О безнадежных и спасенных

03.01.1995 Год моего рождения. Тётя говорила, что на удивление, мать легко меня родила. Назвала обычным, миленьким именем. Первое слово — невнятное, несуществующее «мпа». Мама говорила, что я каждый раз произносила это, стоило увидеть что-нибудь красивое и блестящее. 1997. По словам родственников, тогда я начала ходить. Кто-то всего лишь оставил на низкой тумбочке коробку с конфетами, я же ребенком кое-как встала и сделала свои первые шаги. Тогда мама закричала от удивления. 1998. Мама пыталась отправить меня в детский сад. Так уж получилось, что была я там не больше недели. Мама воспитывала меня сама, целыми вечерами учила алфавиту и простой математике. 2000. Первый класс. Множество незнакомых лиц, детский плач, собственная неуверенность. Помню, в первые два месяца ни с кем не говорила. 2012. Закончила высшую школу. 19 лет. Мама устроила праздник в честь этого, пригласила родственников, приготовила праздничный стол. Осталось забрать торт. Было весело, многие уже и забыли про самое главное. Звонили маме, не отвечала. Позвонили после, через минут двадцать. 24.11.2012. Маму сбили, насмерть. Спасти не удалось. Как так? — вертится в голове, твердеет на языке, но никак не выпускается истеричными криками. Вот так вот люди легко исчезают из жизни; и совсем не верится, что их невозможно сыскать во всем мире, в глубине души бьется птичка-надежда, что верит — вот мама, подобно умному Шерлоку Холмсу, устроила весь спектакль со смертью, с разрушенным тортом посреди дороги и огромной лужей крови. Провернула так, что врач не нашел пульс, и лишь холодно установил время смерти, сообщил близким. А зачем этот театр? — вдруг спрашивает здравый разум, на что эта проклятая птичка-надежда отвечает, что мать Джису на самом деле не обычная консультантка в торговом центре, а что самая ни на есть женщина, связанная с правительством и дерьмовой политикой. У неё определенно есть враги, чтобы защитить кроху Джису, она устроила эту суматоху, а вернется спустя несколько месяцев. Может и лет. Но пусть подаст знак, дочь дождется. Только вот мать Джису — Суён — на самом деле консультант в торговом центре и, как говорит реальность, её насмерть сбил пьяный водитель на улице Инсадон. И проклятая птичка-надежда в груди раздраженно выпускает из себя воздух, гордо отворачивается, не пытается выбраться из клетки. Молчит, ждёт, не повернётся. Хочет, чтобы ей прямо в лицо прокричали «Да, черт возьми, твоя мать сумасшедший агент, и она выжила!» Но жизни, если честно, плевать на какую-то сломленную Джису с бурной фантазией и бесконечной надеждой. Она забирает нужных, рождает новых и так по бессчетному кругу. А птица, что гордо отвернулась и ждёт признания, так и сгниёт в своей крохотной клетке, потому что реальность не меняется, нет понятий прошлого и «машины времени», где можно вцепиться в руки Суён и не выпускать из дома. Время не останавливается, останавливают единицы, что не могут пережить случившееся и принять за «так получилось». И Джису, к сожалению окружающих и к сожалению собственному, входит в эти единицы, записана в этот чертов список второй месяц. Вместо «Как так?» выплывает вопрос другой. Более отчаянный и словно последний, как крик утопающего. Почему «так получилось» именно с ними? Вновь возвращается понятие времени, желание вернуть ноябрь двенадцатого года, чтобы пьяный водитель сбил не мать Джису, а левую тень. Умерла бы эта тень? На этот раз будет безразлично Джису, потому что эта неизвестная тень не входит в круг близких ей людей. Хотя, круга словом и нет. Был лишь человек. Один. И его забрали. Но эту тень оплакивали бы другие. Задавался бы очередной вопрос и искренняя злость на судьбу. И в этот момент стоит понять: кого-то сбить, наверное, нужно было. И сколько не меняй жертв — вопросы одни и те же, чувства те же, безысходность та же, ведь Пак Ухен — водитель той машины, слишком сильно выпил. Это неизменно. Кто-то говорит, что это препятствие, с