О безнадежных и спасенных

Из-за того, что сегодня на кухне отсутствовал один из главных помощников су-шефа, Чонгуку пришлось вновь примерить на себе роль «мальчишки на побегушках». Он безоговорочно выполнял то, что ему велели, но выполнить — это одно, а как — другое. На протяжении нескольких дней он чувствовал себя слишком растерянным, но от работы не отказывался. Всё-таки она помогала отвлечься от съедающих мыслей, которые преследовали его в одиночестве и тишине. Протерев все тарелки бумажным полотенцем до блеска, Чон облегченно выдохнул; ему казалось, что с этой горой посуды ему никогда не разобраться. Хотя, с другой стороны — это хорошо, он никому не мешает, ничего не портит и не разбивает. Просто стоит в стороне и разбирается с сущей мелочью. Тем временем, на кухне творился уже привычный хаос; шеф то и дело раскидывался поручениями, кто-то таскал продукты со склада и разбирался с их сроком годности, кто-то нервно пытался нормально оформить заказанное блюдо, придавая некими узорами ей роскошь. Чон взял уже чистую тарелку и начал вновь протирать её полотенцем, чтобы никто к нему не придрался, да и просто не трогал. Раньше, когда у него были проблемы или ссоры с непреклонным миром, он намеренно загружал себя уймой работы и это действительно помогало. Чон легко погружался в эту рутину, мог не выбираться из неё неделями, пока всё само не «стихало». Но сейчас, даже имея столько дел и нагоняев от начальства, он не мог избавиться от тех навязчивых неприятных ощущений. Чон не считал себя сильным и холодным человеком. Нет, он уязвим, но он не считал себя уязвимым перед женщиной, чья тёплая улыбка только глубже вонзала нож в спину. Похороненные воспоминания в один миг вырвались наружу, стоило только увидеть её. Она изменилась внешне; вокруг карих глаз теперь сильно заметны морщинки, на голове седые волосы, которые она, видимо, не хорошо прокрасила. Раньше, в Квачхоне, в любую субботу каждого месяца, после школы он брал старую зубную щетку и занимался мамиными волосами, пачкаясь и впитывая в себя мерзкий запах дешевого шампуня и остальной лабуды. Эти моменты из детства не вызывали бы столь явную горечь, если бы он был слеп и глух. Но он, даже будучи ребёнком, многое понимал. Понимал, зачем его мама так старательно ухаживала за собой и почему так часто выгоняла его из дома. В любом случае, он о многом позабыл. Закопал всё, что приносило боль и увлёкся новой жизнью. И, возможно, он позабыл бы и ту встречу. Позабыл бы о том, как она дрожащими и сухими ладонями сжимала краешек скатерти, забыл бы о её слезах, на которые он никак не реагировал, но дело ведь совсем в другом. Чон никогда бы не попался на её проклятые игры, никогда бы не мучил себя столько дней, задыхаясь в воспоминаниях и мыслях, если бы не одно «но». Искренность. Впервые в жизни он увидел в чужих глазах болезненную искренность, до которой он стучался когда-то столько лет. Именно это выбило его из привычного ритма жизни и до сих пор не отпускало. На самом деле, Чон научился отпускать людей. Разочарование — самое худшее, что может произойти в любых отношениях между людьми. Ты не относишься к своему оппоненту с ненавистью или с сожалением. Ты теряешь всякий интерес и мост доверия между вами сжигается слишком быстро, оставляя после себя лишь пустоту безразличия. Наверное, именно из-за этого он довольно-таки долгое время не жалел ни о чем. Даже не вспоминал, бросил всё, как лишний груз. Но сейчас он, конечно же, понимает, что груз никуда не делся. Это была чертова иллюзия того, что он свободен. Но это не так. Он всего лишь убрал видимость проблемы, но не избавился от неё. Занимался самообманом и усложнял ситуацию с каждым днём и теперь всё вываливается на него одной снежной лавиной. — Чон, сколько можно! Гук вздрагивает и чуть не роняет тарелку от резкого голоса