Вечная молодость.

– Все еще ничего? Юра вздыхает: Отабек – единственный человек сейчас, кому он может простить звонки; и, наверное, даже благодарен за них – внутри все клокочет, как в паровом котле, а Алтын выслушивает и всегда успокаивает одним присутствием; Юра не знает, как он это делает; возможно, Плисецкий просто влюблен в дьявола. – Ничего. Молчит, как падла, я бы уже сорвался за ним в бар, только не знаю, где он. Виктор – редкостный уебок. И не то, чтобы это новость. Но Юра же, блядь, нервничает, почему опять надо поступать так отвратно? Внутри словно болото от этих мыслей разливается – мутная и грязная вода, тряска и волокна мертвой плоти – он не важен, его можно отодвинуть и игнорировать. – Следующая «Спортивная». Через десять минут буду у тебя. Юра выдержит эти десять минут и попробует еще раз дозвониться до Никифорова. – Если тебя удует ветром с Невы, – он останавливается у холодильника и ковыряет ногтем отколотый рог у быка на магните, привезенном Виктором из Барселоны, – я запомню тебя охуенным. Отабек хмыкает. Или это просто шум тоннелей метро.

***

Плисецкий скучает по Юри, но не признается в этом даже под пытками. Виктор ходит как в воду опущенный, и Юра не то, чтобы в бешенстве, но почти на трое суток пропадает на катке или у Отабека в гостях, не появляясь дома – видеть Виктора невыносимо, а он не хочет подливать масла в огонь. Никифоров неебически накосячил, а он устал злиться. На четвертые сутки он вскакивает среди ночи от кошмара и не может уснуть до утра, дышит загнанно в плечо обнимающего его Отабека и стыдится того, каким был идиотом; умывается и отвешивает себе оплеуху – чтобы не зареветь от своей глупости и стыдного бессилия. Открытия метро приходится ждать ещё минут десять, Алтын не слушает его возражений про учебу, отказывается идти досыпать и спокойно стоит рядом, пока Юра приплясывает от ледяного ветра и промозглой влажности, застывшей инеем в воздухе. Отабек в конце концов все-таки ловит его, уворачивающегося, и сжимает в медвежьей хватке – спиной к груди, тепло и крепко, целует в затылок, греет замерзшие без забытых на катке перчаток ладони. Юра правда не знает, чем его заслужил. Работник метро возится с замком медленно и сонно, и это бесит, и Отабек поглаживает большим пальцем выпирающую косточку на его запястье – наверное, чувствует, как напрягся Юра; или просто чувствует. На станции еще темно, полицейский в своей будочке с упоением зевает и даже не глядит в их сторону, и Юра позволяет себе обнять Отабека, пока они спускаются на эскалаторе. В вагонах совсем пусто, прямо город-апокалипсис, Юра играл во что-то такое лет в одиннадцать; он выводит Отабека со стороны набережной Макарова, всматривается в окна квартиры – дом плохо видно, туман гуще киселя, белесый и плотный, – но в их окнах света точно нет, и он, нервничая, кусает губы, хотя зарекался, торопливо шагает мимо мигающего мутным оранжевым светофора – сегодня то, что до дома надо сделать крюк, раздражает сильнее обычного. На первой линии в такую рань никого, редкие прохожие в тумане действительно похожи на зомби. Он жмурится от ветра и крепче сжимает горячую ладонь в кармане отабековой куртки – сквозь белесый морок дороге не видно конца и края, и вот теперь на свете действительно не осталось никого, кроме. Едва пройдя арку, Юра принимается нервно озираться, рыщет взглядом по припаркованным автомобилям, выдыхает: машина Виктора еще на месте. И сам он тоже – смотрит тусклым взглядом на вошедших, замерев на пороге кухни, во всей квартире темно и Виктор – бледный, пепельный – похож на призрака. Прижимает к себе шагнувшего навстречу Юру одной рукой, перебирает волосы, дышит