Вечная молодость.

Юри все еще стоит с закрытыми глазами, когда его руки отпускают, когда исчезает ощущение присутствия, когда чужие шаги начинают постепенно затихать. А после всхлипывает, обнимая себя за плечи. — Вот утырок, господи, — его гладят по этим плечам грубовато и будто неумело. — Пригляди за ним, — слышит он отчаянное и удаляющийся топот бегущих ног, а потом его осторожно тянут в сторону, усаживая в компьютерное кресло. Глаза все-таки приходится открыть, и рядом с ним стоит Отабек, серьезный и непроницаемый, как обычно, и Юри ощущает легкий укол стыда — на большее он не способен, чувства слишком в раздрае. Отабек достает из сумки полупустую бутылку с водой и протягивает, открутив предварительно крышку: видимо, понимает, что Юри слишком трясет, чтобы справиться с этим самому. Юри касается щек тыльной стороной ладони и вздыхает рвано; конечно, он плачет, чего он еще от себя ждал?.. — Ужасно, — неловко смеется он и растирает соль по лицу, косится виновато. — Обычно я хожу советоваться и плакать к Минако, а сегодня вот тебе не повезло это увидеть. Извини. — Вы с ней близки, — констатирует Отабек, будто не подслушивал тут пять минут назад, и Юри кивает, забирая, наконец, из его рук бутылку с водой. — Она мне вместо сестры, любимой тетушки и матери, особенно здесь — у меня во всей России больше никого близких, — Кацуки поднимает слезящиеся и абсолютно честные глаза, и Отабек вздыхает; господи, два взрослых человека с большими проблемами в коммуникации и логике. Он уверен, что если бы Юри сказал это Виктору, они бы уже мчались в такси к Никифорову домой и мелодраматично целовались на заднем сиденье. Почему всегда так сложно?.. — Возможно, Виктор хотел услышать именно это? — намекает он, и чувствует себя просто ужасно, если честно — свахой, непрошенным советчиком, но вся эта тягомотина раздражает больше. Юри непонимающе хмурится. — По школе ходят слухи, что вы с Минако — любовники. — Что?! — обычно легко краснеющий Юри на сей раз бледнеет и распахивает рот. — О господи, он подумал?.. Алтын с любопытством рассматривает калейдоскоп эмоций на чужом подвижном лице. Живописно. — Вам надо снова поговорить, — Отабек уже даже не пытается быть вежливым или ненавязчивым; в конце концов, между этих двух огней мечется Юра, и так измотанный соревнованиями и полным дурдомом в ритме жизни, а он, вроде как, лицо, крайне заинтересованное в состоянии Плисецкого, иначе бы вообще в это все не ввязывался. А чертов Кацуки мотает головой и закрывает ладонями лицо. — Я не могу! — глухо заявляет он и снова всхлипывает. — Что он подумал обо мне? Он же наверняка меня ненавидит! Отабек даже глаза закатить и вздохнуть не успевает, когда Кацуки отнимает ладони от лица и встряхивает головой. — Как он вообще мог обо мне такое подумать?! — он все еще заплаканный, но злой как черт; Алтын замирает, выбитый из колеи — такого Юри он не видел никогда; возможно, никто не видел — уязвленная гордость, огонь в глазах, ни капли не то, к чему Отабек успел привыкнуть на уроках; он будто даже выглядит теперь на свой возраст, а не рассеянным школьником. — Эм… — глубокомысленно начинает Алтын, но Юри не слушает, встает — и он действительно впечатляющий; даже жаль, что все это прячется внутри, — думает Отабек заторможенно, — Виктора бы прошило до пят. Юри оборачивается на пороге. — Если этот идиот... — выпаливает он, и в глазах сверкает чистая ярость; Отабек давится воздухом — господи, как Кацуки сейчас похож на Юру в первую их встречу! — Если этот идиот решил, что верить сплетням — лучше прямого и обстоятельного разговора, пусть катится к черту! — Охуеть, — по слогам выдыхает Отабек, растерянно уставившись на с силой захлопнутую дверь. Юра ему не поверит ни за что!

***

Уже дома Юри еще раз обстоятельно плачет, злится и даже подумывает разбить кружку об стену в переходной стадии, омерзительно похожей на отчаянье. Вымотанный, он засыпает, свернувшись на крохотном кухонном диване, но отдохнуть и успокоиться тоже не может. Ему снится родной город, их рёкан — все погребено под снегом, холодным и пушистым; отец окликает его у порога — «Виктор приехал». Сердце заходится в бешеном ритме, Юри срывается с места, Юри должен его найти… Спина в знакомом пальто и светлый затылок постоянно маячат перед глазами, но стоит только подумать, что на сей-то раз точно догнал — Виктор исчезает, и вот оказывается, что его видели где-то у моста, где-то у катка, где-то у замка… Он неуловим, и Юри почти плачет — не почти; он после каждой неудачной попытки выныривает из сна, даже не осознавая реальность, засыпает снова, снова не может поймать; возле главного корпуса Тодай [1] ему почти удается схватить Виктора за руку, но тот только улыбается — страшно, насмешливо, глаза ледяные, ножом по сердцу — и вновь исчезает, Юри даже не понимает, как это происходит. В сердцах он шлет проклятья Аматерасу и Одину, молит о прекращении этого ада, ловит отблеск настоящего мира — колено болит из-за того, что в него болезненно упирается ножка обеденного стола — и с усилием заставляет себя, наконец, проснуться. Сесть удается не сразу — тело занемело и промерзло, ноет, но Кацуки стонет, медленно разгибая пальцы, ноги, выпрямляя спину, и он рад этой боли — значит, точно не сон. Циферблат часов на плите горит зеленым во тьме, еще нет и четырех, но Юри решает больше не ложиться; смотрит на себя в зеркало в ванной, кривит губы — зрелище отвратительное и удручающее, а глаза еще и опухли так, что моргать больно. Чай невозможно горчит, Юри даже находит где-то сахар, который едва ли использует — только для соуса, когда томаты оказываются непереносимо кислыми, — и он насыпает в чай щедрой рукой сразу три ложки и с горкой, хотя догадывается, что это точно не поможет; от одного только взгляда на еду мутит, так что он даже не рискует готовить завтрак, только кидает в сумку пару батончиков мюсли и маленькую упаковку сока; сбившийся еще вчера плед на постели складывает на автомате, на автомате же поливает фуксию, обрывая отцветшие бутоны. Все его действия подчинены мягкому, сонному ритму, словно он, как Алиса у Кэрролла, наплакал целый океан за ночь и его утянуло на дно, спокойное и беззвучное, вязкий ил вместо постели, и двигаться так… не лень даже — просто бессмысленно. Он глядит, как за окном сыплет колючий снег, сверкающий в свете фонарей, особенно красивый в этой предутренней тьме, обреченный стать влажным грязным месивом с примесью ржавых листьев уже к рассвету, и очень не хочет никуда идти — по телу разливается неприятная слабость, возможно, у него жар, но мысль кажется мусором, как и все мысли в голове сейчас. На работу он приезжает на полчаса раньше — будильник, автоматически срабатывающий в будние дни, ненавязчиво мурлыкает, дребезжа по темному стеклу журнального столика, послушно замолкает под пальцами Юри, который к этому моменту уже собран и одет. В горле стоит ком, ему очень хочется с кем-нибудь поговорить — просто желание, ясное и необъяснимое, как спать или любить; но он не представляет, сможет ли говорить о чем-то волнующем его самого — в голове все скомкано и похоже на грязную мокрую вату, словно после вина, на душе погано, и он точно уверен, что у него не хватит на разговоры сил. Идеальное спонтанное чаепитие за столом в учительской с преподавателем физики длится, кажется, вечность, хотя Юри совсем не против — ему меньше всего хочется сейчас быть с собой и думами наедине, поэтому комфортное молчание с почти незнакомым человеком кажется даром богов. Первые уроки проходят не менее умиротворяюще, даже дети на удивление притихшие и послушные; на улице все так же идет снег, он сам все так же тонет в спокойствии, только на втором уроке сердце чуть тревожно сжимается, когда, отмечая отсутствующих, понимает, что это класс Юры, но самого Плисецкого нет — штиль его океана перестает быть полным, разгоняя волны, смазывая картину. Юри думает о Плисецком, думает о Викторе. Думать о грядущей летучке страшно: Юри не хочет видеть Никифорова, не хочет вообще шевелиться и выходить из кабинета — не слишком активно посещаемого, не слишком тихого — идеальное гнездо, чтобы спрятаться даже от себя, но совесть и ответственность тянут его выйти вон и быть послушной частью школьной системы. В зеркале учительской он мимоходом ловит свое отражение, обреченно моргает, понимая, что выглядит все еще ужасно — до ужаса красноречиво, если точнее. Он приглаживает растрепавшиеся еще утром на ветру волосы, говорит себе, что, по крайней мере, попытался; пробегающая мимо Алиса кокетливо подмигивает, но тут же сообщает с плохо скрываемой печалью, что «чудесный наш директор снова отсутствует». Юри начинает потихоньку дышать. Грозившийся разбиться