплоть до рождения внуков. Хотя из всех внуков и правнуков, если верить родственникам, она больше всех выделяла мою маму и меня; не знаю, почему, я был довольно хулиганистым и громким ребенком, к тому же, часто болел, меня потому и отдали в спорт, — Виктор хмыкает. — Шило на мыло променяли. — Тебе… не нравилось? — осторожно спрашивает Юри; про спортивное прошлое Виктора он узнал не сразу, но был поражен до глубины души, спать не мог, все крутил и крутил на повторе видео с соревнований, потом пропадал в студии сутками напролет, записывал музыку — почти вся она легла в основу дипломного проекта, преподавательница по классу фортепьяно рыдала на его выпускном; Юри понял это только позже, Юри стоял в толпе с дипломом и мысленно видел только Виктора на льду. Так не катаются, если всю жизнь заставлять. — Нравилось, почему, — Виктор улыбается чуть грустно, — мне нравилось ощущение скорости, баланса, мне нравилось двигаться под музыку, выигрывать золото, чувствовать энергию толпы. Просто я не знал, что это будет дорогого стоить. — И ты ушел… — несмело начинает Кацуки, замолкая, когда Виктор тянется к бокалу, опустошая его до дна, вздыхает и принимается вертеть в пальцах ручку. — Травмы неизбежны, и тут сложный вопрос, насколько часто они случаются — смотря с чем сравнивать ведь. У меня было не слишком много травм, но последней хватило с лихвой, — он криво усмехается, Юри почти не видит этой ухмылки, но ему хочется нежно огладить пальцами этот измученный изгиб губ, нестерпимо хочется помочь. — На сальхове воткнулся в лед, как дрын, до сих пор не понимаю, почему не отпружинил, согнув колени, этому же учат сразу — в итоге в хлам и колени, и позвоночник — и ведь еще откатал до конца, на адреналине и не такую хуйню сделаешь, — Юри вздрагивает; он впервые слышит, как Виктор матерится, и ему тоже очень больно. — Потом были две операции на коленные суставы и месяц на вытяжке — четыре позвонка сплющило за милую душу, я даже почти не помню этот период, кажется, я постоянно спал. И отплевывался морковным соком. Не помню, кто и зачем мне его давал, но морковь я потом два года видеть не мог. Когда вышел оттуда — оказалось, что бабушка Аня почти стаяла — волновалась за меня, врачи еще постоянно говорили семье, что не факт, что я встану и смогу ходить — кажется, она перенервничала. Потом и полгода не прошло — я еще точно таскался в этом жутком ортопедическом корсете и сидеть мне еще было нельзя — а бабушка уже слегла. Не знаю уж, кто меня дернул, но я обещал уйти в педагогику. Она, кажется, была рада, но там уже ничем было не помочь — к середине марта ее не стало; до сих пор помню, как рабочие с трудом копали могилу, земля промерзшая, и ветер этот с залива ледяной… Не могу себя простить, она же такая сильная была, преподавала до своих восьмидесяти лет, а потом я… — Ты не виноват в том, что случилось, — может быть, Юри и не тот, кто умеет убеждать несчастных мужчин, но попытка стоит того, и он уверен в своих словах. — Некоторые вещи просто происходят. — Причина никогда не одна, я знаю, но я повел себя глупо перед соревнованиями и во время выступления — недосып, нервы, опять поменял элементы программы на ходу… Это… не очень правильно, — видимо, Виктор решает, что требуются пояснения, но Юри качает головой: — У Юко отец был тренером на катке в нашем городе, он нас всех учил; я катаюсь на любительском уровне, но примерно понимаю систему профессионального спорта. — Юко… Красивое имя, — нет, серьезно, Виктор, что Кацуки должен сделать, чтобы ты не улыбался так несчастно? — Оно что-то значит? — Добрый ребенок, — наконец, вспоминает он. — А твое? — кажется, Виктору правда интересно, и если это отвлечет его — бога ради, что угодно! — Мужество для победы, — Юри правда не знает, как с таким сильным именем он вырос таким неприметным влюбленным идиотом. — Победа — это ведь кацу, нет? — Виктор морщится, будто вдруг разом позабыл весь японский. — Это ведь… О, а твоя фамилия? Юри вздыхает — какая разница, если он не соответствует? — но все равно отвечает: — Рожденный для победы. — Потрясающе, — восхищенно тянет Виктор и хихикает — пусть кто-нибудь спасет душу Юри, этот невозможный человек еще и хихикает! — Мы с тобой, выходит, тезки? — и прежде, чем Кацуки отвечает, смеется, глухо и устало. — Прости, Юри, я пьян, как пиздец. — Я вызову такси? — предлагает Юри, борясь с желанием обнять его или хотя бы взять за руку. —Ты не хочешь умыться? — Да, отличная идея, — Виктор тяжеловесно поднимается, задевая бедром столик, бокалы опасно дрожат; Юри на них наплевать, он вскакивает следом, собираясь схватить Виктора, если тот начнет падать; тот останавливает его взглядом: — Все в порядке, дай мне минуту. Вот, адрес… — он склоняется над столом, переворачивает уже исчирканную салфетку и неровными печатными буквами выводит название улицы и номер дома. — Я скоро вернусь, на тебе такси, не предпринимай больше ничего, ладно? Он уходит, только дождавшись неуверенного кивка. Похоже, правда привык все держать под контролем. — Кажется, чуть легче, — говорит он, возвращаясь, и Юри кивает, пытаясь отвести взгляд от капель воды на влажном виске. — Такси уже ждет. — Тогда идем, — командует Виктор, но Юри перехватывает его за руку неожиданно даже для себя: — Счет, — отчаянно шипит он. — Мы же не можем уйти просто так? — А, я расплатился на обратном пути, — спокойно говорит Виктор и, перехватив руку, тянет за собой. — Сколько я тебе должен? — голос у Юри дрожит и он отчаянно пытается не думать о горячей руке в его ладони. — Брось. Эта? — Виктор указывает на машину у крыльца. Юри может только кивнуть. — Я пригласил тебя, поэтому я плачу, все честно, так? — продолжает он уже когда автомобиль плавно вливается в общий поток. — К тому же, я уже давно не чувствовал себя таким расслабленным. От этих слов сердце невольно начинает биться быстрее. — В любой момент, когда тебе это потребуется, — выпаливает Юри — и он имеет в виду каждое из этих слов. — Хм? - Никифоров лениво поворачивает голову, приоткрывает правый глаз; улыбается лукаво. — Тогда завтра? — Что?! Приехали, Кацуки Юри, заказывай партию корвалола. Половину можешь придарить любимому директору, ему тоже не помешает. — Ты занят? — голос Виктора звучит сдавленней и тише, чем до этого. — Нет! В смысле… — Юри, кроме приступов тахикардии и мучительной нежности, у тебя ведь и правда никаких причин отказываться, ты же даже все конспекты для всех классов дописал еще в июне. — Я буду рад, — наконец, признается он, и чувствует слабое прикосновение к ладони. — Ты просто золото, — сообщает ему Виктор, и глаза у него сияют пьяно и счастливо. Охуеть, как любит говорить Юрий Плисецкий. У Юри самого даже слова-то другого подходящего нет. Охуеть. _________________________________________________________________________________________ * Шиши-одоши - буквально «отпугиватель оленей». В широком смысле — японские приспособления для отпугивания птиц и животных-вредителей. Визуализация, чтобы "А, так вот как оно называется!": http://ecx.images-amazon.com/images/I/71oM8RP6rYL._SL1000_.jpg