легко-легко, страшно, будто разучиться пытается, но все не может решиться, и от этого так тошно, так стыдно, потому что Виктор – дебил и не лечится, но он не заслуживает оставаться один после всего случившегося – Маккачин же не в счет – а Юра его кинул. Но тот наконец вздыхает, стискивает, как игрушку. Юра терпит и гладит его по спине. Отабек на кухне молча ищет овсяные хлопья. На Невском они встают в традиционную утреннюю пробку, и Юра засыпает на плече Отабека под его тихий разговор с Виктором; Плисецкий не был на занятиях два дня, с момента появления в школе Кристофа Джакометти – чтоб его черти ебли – и не хочет думать, какую взбучку ему устроит Яков. Шумный круговорот втягивает его, немного отвлекая – контрольная по математике, самостоятельная по химии, по истории надо с десяток страниц в рабочей тетради проработать – но потом он проходит мимо кабинета музыки, на котором еще не успели сменить табличку и замирает. А потом дергается: на плечо ложится мягкая ладонь Минако, она молча подталкивает его к своему кабинету, запирает дверь. Садится за стол, разливает по чашкам кипяток. Взглядом указывает на соседний стул. Юра делает шаг, как в омут. И узнает, что еще совсем недавно на этом месте постоянно сидел Кацуки Юри, делился своими нехитрыми радостями и горестями, родной, как сын, открытый, как книга, постоянно переживающий, ищущий, вдохновленный, потерянный, уставший; влюбленный. Плисецкому кажется, будто он на поминках. И реветь хочется так же. Минако дает Юре свой телефон; от Кацуки последняя смс выглядит лаконично и не слишком многообещающе, даже Юра в состоянии перевести написанное; «Со мной все в порядке; напишу позже; так надо». Идиот. Он видит взволнованные смс от Юри выше, бездумно прокручивает диалог; Кацуки почти постоянно говорит о Викторе, Юре и музыке; советуется о бытовых мелочах вроде наиболее приемлемой марки порошка или сока; Плисецкого некстати накатывает стыд за все прошлые мысли и о нем, и о Минако; Окукава смотрит на него, неожиданно смутившегося, ласково и печально; «Не дергайся; мне уже донесли сплетни. Но, между нами, Виктор – импульсивный болван» – и за это ее вообще хочется расцеловать. Юра немного пугается своих эмоций – неожиданно ясных, а не сливающихся в вереницу обрывков, не вызывающих в итоге ничего, кроме раздражения; и правда верится, что обычно замкнутый Юри становился с ней искренним: у Минако талант к общению, как к языкам или игре на скрипке, – стоит немного приоткрыть дверь в свой внутренний мир, она, как свежий ветер, распахнет ее полностью. Минако провожает его до кабинета Виктора, ласково треплет по голове – знакомо, Юри делал точно так же – и говорит напоследок только, что дома в Японии Кацуки не появлялся; и может быть где угодно; и может быть все еще в городе. Секретарша не пускает Плисецкого дальше приемной – в школе какая-то проверка, и из кабинета правда доносится несколько незнакомых голосов; Юре в принципе насрать, он только думает, что неделя у Никифорова явно задалась; он пишет смс, что сваливает на тренировку и домой, добавляет что-то неуклюже-подбадривающее, типа «Держись» и «Ты справишься, скоро это говно кончится». Он заходит в пустующий туалет, достает из тайника пачку сигарет; курить не особо хочется, но это действие, успокаивающее своей привычностью, а ему действительно не помешает успокоиться; обычно с наступлением сезона Юра прекращал курить – сложнее прятаться, больше тренировок, да и без сигарет дыхалка правда становилась лучше – но теперь некогда привычный запах табака вызывает стойкую тошноту и неприятные воспоминания о пьяном Викторе на кухне, поэтому Плисецкий выкидывает почти полную пачку в мусорку у ворот