о скалы корабль его выдержки продолжает мирное плаванье. Мимо проносятся новости о всероссийском школьном «Что? Где? Когда?», на который Яков увез детей; «списки и приказы на стенде в учительской, взгляните ещё раз; отрабатывать уроки им не потребуется»; мимо проносятся наставления, выговоры за опоздания, напоминания о скором телемосте с Японией; Юри вздрагивает, когда кто-то — он не может даже достаточно сосредоточиться, чтобы вспомнить имя — встает из-за стола рядом с ним слишком резко. Вовремя. Лилия просит пройти его в свой кабинет. — У нас проверяющая комиссия в конце недели, как я уже сегодня напомнила, — вздыхает Барановская, и на секунду становится будто бы даже менее строгой, хоть и неизменно серьезной; Юри почему-то неожиданно думает о том, смеется ли она когда-нибудь; кто ее смешит? что надо ей сказать, чтобы заставить смеяться? Это не его мысли — он не очень их контролирует и совершенно не зацикливается, они проносятся стайкой крохотных разноцветных рыбок в толще его глухого спокойствия; Юри заставляет себя сконцентрироваться на произнесенных словах. Он не то, чтобы помнил, но по тому, что Лилия не прожигает его сейчас взглядом, как она делает всегда, а продолжает разбирать документы, Юри смутно догадывается, что грядет что-то серьезное и им явно недооцененное. Он сосредоточенно рассматривает кабинет — строгий и все по полочкам, на подоконнике два горшка со скучными зелеными метелочками — и не знает, к чему этот разговор. Он не собирается саботировать учебный процесс или включать рок-н-ролл на всю школу — Лилии, ответственно подходящей ко всему, в том числе к изучению японской культуры, это должно быть известно; гены и менталитет пальцем не задавишь, как по-свойски пеняла ему секретарь Ларочка, отволакивая к кабинету фельдшера с температурой под сорок — Юри умудрился попасть под ледяной осенний ливень в начале октября, а коллеги оказались не теми, кто считал, что единственная уважительная причина не явления на работу — смерть. Барановской тогда, вроде бы, об этом доложили. Барановская бы точно сделала выводы — иначе Юри вообще ничего не понимает в людях. — Если вы слышали, конечно, — добавляет она. — Я называла ваше имя дважды, и вы не откликнулись. — Простите, — Юри правда пытался. — Тяжелые периоды бывают у всех, не извиняйтесь. Боль от утраты близкого всегда вызывает большой стресс. Я сочувствую вам и могу войти в положение, — Кацуки настороженно приподнимает брови; Лилия точно не похожа на человека, который глупую влюбленность счел бы достаточной причиной для рыданий до утра; спустя долгие пару секунд удивления он догадывается, что это скорее из-за того, что сегодня Юри больше похож на человека, у которого кто-то умер. — Но поймите и вы меня. По контракту вы имеете право в случае тяжелых семейных обстоятельств получить отпуск в день обращения, но, — Лилия наконец смотрит ему в глаза, — от имени школы и лично сама — прошу, останьтесь до конца недели. Нам крайне необходима полнота педагогического состава. Если это возможно — останьтесь. Если у вас есть кто-то знакомый, кто мог бы вас подменить — мы готовы пойти на это. Юри кивает. Внезапная идея об отпуске кажется почти идеальной. Неизвестно, что делать после и как пережить присутствие Никифорова до этого момента, но… он ведь собирался ходить на работу так или иначе? и, в конце концов, у Виктора ведь получалось игнорировать его перед вчерашним разговором, получится и у Кацуки. А после у него будет две недели, чтобы собраться с мыслями, оглядеться и решить, как быть дальше. Кивнув, попрощавшись и споткнувшись о порожек, он выходит от Лилии. У него окно, и он бредет по этажу, не зная, куда податься. У Минако, как назло, выходной — или к счастью, он не уверен, что смог бы смотреть ей в глаза; Юри даже в самом дурном сне не мог бы вообразить, что их могут принять за любовников; да господи, Минако ему пеленки меняла, чем эти люди думают?! Минако вообще многое для него делала: обрабатывала разбитые коленки, советовала хорошего преподавателя по фортепьяно, учила русскому, предусмотрительно лет в двенадцать подкидывала брошюры про половое созревание (Юри едва ли не единственный из класса не паниковал, когда тело начало меняться), вовремя прекращала суетливую панику перед выступлениями, рассказывала странные истории — Юри был замкнутым, но хотя бы не чувствовал себя одиноким, вполне довольный придуманным мирами в своей голове. Именно она помогла ему не потерять веру в себя и была с ним рядом, когда он принял участие в самом на тот момент крупном в его жизни конкурсе, где занял только четвертое место и плакал потом в туалете; Минако ворвалась туда без смущения, накричала на пытавшегося возмутиться парня, выволокла Юри за руку, повела есть мороженое, но успокоился он только после «Да, четвертое место, но это региональный конкурс, а ты самоучка и ни разу не занимался с учителем! Представь, на что ты будешь способен, когда он появится?..». Она всегда была права — следующей весной место было уже первым. Минако все эти годы выслушивала про наивные и не очень влюбленности Юри, утирала слезы, давала советы, делала парой слов ситуацию лучше. Именно она прикрыла его перед родителями, когда он против их воли поехал поступать в Токио — Юри не был трудным подростком в классическом понимании этого слова, наоборот — был рассудительным не по годам, но если уж принял решение, пусть и руководствуясь сомнительной логикой, — остановить его было невозможно, потому иногда его поступки выглядели, как революция. Именно ей он позвонил, когда в общежитии его пытались начать травить. Именно к Минако он приехал после возвращения из Вены — его победу в международном конкурсе праздновали все собравшиеся, которые за эти три дня уже начали считать себя его друзьями, а Юри не то, чтобы особо сопротивлялся, поэтому сел в самолет он бледным, похмельным и невыспавшимся, а выпал уже зеленым и с ошалевшими глазами, и явно не собирался в таком виде представать перед родителями. Минако все эти годы поддерживала любой выбор Юри. Не отбирала его свободу. Была надежнее страховочных тросов скалолаза. «Все в порядке, Юри, — говорила она. — Ты в чужой стране почти совсем один, нервничать и чувствовать себя неуверенно — нормально, плакать от напряжения — нормально. Ты всегда можешь прийти и поговорить со мной, в этом нет ничего страшного и неправильного». Юри ее разрешением пользовался с удовольствием — они выбирались на прогулки и проводили вместе каждую перемену, благо, практически все рабочие дни совпадали. На самом-то деле, он находился бы возле нее почти сутками, как когда-то в детстве — Минако была приятным собеседником, с ней было легко и тосковать, и веселиться, и говорить о вечном. Как с Виктором. «Все в порядке, Юри, — говорила она. — Вам хорошо вместе — это главное. Постарайся не анализировать все лишний раз — у тебя удивительный талант создавать несуществующие проблемы на ровном месте. Просто наслаждайся тем временем, что вы проводите с Виктором вдвоем». Минако была права. Но что-то все равно пошло не так. Что-то пошло не так, и, кажется, это началось еще в марте. Минако позвонила ему после корпоратива, пьяная и очень расстроенная — у Юри в Токио были утро и учебный день, сакура только-только набирала цвет, но солнце уже пригревало спину в темно-синем свитере сквозь стекло окна, у него через двадцать минут должен был быть зачет, но не выслушать ее он просто не мог. — Данил увольняется, — начала она, и Юри даже не успел сообразить, что ответить. — Он преподавал историю. Сегодня праздник, все было хорошо, а потом три девушки устроили драку — спорили, кто из них будет с ним встречаться, а он вообще отношений не хочет, говорит, позор такой, как вещь не поделили живого человека, как теперь с ними работать? Правда позор, Юри, — вокруг было шумно, сновали студенты, спина от жары чесалась и отвлекала, поэтому Кацуки до сих пор не уверен, плакала Минако или ему показалось. — Девушки в этой стране почти все слишком зациклены на замужестве, и вот это точно позор, Юри, это ужасно, зачем они так с собой? Это... Вызов оборвался, перезвонить не получилось — то ли разрядился телефон, то ли… Думать о плохом Юри не хотел, но еще полдня нервничал, пока Минако не выложила фотографию рассвета в инстаграм. Она поэтому потом и посоветовала ему приехать с кольцом. Кацуки был абсолютно провален, когда дело касалось обмана, по его лицу сразу легко считывалось, если он говорит неправду, и прослыть лжецом в будущем коллективе не хотелось, но Минако в окне скайпа выглядела расслабленной и уверенной. — Никто не узнает. Доступ к личному делу есть только у Виктора, Якова и Лилии, они не сплетничают, а отдел кадров увидит только