которым сталкивается каждый. Люди умирают, это факт, это нормально, так происходит в природе. Время течёт дальше, новый круг жизни, новые жертвы, но старые вопросы. Ответ очевиден, прост, но достигнуть до него трудно. Почему? Мешают чувства. Они скапливаются, режут тебя на кусочки, не дают собраться. Спотыкаешься каждый раз и не понимаешь суть, которая чертовски проста и одновременно приносит нестерпимую боль. Иногда Джису садится в самый уголок, куда не дотянется солнечный свет, где вечно царствуют тени, где не достанет людской голос. Там она прикрывает глаза и просто представляет. Ноябрь двенадцатого года. Разбитый торт медленно поднимается, склеивается; лужа крови собирается и возвращается в тело, все раны закрываются, женщина поднимается с асфальта, берёт уже целый торт, машина отъезжает назад, мама возвращается к началу пешехода. И машина неожиданно проезжает со свистом совсем рядом, но не касается женщины. В этот страшный темный угол Джису садится нечасто. Потому что после накрывает жестокая прохладная реальность, от которой сбивается дыхание, и из губ вырываются измученные всхлипы. Тогда маленькая Су кричит на весь дом, плачет и плачет, винит судьбу, бога — кого угодно, а после извиняется и на коленях просит сделать всё по-иному, так, чтобы Ким Суён сейчас жила и дышала, поглаживала непутёвую дочку по растрепанным волосам. И через несколько часов Джису успокаивается. Опустошенность внутри разрывает на части, но ей хватает сил встать и выйти из этой комнаты, вернуться в более оживленную гостиную, где её как бы поддерживали родственники. Искренне или нет — Джису, честно говоря, плевать. Потому что, Ким Суён в их жизни — не главная жирная точка. Всего лишь какой-то отрезок, что пролетает мимо и остаётся позади. Вот и всё. Каждый раз хреново, каждый раз реальность кричит девочке в лицо, что особенных нет. Что если её мать сдохла — она сдохла. Неизменность порою пугает, пусть она и является логичной частицей жизненного цикла. Иногда неизменность хочется также убить, но тут получается тупик. Если неизменность сдохнет и не воскреснет — то это получается та же «неизменность». Если же мир будет состоять из возможностей воскресить или изменить ход определенных событий, то убитая неизменность воскреснет. И всё по новой. Обреченное и хриплое «Блять» практически не слезает с языка. Джису даже не может поднять уголки губ и сказать вымученное «спасибо» тёте, что жила с ней некоторое время, чтобы поддержать потрясенного ребенка, но собственная, не менее наполненная проблемами жизнь, звала назад и она уезжает, оставляя девушку одну в старом и маленьком домике. Теперь он казался огромным, пустым, холодным. В груди клубится ощущение, что из всего мира высосали все цвета, кроме черного и белого, и их смеси — серого. Слёзы не заканчиваются, Су не хочет верить, что человек — всего лишь существо с маленькой особенностью «душой». Вопрос в другом, победит в конце концов, душа или природа, призывающая просто жить дальше? Джису не знает. Она ничего не знает с ноября двенадцатого года. Внутри птичка-надежда до сих пор сидит в клетке, отворачивается и верит, что ей когда-нибудь крикнут и скажут «Ким Суён жива!» Время одного дня ощущается как целый месяц. Хождение по пустому дому, поедание магазинных закусок. Нет никакого шанса восстановиться сейчас. О поступлении в универ нет и речи. Остаётся выживать, искать подработку, чтобы зарабатывать на еду. Джису сидит на полу и смотрит в окно. Солнечные лучи ни слепят, ни дарят тепло. В одно мгновение разбиваются чашки, переворачивается низкий столик и дом вновь пронзает измученный крик. Почему же не удаётся жить дальше? Если говорить о природе и её естественности, то почему Джису не привыкает и не двигается дальше? Потому что люди — не животные. Вот эта маленькая особенность «душа» иногда сводит с ума, потому что память не стереть, от чувств не избавиться, а Джису не превратится в бесчувственный мешок плоти с костями. — Блять.