и решает, что бросит курение вместе с фигурным катанием. Эта мысль умиротворяет; выглянувшее из-за туч солнце бьет прямо по глазам, заставляя чихнуть. Сегодня пятница, и Юра прикидывает по дороге, успеет ли он приготовить ужин или проще купить готовое на вынос. Мир кажется монотонным и слишком быстрым. Гоша задумчиво смотрит на его потуги откатать короткую с полчаса, потом велит выметаться и отдохнуть, не портить себе мышечную память, а самому Поповичу – настроение и уверенность в том, что Юру вообще к финалу Гран При допускать можно. Плисецкий морщится, но быстро собирается и сваливает – ощущение, что сегодня и правда ничего толкового не выйдет, сильнее рассудка. Он заходит в магазин по дороге, топчется напротив витрин с салатами и гарнирами – и уходит; вываливается на улицу с полным пакетом продуктов и надеется, что интернет его не подведет и выдаст пару толковых рецептов для чайников. Отзванивается по пути Отабеку, жалуется на погоду и грязное месиво у обочин, сигнал обрывается где-то возле Горьковской – Алтына поглощает беспощадное нутро метрополитена. Дома Юра появляется в крайней степени ярости с рюкзаком, спортивной сумкой, пакетом и ключами наперевес, под аккомпанемент разрывающегося от звонка мобильного; ему хватает ума включить беззвучку, умыться и выдохнуть прежде, чем браться за телефон: он перезванивает Якову через двадцать минут, когда чистит картошку и уже остыл. Фельцман слегка раздраженно интересуется, где он – боится, что Юрка опять свинтит; обижаться, в принципе, не на что, потому что он мог бы; подозрительно интересуется, чем Плисецкий занят, что отвечает так сбивчато и напряженно сопит; фыркает «Ты хоть умеешь?»; потом еще раз – на «Яндекс мне в помощь»; сбрасывает звонок; и Юра не сильно удивлен, когда через десять минут Яков появляется на пороге их квартиры. Сказал бы ему кто раньше, что однажды завуч будет учить его варить солянку – он бы послал нахуй и был бы полностью уверен в своей правоте; но, кажется, в этом доме он скоро разучится удивляться; солянка, к тому же, получается что надо, и даже Яков остается доволен, скупо хвалит, похлопывая по плечу, и уходит домой в начинающихся сумерках. Виктор возвращается поздним вечером; сдержанно удивляется ужину, благодарит и рассеянно целует в макушку; проводит в ванной минут десять от силы и исчезает в спальне. Через полчаса Юра, которого с дивана подняться заставил только низкий заряд батареи телефона, видит слабый свет под дверью его комнаты; и тихо матерится под нос, когда обнаруживает себя с зарядником и подушкой на пороге спальни Виктора. Никифоров не спит и почти никак не реагирует на появление Юры; он даже в смартфоне ковыряется, кажется, только для вида, на автомате, чтобы не палиться тупо в стену напротив, как кот какой-нибудь; Плисецкий бросает подушку на вторую половину кровати, отбирает у него телефон и гасит свет. Виктор, что не удивительно, засыпает меньше, чем за минуту – даже для Юры это был скомканный и тяжелый день, что уж про него говорить? На улице медленно падает снег, а шторы никто не задернул, поэтому в комнате становится чуть светлее. У Юры не получается заснуть – может, из-за того, что спальня у Никифорова до отвратительности пустая и неуютная, даже хуже некоторых отельных номеров, как в таком жить вообще? – и разглядывает в полумраке измученное лицо Виктора, синяки под глазами, горестно поджатые губы – и неожиданно вспоминает, что почти через месяц Никифорову уже тридцать четыре; и что неделю назад, когда они гуляли под первым снегом, он тоже думал об этом – что выпадет снег, наступит декабрь, будет финал Гран При, новый год жизни Виктора, просто новый год, потом весна, его