сухие цифры твоих паспортных данных. Информация о наличии супругов никуда не уходит. Тебе надо только надеть кольцо на палец — остальное люди уже выдумают сами. Затея казалась сомнительной, но желание работать с Виктором и не отвлекаться на лишние переживания было сильнее страха разоблачения. Только, оглядываясь назад, Юри понимает, что Виктор, похоже, и сам поверил в эту игру — или попросту забыл — Юра говорил ведь ему, что «Никифоров — не голова, а решето». Виктор поверил сплетням, хотя Юри мало с кем был искреннее, чем с ним. На душе от этого стало тоскливо — черной и горькой печалью разочарования. Юри почти не чувствует себя виноватым за обман — он не обманывал Виктора, если только невольно, полагая, что тот все знает; но ему очень стыдно перед Минако — от одной только мысли о том, что из-за него о ней говорили столь нелицеприятные вещи, приняли за любовницу (господи, какой же бред!) женатого (сплошное вранье) человека. Он вертит на пальце бабушкино кольцо — и решительно снимает, убирая в бумажник. Возвращается домой он немного более живым, но очень рассеянным; на улице неприятный влажный морозец, даже пальто словно пропитывается им и становится тяжелее, в метро он жмурится, подставляя лицо потокам воздуха из тоннеля, слезящимися от недосыпа глазами следит за связками проводов, прикрепленными к стенам, залипает на ступеньки эскалатора, едва не падает в грязевом месиве у перехода, только на автомате доходит до дома, уже почти раздевшись вспоминает, что в холодильнике удручающе пусто, вздыхает, наскоро заваривает и пьет чай, вываливается в крепчающий мороз и сумерки. На обратном пути стоит, задрав голову, минут пять точно — в городе та редкая ночь, когда видно звезды. Когда он возвращается из магазина с плотно набитым рюкзаком, возле двери квартиры его встречает гость. — Я думал — ошибся адресом, но решил еще немного подождать, прежде чем идти в кафе и выпрашивать зарядник, — бодро сообщает Крис и улыбается лукаво и ласково — эту улыбку ни с чьей не спутаешь. — Телефон, черт бы его побрал, разрядился, а портативный аккумулятор позавчера угробил Стефан, уронив со второго этажа на кафель. Вообще, я надеялся, что за полтора дня ты уж точно не забудешь о моем приезде, поэтому забил на звонки и занимался делами. Юри опускает голову, делая вид, что ищет ключи; он немного отвык от английского, на котором так энергично шпарит Крис, но это не мешает ему уловить смысл и отругать себя; от смущения щеки вспыхивают мгновенно — потому что после разговора с Виктором он забыл обо всем, на самом-то деле, даже о том, что Кристофу удалось уговорить его встретиться у него дома. — Тепло, — одобряет Джакометти, впадая в прихожую, гладит ладонью цветок на обоях, разглядывает обувь на подставке, подумав секунду, разувается и протягивает Юри руку. — А? — Кацуки бездумно пялится на ладонь, не понимая, что от него хотят. — Рюкзак давай, — дружелюбно поясняет Крис. — И давай без этих твоих… — изящные пальцы выписывают в воздухе замысловатую фигуру; что ж, вполне справедливо иллюстрирует мыслительный процесс Юри, частенько неизбежно приводящий к самоуничижению. Кристоф отволакивает рюкзак на кухню, смешно ворча от его тяжести, тщательно моет руки и по-хозяйски падает на диван. — Как добрались? — Юри заводит ничего не значащий разговор, пытаясь скрыть неловкость — так каждый раз, когда он встречается с кем-то спустя длительное время; Криса он видит раз в несколько лет на музыкальных конкурсах, тот постоянно меняется, и Юри смущается, как перед незнакомцем, хотя связывает их многое. — Прилетели ночью, поэтому в отеле все были сонными и тупили страшно, нас заселяли три часа, и это мы ещё без мальчиков-хористов в этот раз, а то и до утра бы не раскидали, — Джакометти с любопытством вертит головой, разглядывая кухню. — Джой нехило повздорил с Терезой, пытаясь поделить номера, и это меня вообще не касается, я только помог Стефу сопроводить всех до места, но шумели они адски, дорогуша, голова даже разболелась! Завтра во второй половине дня мы начинаем репетиции, так что есть время хорошенько отдохнуть, — тут он на секунду замолкает и выразительно смотрит, склонив голову к плечу, — тебе тоже, между прочим, потому что выглядишь ты ужасно, солнце мое. Что-то случилось? — Небольшие проблемы на работе, — отмахивается Кацуки, не прекращая мельтешить между мойкой, плитой и холодильником. — Все в порядке. — Что ж, даже если это не нормальное человеческое «все в порядке», я постараюсь это сегодня исправить, — Кристоф скрывается в коридоре и возвращается с бутылкой белого вина. — Надеюсь, тебе понравится. Доставай бокалы. Юри смутно догадывается, что алкоголь на пустой желудок — это не то, за что он скажет себе после спасибо, но послушно идет к шкафчику. — Бокалов нет, — смущенно признается он, выставляя на стол синюю и желтую кружки. — Ты порой чересчур трогательный, — говорит Крис, и это не упрек, не комплимент и не флирт, но Юри все равно хочется спрятаться под стол. — Штопор хоть есть? Когда пустеет первая кружка, Крис заканчивает умопомрачительно длинную и до ужаса смешную историю из своей яркой жизни, Юри водружает на стол запеченый с мясом картофель и садится напротив гостя. И улыбается — очень искренне. И меняется в лице, когда видит бутылку. — А я думал, почему вкус знакомый?.. — он ведет пальцем по горлышку и горько хмыкает. Очень знакомый — солнечный день, тенистый виноградник, раскаленная пыль. Почему из всех вин, черт возьми, именно это?.. — Тебе не нравится? — теряется Кристоф — в винах он разбирается лишь чуть хуже, чем в музыке, у его родителей уже сколько лет дом в Провансе, винокурня и погреба, в которых можно заплутать — Юри был проездом в гостях, Юри благополучно потерялся. — Нравится, — говорит он; вино-то не виновато. Отворачивается, смотрит на теплый оранжевый свет духовки и зеленые цифры таймера. И неожиданно признается: — Я так не хочу на работу… В Японии всем плевать, хочешь ли ты, в Японии есть слово «долг», и оно важнее слова «жизнь»; но Юри не в Японии, Юри видел другой мир, к тому же — это Кристоф, он всегда говорил ему… — Если тебе не по душе — стоит оставить это и найти новое, — именно это и говорил, и всегда так же — мягко сжимая ладонь, глядя в глаза. — Юри, твоя жизнь — единственная, быстротечная и прекрасная, и убивать ее на попытки заставить себя встать утром, чтобы пойти туда, где ты быть не хочешь — это кощунство. Юри знает, и кивает согласно, потом аккуратно высвобождает руки и разливает вино. — Мне надо как-то дожить до конца недели; потом мне дадут отпуск, половина месяца, будет время все решить, но еще несколько дней, господи, я так не хочу туда, я не хочу его видеть… — Юри несет, совсем явно, но ему стыдно в разы меньше, чем могло бы быть. — И мне надо переехать или что? Он знает, где я живу, а я не хочу, чтобы… Я хочу покоя. — Хочешь рассказать? — осторожно спрашивает Джакометти. Юри качает головой. — Не думаю, — слишком резко. Юри вздыхает и смягчает. — Там дурацкая ситуация, но болезненная, и мы даже не смогли толком поговорить, я побоялся сказать что-то не то, и… и еще он думает, что между мной и Минако что-то есть, ну не идиотизм ли? — О, Минако, — игриво тянет Крис. — Прекрасная женщина. — Жаль, мы сегодня не увиделись, — Юри устало ведет плечами. — Меня могут отпустить раньше, если я найду себе кого-то на замену, вдруг она могла бы посоветовать, к кому обратиться — у меня по-прежнему в городе никого, кроме нее, — от этих слов сердце неприятно тянет — еще недавно к Минако он добавил бы Виктора и Юру. — А ты вообще хочешь или нет там оставаться? С тем человеком еще раз поговорить, может? Утрясти все? — внезапно говорит Крис, и смотрит внимательно-внимательно, как душу читает. — Искренность — большая роскошь, но надо позволить ее себе с самого начала, иначе потом никогда не накопить на доверие, а оно дороже в разы. Я знаю, это только кажется простым, а на деле — попробуй откройся: что он обо мне подумает? как он все воспримет? не бросят ли меня? Да и бросит, да и черт бы с ним! Лучше сейчас, чем года через четыре, выплеснув на тебя напоследок гниль из своей души. И ладно, если вы просто разошлись в недопонимании! Вот тут три месяца уговаривал Агнесс сказать Патрику, что его брат к ней пристает — так нет же, какая-то мразь ей внушила, что о таком говорить стыдно, сама виновата окажешься; ну, и? Судится теперь с ним за попытку изнасилования... Думаешь, наверное, что я лекцию тут тебе читаю? Юри качает головой. — Я не думаю вообще. — Тоже полезно иногда, — одобряет Крис; молчит, качает головой. — В некоторые моменты ты так меня в прошлом напоминаешь, что больно смотреть. Пока жизнь через весь земной шар не протащила, тоже надумывал себе всякое, боялся, а потом понял — мир куда сложнее, чем казалось, но вести себя надо в разы проще и переживать меньше, потому что все слишком много думают о самих себе и плевали на твое поведение, на самом-то деле. Надеюсь, ты поймешь это как можно быстрее. Кристоф замолкает и отворачивается, задумчиво барабанит по губам кончиками пальцев, улыбаясь в итоге обезоруживающе. — К слову о разговорах — я был с тобой не совсем откровенен, — начинает он. — Но я не знал, как подступиться. Юри, хочешь выступать с нами? А я мог бы заменить тебя в школе, репетиции во вторую половину дня, так что это вообще не проблема. Попробуешь другую жизнь, концерты в честь грядущего Рождества — все радостно и мирно. Я прикинул в концертном плане время для твоих сольных номеров, и очень надеялся, что смогу тебя уговорить. Если Юри и мог быть более уступчивым, чем сейчас — уставший, хмельной и печальный на теплой кухне, — то это состояние ему пока еще не было известно. Он только кивает. — Давай попробуем. — Отлично! — «Улыбка триумфатора Джакометти», холст, масло, одно согласие Кацуки Юри. — Тащи давай сюда уже свою шарлотку! В итоге почти двенадцать часов спустя они оказываются перед кабинетом Лилии — Виктора все еще, к счастью, нет, это немного странно, но Юри не представляет, как объяснялся бы с ним; Яков пропал тоже; все очень невзвешенно, немного похмельный и измотанный Юри сомневается в правильности решения, но отступать некуда — буквально: в затылок дышит Крис. Кацуки едва пару предложений сказать успевает — Кристоф берет Барановскую в оборот так ненавязчиво и профессионально, что Юри теперь действительно понимает, почему на подписание контрактов Джакометти всегда ездит сам. Что еще удивительнее — кажется, это срабатывает даже с Лилией, потому что она просит Юри выйти ненадолго и подождать снаружи. Его зовут в кабинет через десять минут, Крис протягивает документы, и Юри, не читая, чиркает внизу свое имя, воодушевленный мыслями об отпуске, и чувство легкости оказывается таким сильным, что он не замечает, как его выводят прочь и сплавляют пить чай с Минако. Он держит кружку обеими руками, улыбается, как идиот, и все не может собраться с мыслями, чтобы объяснить, что случилось. Крис заглядывает в кабинет, когда Минако уже почти пылает от любопытства и раздражения, подмигивает ей и переключает внимание на себя. Юри смотрит в окно на последние рыжие листы и лужи растаявшего снега, греет холодные от пережитого стресса руки и не думает ни о чем. Океан отпустил его, оставив обломки и пустоту.

***

Чего Юри точно не помнит — это момента, когда согласился пожить в квартире, выделенной Крису на время работы. Нет, «две комнаты — выбирай любую!» и «зато можно будет прямо дома репетировать!» — это прекрасно и это он смутно может воскресить в памяти, но вот он смотрит на смс о том, что съезжает, отправленную хозяйке своей квартиры, и в голове нет ни единой мысли о том, когда это произошло. Что оказалось еще смешнее — вещи, которые он собирал на переезд дома в Японии неделю, с Крисом они упаковали за один вечер, а половину еще и перевезти успели — и этого он не помнит абсолютно, надеется только, что его не тошнило в такси. Юри смиряется, Юри топчется возле лавочки, где изготавливают дубликаты ключей, трет уставшие глаза, старается игнорировать переругивание местных торговцев и запах шавермы — грех еще никогда не пах так упоительно — и при этом кивать в тему монолога Криса, угадывая, к сожалению, не всегда — двое суток почти без сна, шутка ли. По дороге он едва не разбивает нос о спружинившую дверь в метро и вяло смущается. Кристофа это все, кажется, не напрягает абсолютно. Поэтому тоже приходится постараться расслабиться, выбрать комнату, приготовить ужин, пробежаться глазами по концертному плану и предложить пару композиций, которые подойдут, распаковать синтезатор… Последнего ему сделать не дают, Джакометти едва ли не за руку подтаскивает его к постели, заставляя лечь спать и не слушая возражений про первый день репетиции: «Сегодня все будут долго раскачиваться и много ругаться, ты ничего ценного не пропустишь, поверь, я с этими людьми уже который год». Приходится уступить. Когда он открывает глаза, на часах девять, и, значит, он проспал почти вечность, на улице — серое утро и мягко кружащийся снег. Юри смотрит на усыпанный белым гранит набережной, на Неву из жидкого металла, на проносящиеся автомобили. Так хорошо. Так правильней и лучше: он не любит зиму, совсем не любит, но становится легче, когда она наступает, пусть и раньше календарного срока почти на месяц — по крайней мере, уже знаешь, что она однажды кончится, надо только потерпеть. На кухне громко падает сковородка. Что ж, по крайней мере, скоро ему будет некогда думать о зиме. В целом, жизнь в одной квартире с Джакометти оказывается веселее и проще, чем Юри мог ожидать. Крис абсолютно неприхотлив в быту, план занятий ему достаточно описать в двух словах, сама квартира просторная и неожиданно уютная, потолки уходят в заоблачную высоту, украшенные облаками-лепниной, и Юри старается не думать о стоимости аренды, потому что, в конце концов, ему прямым текстом велели оставить все заботы и сосредоточиться на себе. Он наконец-то может сконцентрироваться полностью на своей музыке, и постепенно тает в этом счастливом пузыре. Ну, почти. — Ты не говорил, что работал с Виктором, — мягко замечает Джакометти, пока они идут вдоль набережной на репетицию. Ветер ледяной, и Юри агрессивно закутывается в шарф по уши. — А должен был? — Нет, но это был очень интересный сюрприз, — Крис оглядывается по сторонам и сворачивает к переходу. — Мы с ним в свое время славно зажигали, он был этакая интригующая нимфа со своими длинными патлами и абсолютным ветром в голове. Характером полегче и в разы веселее, ворчал тогда только из-за мозолей и синяков, парил надо льдом и ни до кого ему не было дела. Юри хмыкает и провожает взглядом серых чаек, которых холод заставил пробраться глубже в город. Они исчезают в низком, почти черном от туч небе, за линией крыш и проводов. — Не бессердечный, конечно, — между тем продолжает Кристоф, — но закрытый уже тогда. Я писал музыку для его программ, он затейливо так их описывал, до сих пор помню — «Как горная река и битый хрусталь, Крис, а в конце чтобы оттепель и тонкий серп нерастаявшей луны в облаках». Романтичный мальчик, на льду распахнуть себя — как нечего делать, в жизни сперва тоже такой был, потом уж не знаю, что стряслось, но приехал он уже с остриженными волосами и как подмененный — обозленная колючка и показной циник с широкой улыбкой, бил по больному только так; он не рассказывал, что случилось. Сейчас он, конечно, притворяется профессиональнее, улыбку можно за искреннюю принять, если плохо его знаешь, но это все шелуха, насобирал за эти годы — не откопаешь, — они подходят к незнакомому зданию и Крис взлетает на крыльцо, галантно придерживая дверь, пропускает Юри вперед. — Эмоции настоящие показывает только избранным, и это такой контраст! Я и сам уже нечасто это вижу, искра в нем пропала, что ли; кажется, он даже внутри уже становится серым... Но ты бы видел, как изменилось его лицо, когда он вызвал на ковер твоего сменщика, а пришел я! Кажется, он собирался сердиться, но был слишком для этого удивлен. Такая гамма, сто лет не видел! — Ты сказал, нам надо поговорить со Стефаном, — мягко пытается сменить тему Кацуки, избегая прямого взгляда. Внутри ядом разливается сожаление — ему Виктор открывался, ему доверял, позволял видеть себя печальным и тоскующим, позволял касаться горячего усталого сердца; где это все теперь? Под снежными заносами в ледяном замке? А Юри здесь, и все оборвалось так нелепо и глупо, и еще глупее надежда на то, что, может, еще можно что-то исправить. — Ты не из-за Виктора ли ушел? — Крис всегда слишком проницателен — или Юри недостаточно успешен в попытках совладать с лицом — и упрямо продолжает гнуть линию, шагая рядом по коридору, но после этих слов придерживает его за локоть, тормозя. И кто вообще сказал, что в жизни в такие моменты время вокруг замирает, а ты делаешь драматичный вздох и печально улыбаешься? В жизни даже просто вытолкнуть из легких воздух сложно, в жизни стараешься не показать эмоций и только удивленно приподнимаешь брови: — Ты правда думаешь, что такого человека, как Виктор, мог бы заинтересовать кто-то вроде меня? — Ты правда думаешь, — парирует Крис, — что я знаю тебя недостаточно долго, чтобы поверить, будто заинтересовывать нечем? Серьезно, Юри? — Ничего нет, Крис, — спокойно отрезает Кацуки. Технически — он даже не врет. — Заставлять людей ждать нехорошо. Ребята из оркестра оказываются очень дружелюбными и