день рождения, и лето, и новая осень, а Юри уже не вернется никогда, и станет, конечно, легче со временем, но ощущение, будто оборвалось что-то важное, уже никогда не пройдет, будет преследовать, как проклятье или запах гнили. Виктор болезненно хмурится и скрипит зубами, поворачивается на бок, лицом к нему. Юра осторожно гладит его ладонь. В Петербурге уже наступила суббота. И утром этой субботы Виктор выглядит чуть более живым, и даже улыбается, и треплет Маккачина и Юру по голове одинаково, и Плисецкий фыркает; он скидывает в рюкзак первые попавшиеся тетради, оставляет его в прихожей и выходит на пробежку, захватив поводок и ключи от машины и оставив ее прогреваться, моет Маккачину лапы и проглатывает батончик мюсли вместо завтрака; спускается вниз, садится на переднее сидение и включает радио; в эфире песня древняя, как мамонты, но вызывает иррациональное ощущение счастья, и он, не задумываясь, начинает подпевать и улыбается Никифорову, когда тот наконец приходит и садится за руль. День проходит до того спокойно, что это удивляет; в полдень они вместе пьют чай, потом к Виктору в кабинет заглядывает Джакометти, Юра хмыкает, глядя на сложное выражение лица у родственника, и молча выходит – у него нет ни сил, ни желания что-то выяснять. Они с Отабеком прогуливаются неспешно по Невскому – на улице те самые «мороз и солнце», воспетые поэтом, и нет ветра, и Юра в этот раз нормально одет, поэтому прогулка действительно приятная; они не задерживаются нигде надолго, и Алтын обещает, может быть, приехать вечером, но сейчас его ждет дома мать, которую – он обещал отцу – надо сопроводить к врачу, и Юра не жалуется, только обнимает его напоследок и спонтанно целует – шею и куда-то за ухом, как дотянулся. Отабек вздыхает и прижимает его еще ближе. Дома тихо, пусто и тепло; Юра с полчаса торчит в горячей ванной, пытаясь потопить полупустую бутылку из-под шампуня, мурлычаще подпевает музыке с телефона, брызгает с ладони на сопящего на теплом полу Маккачина и удивляется тому, до чего же в голове пусто и хорошо; Отабек звонит и обещает приехать к семи, поэтому он все-таки заставляет себя выбраться из ванной, сушит волосы, падает в постель поверх одеяла-облака, позволяет Маккачину пробраться в комнату и лечь рядом, незаметно засыпает с ним в обнимку. Его будит оповещение на телефоне, он вздрагивает, открывая глаза и не понимая, где находится, щурится от света экрана, даже не обращает внимание на уведомление, когда видит время – уже шесть, и Отабек наверняка в пути; он включает ноутбук, намереваясь выбрать фильм на вечер; Виктор сегодня собирался в паб с Кристофом, так что можно будет даже подключить потом ноут к большому экрану в гостиной и посмотреть ужастик или боевик, не заботясь о том, что Никифоров увидит чьи-то ломающиеся конечности и словит вьетнамский флешбэк. Или поиграть в Injustice [1]. Да мало ли! И в этот момент что-то идет не по плану. Он бездумно кликает по всем открытым вкладкам, и только через минуту, уже открыв «КиноПоиск», понимает, что на странице Фрейи – Юри – появилось обновление, которое он заметил краем глаза. Он не решается снова перейти на страницу, и очень этого хочет, потому что это единственная весточка от Кацуки за эту неделю. Он стонет в голос, едва увидев название – «О любви». Музыка оформлена отдельным сборником, это трехчастная сюита, и… И к ней есть описание размером с письмо Татьяны Онегину. После первых же строчек он хватает телефон и звонит Виктору. – Там Юри… – он надеется, что голос не дрожит или Никифоров не слышит этого за гомоном народа в пабе. – Я пришлю ссылку. Там… Хотя бы прочитай, ладно? – потому что послушать будет сложно, Юра ведь