веселыми, Стефан — менеджер, всеобщая нянька и универсальный солдат — тактичен и с интересом выслушивает предложения Кацуки, в целом производя впечатление человека, с которым легко договориться. За всю жизнь Юри это первый столь беспроблемный коллектив, и вот теперь он действительно выдыхает. Габи — флейтистка, рядом с которой он сегодня сидит — атакует его за пять минут до перерыва, пока Джошуа — дирижер — кричит на тромбонистов; она показывает фотографии дома родителей в Альпах, любимого коня Людвига, кошки Паффи, своей девушки Лизхен, улыбается очень-очень грустно, в голосе слышны слезы — и ее жаль: оркестр гастролирует только второй месяц, как сообщил Крис, а для самого Юри тоска по дому — что-то вроде редких приступов мигрени; все же он предпочитает любить семью на расстоянии, так проще и приятнее всем, но он хорошо знает, каким удушающим может быть одиночество. Юри несмело гладит ее по плечу и приносит кофе. Во время второго перерыва Крис практически вытягивает его из толпы подошедших познакомиться поближе, и Кацуки молиться на него готов — информации и людей слишком много, он не запомнил и трети имен и чувствует себя перегруженным компьютером, того и гляди — заискрит или вырубится. Они пьют чай в крохотной комнатке, которой едва хватает, чтобы вместить их самих, два стула, тумбу с электрочайником на ней и стол с пачками чая, кофе, печенья и ароматной выпечки из кондитерской напротив. По мнению Юри, здесь до ужаса уютно. Джой — заняло немного времени, чтобы понять, кто самый громкий в оркестре, поэтому запомнить его было проще всего — заходится ором где-то в другом конце зала, заставляя удивленно нахмуриться, потому что — ну, этого парня слышно даже за закрытой дверью. Кристоф хмыкает, потом откровенно смеется, косится на Юри лукаво. — На меня, кстати, сегодня прямо на уроке наорал какой-то блондинистый пацан. Агрессивно так, обвинил в половине человеческих грехов, добавил, что ты пропал из-за меня, а потом сбежал. Джакометти, кажется, все это веселит. Юри хочет хотя бы улыбнуться, но горло сдавливает. — Это Юра, он… он хороший, очень, просто подросток еще, и у него скоро финал важных соревнований, и постоянный стресс… — А, — задумчиво тянет Крис. — Это он — племянник Никифорова? Они, кажется, внешне похожи чем-то. Юри кивает; похожи — неуловимо, как копия копий, но есть что-то до боли знакомое в нахмуренных бровях, в изгибе насмешливых губ, в жесте, которым поправляют челку — словно портреты двух разных людей в исполнении одного художника — уникальный авторский стиль. — Да. И он замечательный, если найти к нему подход. — А ты нашел, судя по тому, что он катается под твою музыку, — тактике этой сто лет, хотя Юри ее начал замечать только недавно; Крис пытается вытянуть хоть какую-то информацию, а ему только и остается, что подыгрывать. — Не так, — Юри качает головой, отставляя чай. — Я не имел представления о том, кто ее купил, а Виктор не знал, что я вообще что-то пишу. — Да, с общением у вас обоих туго, — резюмирует Крис, хмурясь. — И я, конечно, люблю тебя как друга и ценю как очень талантливого музыканта, но ты молчишь о произошедшем, а я не экстрасенс, и мало чем могу помочь, так что на сегодняшний вечер у нас с тобой знаешь, что запланировано? — Будешь пытаться меня опять затащить в бар? — вяло и печально откликается Кацуки. — Не получится, я еще помню Прагу. — Шоппинг и рок-н-ролл! Ты же рад, Юри? И Юри в ответ только смеется. Когда они выходят из концертного зала, уже совсем темно. Ребята из оркестра шумно прощаются и, галдя наперебой, утекают вниз по улице к метро; Крис и Юри идут в противоположную сторону — у них есть еще часа два на бесполезное шатание. Невский манит издалека, как костер, как камин. Юри любит рождественские гирлянды; еще даже не середина ноября, но большинство витрин проспекта уже украшены и приносят смутное, необоснованное ощущение счастья. Наверное, все не так плохо. Наверное — Юри жмурится, проходя мимо сияющей иссиня-холодным, до рези в глазах ярким витрины магазина, продающего часы, — можно как-то жить дальше. Если не думать о том, как он скучает. А Невский продувается ветрами с каналов и окутывает обманчивым теплым светом; они проходят мимо уличного музыканта, Кристоф, кажется, шокирован, бормочет под нос что-то на французском, морщится, как от боли; «Кто вообще в здравом уме инструмент в такой холод вытащит?!», но быстро успокаивается. Стеклянный купол Дома Зингера манит издали, как маяк, Крис отрывается от попыток прочесть рекламу на остановке и тянет за рукав: — Хочу на ту сторону. Они переходят дорогу, и Джакометти с интересом разглядывает крошечные домики и механических оленят в витрине, будто видит что-то подобное впервые. Они заходят, чтобы выбрать пару десятков открыток — ребятам из оркестра, родителям, для друзей Криса в других странах, в его личную коллекцию. Когда он выходят в холод и ночь, на улице совсем мало народа — погода не располагает к прогулкам, а ноябрь — не самый популярный туристический месяц, если подумать. И идет снег — легкий и пушистый, и воздух вокруг будто заиндевел. Сирени возле Казанского уже облеплены белым — тем, дневным, влажным и тяжелым, забивающимся в капюшон и налипающим на стекла очков. Собор в этом мареве, величавый, золотисто-сливочный, похож на громадный свадебный торт. Крис делает фото на память и жалуется на мороз. — Красиво, — комментирует он, когда они идут по мосту, Юри следит за взглядом и кивает — Спас на Крови похож на семейство разнокалиберных матрешек, присыпанное пыльной пудрой. Им только и любоваться вот так издалека — храмы в России внушали Юри всегда трепет, смешанный с тонким привкусом страха. Небольшая площадка перед базиликой святой Екатерины непривычно пуста без художников, и здание выглядит осиротевшим. Крис незаинтересованно скользит взглядом дальше, ухмыляется, толкая Юри в бок, указывая на магазин нижнего белья по соседству: — Хочешь, купим тебе чулки? Кацуки фыркает, закатывает глаза, улыбаясь: — Спасибо, но я еще не распаковывал даже те две пары, что ты уже мне дарил. — Зря, — припечатывает Крис, беспечно пожимает плечами и ускоряет шаг. Юри тихо смеется — пьяные прогулки с Крисом почему-то всегда невообразимым образом приводили их к дверям секс-шопов, словно тянуло к ним этого невообразимого парня что-то внутри, как по встроенному компасу. Милан и Женева были особенно хмельными и остались в памяти только обрывочными кадрами, горстью несъедобных каштанов, нечаянно отколотой от безымянной статуи мраморной розой да парой чулок — одни совсем блядские, иначе и не назовешь эти ремешки, пряжки и крупную сетку, вторые — шелковое великолепие с кружевным поясом, гладкие, как жемчуг, наверняка дорогущие, шикарные, как девушки на вечеринке у Гэтсби. Юри завел специальную коробку под все эти вещицы, переложил кубками и дипломами, как перекладывают при переезде бумагой стеклянное, и порой зависал, натыкаясь на нее в кладовке во время поисков нотной тетради или разговорника. Туда же, когда он перебирался к Крису, успели отправиться два магнитика, привезенные Юрой из Канады, которые тот вручил, отчаянно стесняясь и огрызаясь, и брошь с синей розой из холодного фарфора — Виктор заколол ею шарф Юри, когда они шли на балет, и стоило бы, наверное, спросить, откуда у взрослого мужчины дома что-то столь хрупкое и нежное, но Юри помнил ее — зернистое видео, стилизованные перья, обнимающие тонкую фигурку, сияющий лед, крупный план, яркая улыбка, лазурные глаза, венок из роз на голове, крохотная брошь у ключицы — тогда Виктор впервые стал победителем Чемпионата мира. «Оставь себе», — улыбнулся он на молчаливый вопрос в глазах; вспоминая этот вечер сейчас, без неловкости и навязчивого, как липкое, смущения, Юри неожиданно ясно ощущает и дрожащее прикосновение пальцев к шее, и теплое дыхание наклонившегося к нему Виктора на своей щеке, и густую горячую волну внизу живота. Тогда зазвонил телефон — такси прибыло и ожидало их у парадного, Виктор улыбнулся разочарованно и открыл для Юри дверь. Поцеловал ли бы его Виктор, если бы не этот звонок?.. — Собираешься что-то купить? — окликает его голос Джакометти из-за плеча. — А? — Юри только теперь понимает, что все это время стоял у ювелирного и бездумно пялился на кольца. — Господи! Нет, конечно. Мне не идут украшения. — Ты сам драгоценность, — кокетливо щебечет Крис, уводя его дальше по проспекту. В Гостинку они заходят просто погреться; Джакометти тут же хищно ведет носом и почти стонет: — Кофе! Безумно хочу кофе! Он хватает Юри, протирающего запотевшие очки, под локоть и тащит за собой — конечно же, на сплошной интуиции и остаточном энтузиазме. И, что удивительнее всего, действительно находит крохотную кофейню; Юри садится за столик с краю, ожидая — Крис обещал взять кофе на вынос, так что они здесь не задержатся. Взгляд бездумно скользит витринам-стенам-столикам, ноги слабо ноют; от комфортного тепла и ненавязчивой музыки начинает клонить в сон, и это очень не вовремя, но Юри не настолько экстремал, чтобы пить что-то кофеиносодержащее на ночь — студенческие годы ясно дали понять, что хорошим это не заканчивается, а домой он уж как-нибудь доберется, бывало и хуже в разы. Подперев подбородок кулаком, он оценивающе оглядывает красиво расставленные пирожные за стеклом витрины, решает когда-нибудь зайти сюда еще, но днем; Крис возникает рядом почти неожиданно, ставит перед ним бумажный стаканчик, бросив только: «Чай»; кивает в сторону выхода. Юри прижимается губами к пластиковой крышечке — белый улун, как он любит; тепло приятно разливается по телу, и Юри выдыхает негромкое «Спасибо». Джакометти идет впереди, рассуждает о том, что, наверное, до «Галереи» им сегодня не стоит добираться, а лучше сразу спуститься сейчас в метро и отправиться домой по прямой зеленой ветке… Кацуки теряет нить где-то на словах про метро; потому что у спортивного отдела мелькает куртка со знакомым леопардовым принтом и пшеничная макушка; Юри кажется, что он налетел пузом на металлическое ограждение — перед глазами темнеет и воздух из легких будто вышибло одним резким ударом в солнечное сплетение. Он очень старается игнорировать желание развернуться и позорно сбежать; ну, или хотя бы спрятаться за колонну. Крис, обернувшийся узнать ответ на предложение отправиться домой, трогает его за плечо, осторожно приобнимает — кажется, Юри ведет из стороны в сторону; страх липкий и отвратительный; он оставил Плисецкому записку, он солгал в ней о своем отъезде в Японию; мысль, что тот увидит его, узнает правду и посмотрит пренебрежительно, с отвращением, Виктору расскажет, возненавидит за вранье, пускает внутри волну паники. Сердце, кажется, пропускает удар, когда он оборачивается… и оказывается девочкой-азиаткой, с красивыми карими глазами и капризным изгибом губ. — Перебздел, — вдруг на русском говорит Крис, Юри от удивления даже поднимает глаза; Джакометти смотрит на него со странной смесью жалости и насмешки; поясняет на привычном ему английском: — Виктор научил. Пошли. Они спускаются в метро молча, Кацуки только нет-нет, да потряхивает. — Что ж у вас там за пиздец творится?.. — задумчиво тянет Крис, гладя его по спине. Юри не отвечает. Сердце обмотано леской и готово взорваться, и, как будто этого мало, у него болят вены в локтевых сгибах, как у профессионального наркомана. Только дома, раздевшись, он понимает — болят не вены; знакомо, но все равно до ужаса неприятно; к тонкой коже от локтя до запястья вообще не дотронешься, ладони горят; закатывая рукава, Юри шипит и нелогично ожидает увидеть рыхлую алую обожженную кожу, но она все еще молочная — и ноет страшно, зараза такая. — Ты что? Опять? — Крис опускается рядом на колени, Юри протестующе стонет, когда он пытается взять его руки в свои ладони. — Болят... — шепчет он, в сотый раз поправляя рукава — чтобы только не коснулись тонкой кожи предплечий, чтобы не чувствовать эту боль. — У тебя есть успокоительное? — точно, Крис же знает, Крис же видел… В Праге его сломало паникой незадолго до выступления, казалось, стоит прикоснуться к клавишам — фортепьяно сгорит вместе с ним; Минако поставила на уши всех организаторов; у девушки из России — Анна, струнные, первое место — были с собой таблетки, Юри даже не понял, когда они успели подействовать, но вышел на сцену он лишь слегка беспокойным, от бывшей боли остался только дискомфорт. — Холод поможет? Юри качает головой. — Не знаю. Минако, когда мы вернулись в Японию, сразу потащила меня к врачу, это нервное, мне назначали что-то, но я не пью, хотя покупал. Оно не всегда случается, я так и не понял, почему именно это происходит, и не всегда знаю, что поможет. Но от холода, вроде, легче, — он поднимается, напряженно держа руки подальше от тела. — Я в ванную схожу. — Отличная идея, — бормочет Крис, увлеченный завариванием ромашкового чая. Юри, ковыляя, возвращается на кухню через почти вечность — он задремал, и очень неудачно при этом сидел на бортике ванной, левая нога теперь как деревянная и будто вот-вот отстегнется. Крис сидит за столом, сосредоточенный, как хирург, перед ним — выпотрошенная аптечка Кацуки и две чашки с еще дымящимся чаем. — Я честно пытаюсь разобраться в аннотациях, но не понимаю ни черта, — вздыхает Крис, поднимая глаза от экрана телефона и блокируя его. — Что за дьявольский язык? — Дай я, — мягко говорит Юри, склоняясь над аптечкой, непослушными пальцами перебирает упаковки — руки заледенели и не слушаются. — Ты это пить будешь? — Крис вынимает из ладони бутылек темного стекла, откручивает крышку, недоверчиво нюхает. — Ты уверен, что это не смертельно? — Вполне, — Юри отходит, чтобы взять с полки стакан. — Мне точно не надо это загуглить? — Он полупустой не просто так, — улыбается Кацуки, и, кажется, теперь Крис верит. — Как называется хоть? — Корвалол, — запах — навязчивый, до невозможности специфический — отбрасывает его назад, в солнечный и теплый сентябрь, в постоянные восторг и неверие. Юри, зажмурившись, осушает стакан залпом под пристальным взглядом Джакометти. — Вау, живой, — ухмыляется он, выдвигая стул и подталкивает чашку с чаем. — Но я лучше все равно за тобой послежу. — Мне надо многое сделать, я должен найти партитуры, начать репетировать… — Юри, одиннадцатый час, — Крис кажется позабавленным. — Если подключить наушники, меня не будет слышно, я так репетировал в общежитии, и… — уверенно сообщает Юри и неловко садится за стол. — Ты только что перенервничал до чертиков, золотце, какие партитуры? — не сдается Крис — и не признавать же, что он прав?.. Юри разом выпивает полкружки чая, пытаясь сбежать от неловкой паузы. — Слушай, — говорит негромко Крис, — ты последние годы, что я тебя вижу, до ужаса напряженный. Давай ты сперва придешь в нормальное состояние — и уже потом будешь репетировать. Это твоя музыка, в любом случае — во всем мире никто не сыграет ее лучше и правильнее тебя, понимаешь? Юри медленно кивает. Звучит логично. — Отлично. Завтра утром поглядим, как ты будешь себя чувствовать, — Крис встает из-за стола, когда он допивает чай. — А сейчас умойся и ложись — я немного побуду рядом, чтобы убедиться, что ты не умрешь внезапно. — Я не первый раз… — начинает Юри, но Крис цокает языком: —Ты же знаешь, что у меня сложные отношения с лекарствами. Для моего спокойствия — просто согласись, будь добр. Как будто тут можно отказать. — Ты переживешь, если я расположусь на второй половине кровати? Криса иногда много, слишком много, но Юри с ним дружит, несмотря на редкие встречи, Юри ему доверяет — и Крису позволено в разы больше, чем многим другим. — Только я сплю слева, — сразу предупреждает Юри; от привычек от отказываться не любит. Джакометти послушно садится на дозволенное место, и Юри, копошась под одеялом и подгребая к себе подушки, неожиданно думает, что это даже умиротворяет — разделить пустоту комнаты с кем-то: она больше, чем комната на двоих в его общежитии, и потолки уходят куда-то в стратосферу, и Юри, выросшему в Японии и привыкшему к крохотным пространствам, удручающе холодно и неприятно в ней одному, и это особенно чувствуется перед сном, когда стараешься выкинуть из головы все мысли. — Когда в детстве меня валили ангины, — говорит Крис, активно что-то ища в телефоне, — мама читала мне «Муми Троллей». — Мне через полмесяца двадцать восемь, — смеется Юри. — Я немного староват для «Муми Троллей». — Ты их вообще читал? — обижается Крис, получает отрицательный кивок в ответ и торжествующе продолжает. — Вот и наверстаешь! Каждый нуждается в том, чтобы ему время от времени рассказывали хорошую историю, — он явно кого-то цитирует. — Они похожи на колыбельные, я их обожаю! — Я могу уснуть, — слабо протестует Юри, чувствуя, как приятная тяжесть уже парализует его тело. — Ну, если бы я тебя вел в постель с иной целью, ты не был бы настолько одет, — смеется в ответ этот невозможный парень, и Юри с дрожащим «Крис!» прячет покрасневшее лицо в подушку. — Не хочу тебя напрягать, — говорит он; голос из-за подушки звучит глухо. — О, поверь, все в порядке! Я просто люблю, когда меня слушают, — признается Крис и улыбается обаятельно. — Почему, думаешь, я стал музыкантом? И он действительно начинает читать про Муми Троллей. И Юри ловит себя на том, что старательно борется со сном, чтобы продолжать слушать. Истории правда замечательные, теплые и трогательные, ему словно снова восемь, до Рождества пара часов, бабушка еще жива, они с