сам стащил у Виктора гарнитуру на той неделе. Он отправляет ссылку на страницу и вскакивает, нарезая круги по квартире, пьет воду, кормит Маккачина и не решается вернуться и дочитать. Поэтому звонит Отабеку. И Отабек, как и обещал, к семи уже на пороге квартиры, холодный и явно чем-то удрученный: может, сейчас он и не хмурится, но между бровей пролегла морщинка, которая не спешит разгладиться. Они с минуту стоят молча, обнявшись, чуть раскачиваются из стороны в сторону, и это неожиданно умиротворяет. – Они заебали, – сообщает Юра, неожиданно ровно и спокойно, перегоревший в своем гневе. – Пошли, я суп разогрел, ты ж наверняка не жрал еще нихрена с полудня. – Я написал Кристофу, – говорит Отабек, развязывая шнурки, и, подняв голову, усмехается – Плисецкий ожидаемо смотрит на него, как на пришельца. – Я сам не вытягиваю то, что надо придумать к выпускному. Да и ты пока занят, а мне нужна техническая помощь... – Забей, – отмахивается Юра. – Я тебе потом все скажу. Он ответил? – Позвонил, – Алтын присаживается, чтобы поприветствовать Маккачина, чешет его за ухом, проходится широкими ладонями по бокам и спине. – Сказал, что Виктор уже уехал, но может не вернуться домой сегодня, добавил в конце, что все будет хорошо, не знаю, что он имел в виду, но… – Ладно, – Юра тянет его за собой на кухню, усаживает за стол. – Хуй с ними. Отабек не решается перечить, хотя видит, что все точно не в порядке; послушно ест предложенное и следит за тем, как Юра перемещается по кухне из угла в угол, не выпуская из рук телефон и коротко переругиваясь с Маккачином, который постоянно норовит кинуться под ноги. Чай все еще горячий, когда он придвигает к себе кружку, но он не хочет увеличивать царящий хаос лишними движениями, поэтому не идет за холодной водой и просто понемногу отхлебывает, стараясь не шуметь. Юра подходит к нему, сидящему за столом полубоком, с крайне решительным видом, и Отабек едва не проливает чай на себя, когда Плисецкий уверенно раздвигает коленом его ноги – и, развернувшись к нему спиной, просто садится на пол, прижимаясь щекой к бедру. Молча скроллит твиттерскую ленту, проматывает фотографии в инстаграме. Отабек решается погладить его по голове, и Юра чуть откидывает голову назад, жмурит глаза, наощупь блокирует телефон, и на лице у него застывает выражение болезненного удовольствия; он выдыхает, наконец, макушкой бодает ладонь Отабека – как большой кот – и гладит его по колену. – Как у тебя дела? – спрашивает Юра; голос немного хрипит, ломаясь, и Алтын бездумно ласкает его шею. – Мама беременна, – Юра тут же напрягается, тянет удивленное «О!..», поворачивается, чтобы заглянуть в глаза. – И как ощущения, будущий старший брат? – Не знаю пока, – честно признается Алтын. – Я пролистал ее брошюры и пару статей прочел, пока ехали домой, но… – Хуя ты ответственный! – Юра правда выглядит пораженным. Отабек пожимает плечами. – У нас в семье все друг о друге заботятся. А я зануда, любящий точные инструкции, так что я еще наверняка и с десяток книг прочту. – Какие вы молодцы, – вздыхает Плисецкий. – Забери меня к себе в семью, а? А то у нас сплошные долбоебы и засранцы, плюющие на родных. Это такой валун в огород Никифорова, что сложно не заметить. – Об этом, кстати, – голос над головой звучит странно – высоко и неуверенно – и Плисецкий распахивает глаза. - Юра, я спросить хочу… Отабек выглядит неожиданно уязвимым; Юра приподнимается на колени и тревожно ждет. Неужели и тут подлянка притаилась? – Мы встречаемся? – тихо спрашивает Отабек, и Юра хватает его ладони в свои, сжимает крепко. – Конечно! – твердо говорит он. – Если я тебе нравлюсь. Алтын молча кивает. – И ты мне, - просто