Мари все еще постоянно ссорятся, но все равно мирятся, и сидят бок о бок под котацу, мама и отец заканчивают готовить праздничный ужин, и из радио играют рождественские песни — простенькие, но наполненные любовью; и Юри словно снова двадцать семь, и праздничный кацудон готовит уже он сам, и Виктор, о котором он мог только мечтать, рядом и помогает ему, а за столом трещит, не умолкая, Юра, до ужаса довольный собой, и верхний свет кладет блики на его золотую медаль, и непоколебимый и сдержанный Отабек улыбается Плисецкому так нежно, и Юри не может дышать — вокруг так много любви, в нем так много любви к этим людям, что болит в груди — кажется, его глупого сердца слишком мало, чтобы вместить ее всю; и Юри все еще двадцать семь, но он только что смертельно перенервничал из-за того, что люди, которых он любит, могут его найти, и он разбит и жутко вымотан, и как он умудрился променять то невыразимое счастье на вот это все. Господи, как он мог так облажаться?.. Юри знает, что у него не очень хорошо со словами, но он умеет создавать музыку. — Крис, прости, — он резко садится в постели и выпутывается из одеяла, суетливо мечется по комнате, ища наушники и нотные листы, не с первого раза попадает по кнопке включения на синтезаторе. — О, нет, ничего, я понимаю, — ласково улыбается Крис, и Юри благодарит богов, что ему посчастливилось иметь такого друга. Когда за Крисом закрывается дверь — весь мир исчезает, исчезает время, и вдохновение встает перед ним стеной воды, обрушиваясь, заставляя захлебываться и стараться не потерять голову, оставляя после себя обломки, и Юри никогда не знает, как из них ему удается выстроить целую вселенную, прячущуюся в его сердце, но они податливо соединяются, поднимая мосты и башни, устремляясь все выше и выше. Он засыпает прямо на полу, окруженный смятыми и исписанными листами, на часах — восемь утра, а за окном — рассвет и бурлящий, как море в шторм, город. Крис переносит его, не сопротивляющегося, в постель и гладит по плечу. За его персональным цунами остается только музыка. Это чувство томилось в нем уже давно, но не знало выхода и формы, не видело цели. Теперь же музыка льется легко, и когда он просыпается почти в час дня, ему — точно чудо из чудес — не хочется вымарать все к чертям, он даже почти ничего не правит. Внутри звенит уверенность в том, что это лучшее из всего, что он создавал прежде. Юри нравится запах дерева, лака и пыли — что-то необъяснимо притягательное есть в их сочетании, и оно универсально: в какой бы европейский город ты ни приехал выступать — это все равно, что вернуться домой. Стефан во время телефонного разговора сказал, что народный ансамбль заканчивает за три часа до начала репетиции у оркестра, и Юри надеется, что этого времени ему хватит — он хочет записать музыку сегодня же, не выжидая, но он никогда не использует для этого синтезатор, а жизнь у него не настолько стабильная и оседлая, чтобы приобретать рояль. Он аккуратно сгружает вещи и выдыхает, ведет устало плечами — все-таки идти пешком со всем оборудованием было не самой лучшей идеей. Собрать стойки, установить в нужном месте микрофоны, подсоединить провода, включить ноутбук, открыть программу, сделать пару тестовых записей — алгоритм налажен и повторяется уже много лет. Наконец, его устраивает качество звука, и Юри осторожно усаживается за рояль, предварительно установив будильник и оставив его в поле зрения — он должен закончить до того, как придут ребята из оркестра. Он прикрывает глаза на пару секунд — и следует за музыкой, позволяя ей осуществиться. — Напомни, почему ты начал работать, черт возьми, учителем?! — звучит за спиной, и он вздрагивает, оборачиваясь: почти все собрались и перешептываются, и Стефан смотрит на него из зала, странно улыбаясь, а рядом стоит возмущенный донельзя Крис. Юри бросает быстрый взгляд на телефон — конечно же, он проигнорировал будильник! — Не думаю, что об этом стоит разговаривать, — вздыхает он, поднимаясь с места и начиная торопливо собирать аппаратуру. — Нет, дорогуша, не в этот раз! — перебивает его Крис; кажется, он действительно зол. — Ты способен писать такую музыку — и готов довольствоваться простым преподаванием! — Мы можем об этом поговорить хотя бы не здесь?.. — отчаянно шепчет Юри, кидая взгляд на ребят — и видит приближающегося Стефана. — Крис прав, Юри, — мягко улыбаясь, говорит он. — Твоя музыка прекрасна, я давно не слышал ничего подобного. И прятать ее и твой талант от мира — это преступление против искусства. Я хотел поговорить с тобой позже, но момент чересчур подходящий; ты не хотел бы присоединиться к нашему оркестру? Крис показывал мне видео с ваших импровизаций, вы отлично дополняете друг друга, ты мог бы выступать с ним в дуэте помимо сольных номеров. — Я… — во рту пересохло, и Юри откашливается. Крис стоит рядом, и Юри впервые со дня их знакомства не может рассчитывать на поддержку, и это тяжело, это так тяжело!.. — Я могу подумать? — Конечно, — Стефан всегда располагал к себе, но на протяжении всего разговора Юри не может отделаться от чувства, будто разговаривает с Барановской — один неверный шаг… Кристоф не разговаривает с ним всю репетицию, так же молча они идут домой; ничего не говоря, по пути Джакометти заходит в магазин — Юри остается и нервно топчется на пороге, как нашкодивший пес, — и выходит оттуда с бутылкой розового шампанского и набором фужеров. Юри просто надеется, что его не заставят это пить — он правда все еще помнит Прагу и повторять опыт не собирается. Ужинают они тоже молча, и любимая тишина неожиданно давит на уши. Юри вздыхает — в который раз за вечер — и поднимается с места. — Кацуки, — говорит Крис, когда он уже собирается уйти в комнату и, вероятно, умереть там от стыда. Юри оборачивается у двери; по фамилии Крис зовет его, когда еще раздражен, но уже не злится — когда Юри портит веселье, когда Юри обходит его на конкурсе, когда Юри идиот. — У тебя могут быть причины творить хуйню, но, пожалуйста, ради благополучия всего мира — будь с самим собой так же честен в мыслях, как ты честен в своей музыке. — Это… — на самом деле, он понятия не имеет, что сказать, но внутри тянет, как от нарыва, и Крис одним движением — одной фразой — вскрыл его, и Юри чувствует, что слезы, и оправдания, и сожаления хлынут из него с минуты на минуту, и в конце еще будет саднить и будет больно, но станет легче, в разы легче. — Спокойной ночи, Юри, — говорит Крис, горько улыбаясь, и Юри кивает, уходя в ванную — надо умыться и запереться после в комнате до самого утра и ухода Криса в школу. Он оказывается прав — вот он чистит зубы, вот укутывается в одеяло, вот рыдает в подушку — эту искренность он еще порой позволяет себе, но не на людях; он ненавидит себя и ненавидит эту ненависть, не понимает, как перестать критиковать себя, как позволить себе быть и делать то, что ему нравится, как разрешить себе свободу. Он не хочет возвращаться в школу, боится вновь видеть Виктора, он с самого начала знал, что отпуск — лишь предлог, что он не вернется, он и записку Юре написал отнюдь не в тоне «Вернусь — привезу сувенир из Хасецу!», и это больно, он бежит от проблем вместо того, чтобы их решать, он все еще надеется, что все происходящее окажется дурным сном, что он проснется от звонка Виктора — и все будет хорошо. Но он пытается быть честным с собой — и правда в том, что он не сможет ничего исправить, что Виктор оставил его, что Виктор считает его предателем, а Юри обидно из-за этого, и он не достоин Виктора, и любые попытки что-то изменить будут нелепы. И он все равно любит, любит, любит... Он должен стать сильнее и начать все заново. Он должен уехать. Проревевшись, но все еще судорожно вздыхая, он садится в постели и тянется к бутылке с минералкой на тумбочке, щурясь, льет в ладонь, как-то пытается смыть стянувшую кожу соль, капает на одеяло, на футболку, снимает ее, утирается и отбрасывает в угол — завтра, это все подождет до завтра. Сжавшись в комок и обложившись подушками, он засыпает. В десять утра квартира кажется вымершей, только плачет за стенкой соседский ребенок. Отражение в зеркале не радует, но, по крайней мере, Юри выглядит лучше, чем в прошлый раз, а еще сегодня суббота, записка на кухне сообщает, что Крис вернется поздно, значит, ничто не помешает провести этот день безвылазно дома. Он завтракает и медленно дрейфует во вчерашних мыслях. К полудню начинается снегопад; к полудню он понимает, что должен сперва поставить точку. Вооружившись чистыми листами, ручкой и ноутбуком, он устраивается на диване на кухне. Его трехчастная сюита «О любви» закончена — но он знает, что на сей раз хочет сказать все, о чем не решался заговорить прежде, не только музыкой.

***

Ты — восторг. Ослепительный. Нет ничего и никого, когда есть ты. Нет никаких дорог, кроме пути к тебе. Ты — пламя. Огонь каждой из звезд. Умирать в твоем жаре — единственное желание, единственная цель. Ты — удовольствие. От мысли о тебе можно сойти с ума. Твои прикосновения превращают кровь в лаву. Ты — лучше, чем любая мечта, ты из плоти, крови и страсти. Ты — мой Эрос, чувственный стон с привкусом болезненной недосягаемости. С этого все началось еще несколько лет назад. Не осталось мира вокруг, был только ты — путеводный костер на вершине скалы, и налететь на рифы, спеша к нему, было бы милосердным избавлением от томительной жажды обладания твоими душой, телом, всеми помыслами. Ничего на свете я не желал сильнее. Все стало только наброском, небрежной частью — кроме тебя и страсти, которая вела меня за собой — только в твои объятия, только к твоему сердцу. Ты — самоотречение, прививка от гордыни, готовность отдавать, а не брать. Ты — благословение возможностью думать о ком-то больше, чем о себе. Ты — свет; солнце, что садится и восходит миллиарды лет, и дает миру жизнь, не прося ничего взамен. Ты — незыблемость, сквозь время, через расстояния, невзирая ни на что вокруг. Ты — вдохновение, то, что происходит с одним человеком, чтобы он потом поделился этим со всеми. Хрупкость, уязвимость, страхи, предпочтения, воспоминания — они разрушили в твоем образе бога, но подарили взамен божественную агапэ, превращая похоть в нежность. Ты стал понятнее и любимее, стал пульсом жизни, стал свободным от необходимости быть идеальным. В этот момент я понял, что не смогу повернуть назад, что часть моего сердца уже навсегда отдана тебе. И я рад этому. И, видимо, взамен на сердце, «ты» дополнилось «вы». Ты и твой город. Ты и твои слабости. Ты и Юра. Мои сторге. Вы стали уютом — тем, что не выпросишь, не выманишь, не украдешь, но без чего жить пусто и страшно. Вы стали покоем, но не безжизненным — вроде тишины, но не настолько тихим: как сон на склоне холма, как прогулка у моря, как шелест страниц в библиотеке. Вы стали крыльями за спиной: к черту в пекло, на крышу небоскреба, на дно океана — без страха. Вы стали вздохом, который вырывается, когда тебя приветствуют по возвращению домой и когда ты просыпаешься утром рядом с человеком, которого рад видеть. Вы стали шансом на бессмертие. Я не имел на это никакого права, у меня не было никакой надежды, что однажды я испытаю это чувство. Вы создаете что-то невозможное и ценное в моей душе просто своим присутствием. Мне так повезло встретить вас. Каждую ночь мне снится Петербург. Странные места, которые вряд ли существуют в реальности. Мне нравится думать, что город, не слишком дружелюбно меня встретивший сперва (я постоянно терялся!), все же принял меня и начал открывать свою изнанку — такой город вполне может позволить себе иметь капризный характер и тайны от окружающих, открывая их кому вздумается. А еще он влюбляет; и привязывает; совсем как ты. Ты тоже бываешь в моих снах, совсем редко, но я не жалуюсь. Ты не город, а человек, поэтому можешь закрыть свое сердце и смотреть свои чужие сны. И мне очень жаль, что ты так редко позволяешь себе быть собой — ты такой красивый, весь, целиком, такой красивый, Виктор… Спасибо, что ты позволил мне это увидеть. В моей жизни не было ничего прекраснее. Спасибо тебе и Юре за все, чем вы поделились со мной. Это было такое счастливое время. Сияйте. Вы удивительные.

***

Когда он нажимает «Опубликовать», оказывается, что за окном наступили сумерки — еще только пять с небольшим, но это ноябрь, значит, день идет на убыль — и надо как-то дожить до весны. Обычно мучительная мысль о долгой зиме сейчас не вызывает никакого отклика — ничего не вызывает, будто его выскоблили до дна, и он остался только тонкой оболочкой между мирами внутри и снаружи. Совсем стемнело, и он сидит на диване, прижавшись щекой к колену и бесцельно открывает одни и те же приложения в телефоне по кругу, снова и снова. В очередной раз открыв инстаграм, цепляется взглядом за фотографию Криса. «Наконец-то вновь встретились со старым другом @v_nikiforov». Виктор кажется болезненно-серым, и Юри надеется, что это просто дурное освещение в пабе. Вздохнув, он поднимается с места и отправляется к холодильнику: обещание Крису как-нибудь приготовить кацудон все еще в силе, а у него вроде как начинается новый этап жизни, чем не повод?.. Готовка всегда требует от него сосредоточения и здорово отвлекает от неприятных мыслей; где-то между пассировкой лука и нарезкой свинины мелькает мысль о том, что пьяного Виктора Крис точно разболтает на откровения, но теперь это уже совершенно не пугает. Когда в замочной скважине поворачивается ключ и захлопывается дверь, Юри возится с посудой в пене по локти. — С возвращением! — кричит он. — Извини, я немного занят на кухне. Обычно говорливый Крис не отвечает, и Юри прикидывает, насколько Джакометти может быть пьян и не нужна ли ему помощь. —Видел вашу с Виктором фотографию в инстаграме, — продолжает Юри, чувствуя потребность расставить, наконец, точки над «i» — кажется, он все еще немного боится — или надеется, что Крис действительно пьян и завтра все забудет. — Полагаю, он уже все рассказал, но вот, что скажу я со своей стороны: я люблю этого человека, и… Он давится вздохом, когда его со спины бережно обнимают. — Я знаю, — горячий шепот касается кончика уха, к виску прижимаются губы. Сердце ухает вниз: американские горки, первый прыжок в бассейн с вышки; лето и он, тринадцатилетний, оступается и падает с каменного ограждения вниз — полтора метра высоты, влажный от дождя песок внизу, ушиб колена, освобождение от занятий физкультурой до сентября. Юри надеется, что в этот раз обойдется без травм. — Виктор, — неверяще бормочет Юри, пытаясь развернуться и проверить, что слух его действительно не обманывает, но Виктор держит мягко и крепко. Пуговицы пальто кажутся ледяными сквозь тонкую футболку, Виктор дрожит — боится или замерз, и Юри хочет плакать от нежности, и Юри думает, что задохнется, когда тот говорит: — Я понял это по твоей музыке. Я не умею создавать что-то столь же прекрасное, но, Юри, если ты только позволишь мне… Я тоже хотел бы показать тебе свою любовь.