признается Юра, глядя ему в глаза и стараясь не думать о том, почему мир раскачивается, как после американских горок. – Видишь, все в порядке. Отабек чуть наклоняется, обнимая, сминает его губы все еще чуть нервным поцелуем. – Спасибо, что без всякой хуйни, как у этих мудозвонов, – шепчет Юра, когда они отрываются друг от друга; слышит в ответ тяжелый вздох: – Виктор сегодня может вообще не вернуться, а я не хочу, чтобы ты нервничал. Посмотрим что-нибудь? – Запросто, – Юра, кряхтя, поднимается на ноги и начинает убирать со стола посуду. – Только я наверняка к середине уже отрублюсь, так что давай сразу у меня, а то диван у Виктора – дизайнерское говно. – Без проблем, – Плисецкий тянется за кружкой с недопитым чаем, хватает ее и вскрикивает, одергивая руку от обжигающе горячего фарфора. Осколки разлетаются по всей кухне, Маккачин, только успокоившийся и задремавший, вскакивает и начинает заливисто лаять. – Держи его! Отабек перехватывает любопытного пса и берет на руки, надеясь, что тот не успел пораниться. Юра, матерясь и балансируя на мысках, осматривает его лапы, очаровательно щурясь из-за недостатка света, потом на цыпочках выскальзывает из кухни, возвращаясь с щеткой, совком и в сланцах, сметает в совок осколки прямо вместе с чаем и ворчит беззлобно и устало. – На счастье, – ляпает невпопад Отабек – и чувствует себя идиотом: он не верит в приметы, и Юра это знает, и, судя по скептически приподнятой брови, Юра это помнит, и так неловко Алтын не чувствовал себя с пятого класса, когда по ошибке постучался не в тот класс и вместо олимпиады по окружающему миру пришлось писать олимпиаду по математике, потому что он постеснялся признаться, что дверью ошибся. Но закончилось-то все хорошо. В который раз, причем: Юра, связывая мусорный мешок с разбитой кружкой, сперва фыркает, а потом и вовсе смеется. – Ну, это не помешало бы, но, боюсь, даже Дэвид Копперфильд не смог бы провернуть эту хуйню. Юра замолкает, не закончив фразу, срывается с места в коридор, матерясь и на ходу теряя сланцы; за топотом его ног по паркету отчетливо слышен скрежещущий звук отпираемого замка. Отабек отпускает Маккачина, идет следом и остается в дверном проеме, прислоняется к косяку. – Какого хуя, блядь?! – начинает Юра, едва на пороге появляется отряхивающийся от снега Виктор; он копил страх весь вечер, ему есть, что преобразовать в ярость. – Ты же долбоеб, я же не мог быть уверен, что тебя из какой-нибудь ебучей Мойки вылавливать не придется! Какого блядского… Следом за Никифоровым входит Юри. – Я тебя, блядь, убью! – обещает Юра после секундного замешательства, кидаясь вперед и ударяя Кацуки в плечо кулаком. – Что за ебаные прятки?! Ты, блядь!.. Юри улыбается виновато, но счастливо, Виктор не вмешивается, только крепче впивается пальцами в его локоть под плотным фетром пальто, и это молчаливое принятие от них обоих становится последней каплей: Юра шагает навстречу, прямо по мокрому и холодному кафелю, падает в протянутые руки, обхватывает Юри, как кот – оторвешь только с мясом. – Уебок, блядь, – бухтит он в грудь Кацуки. – Оба мудаки, блядь, два сапога пара, ненавижу вас, какого хуя, только попробуйте еще раз… Виктор обнимает их обоих, гладит Плисецкого по спине, целует Юри в шею, тоже прячет лицо в его шарфе – его мелко потряхивает. Отабек смотрит на Юри, как он сжимает руку Виктора, прижимается щекой к юриной макушке и самыми кончиками пальцев касается Маккачина, прижавшегося к его ноге и тревожно помахивающего хвостом, – и только теперь осознает, насколько эта семья нуждалась в Кацуки. Он не верит в приметы, но впервые слабовольно надеется, что эта разбитая кружка – действительно на счастье.