рядом. — Что? — сухо и раздраженно спрашивает Чон, хотя понимает, что не имеет на это никакого права. — Говорю, иди займись посетителями! Чеён на перерыв ушла, а там гости, черт возьми! И хватит спать, Чон… Он уже не слышит дальнейшие возмущения, просто снимает с себя фартук, поправляет рубашку и направляется в главный зал. По дороге он хватает привычный блокнот и натягивает на лицо слабую улыбку. Всё так и должно быть. Еще несколько дней и всё образуется. Посетителей стало чуточку меньше, новых — тем более. Вытащив из нагрудного кармана ручку, Чон уверенно подошел к клиенту. — Здравствуйте, что будете заказывать? — стандартный вопрос, только вот посетитель не торопится отвечать; наоборот, спокойно просматривает меню и тщательно анализирует каждую страницу. Что-то бубнит себе под нос и отворачивается вместе с книжкой. Только этого не хватало. Чон еле слышно вздыхает и уже собирается обслужить другого клиента, пока эта девушка так сильно печется о своём заказе, но не успевает развернуться и пойти дальше по своим делам, как цепляется взглядом за довольно-таки знакомый браслет на запястье. Чон застывает на месте и уже внимательнее разглядывает своего гостя, и с каждой секундой внутри разрастается странное ликование. Ситуация кардинально меняется и лёгкое желание послать таких «задумчивых» и «медленных» клиентов испаряется в мгновение ока. — Может, вам помочь? — Чон подходит непозволительно близко и также непозволительно близко наклоняется над знакомой макушкой. Намеренно кладёт свою руку поверх её, отчего Джису заметно напрягается; это видно по сжатым кулачкам и неожиданному сухому кашлю. Черт всех дери. Невозможно даже сказать «всё пошло не по плану», потому что эдакого «плана» по сути и не было. При его существовании такая херня, как сейчас, не происходила бы. Джису хотелось просто встать и уйти. Цель ведь достигнута, разве нет? Она увидела его краешком глаза — весь такой собранный, аккуратный, только вот взгляд чертовски измотанный. — У нас появилась новинка, кофе с кокосовой стружкой, — он слегка поглаживает её костяшки на сжатом кулаке и улыбается, когда Ким с ожидаемым хлопком закрывает меню. Не стоило поступать так опрометчиво. Глупость. Какая же глупость сейчас происходит. Чон раскрыл её буквально за минуту и теперь явно веселится, якобы строя из себя очень вежливого и хорошего официанта, что очень сильно заботится о своём «клиенте». Играется из последних сил. — Можете также попробовать что-нибудь сладкое и… — Хватит, — на одном выдохе перебивает Чонгука Джису. Одним рывком снимает с себя дурацкую кепку и смело поднимает взгляд. — Нужно лучше прятаться, Джи, — усмехается Чон и закидывает ручку обратно в карман, понимая, что Ким пришла сюда отнюдь не за кофе и не за сладким. Су смотрит на него внимательно некоторое время. Да, Гук играется, язвит, только вот в самих зрачках — бесконечная усталость и бессонница. Неумелая попытка актёра сыграть в «обычного» и «счастливого». Именно поэтому Ким поднимается со своего места, отталкивает рукой от себя Чона и стремится к выходу. Чон Чонгук в относительном порядке — этого достаточно. А сейчас не хотелось ничего говорить, а тем более играть. Чон вздыхает и шипит хриплое «блять». Бросает блокнот на столик и следует за Джису. Конечно, он всё понимал. Понимал причину прихода и ухода. Она писала ему, звонила, только вот Чон не отвечал. Никому. Повёл себя гадко, но на тот момент его мало что волновало. А теперь ушла по той же причине. Он повёл себя, как мудак. Снова. Хотя, кто знает, может дело в другом. У Джису свои причуды и поводы. Но, в любом случае, поговорить с ней нужно. Как можно скорее. Чон успевает схватить её за руку, когда Ким собирается перейти на следующую улицу. Никаких объяснений и сцен на глазах у прохожих; Гук сильнее сжимает её руку и ведёт за собой. По началу, Ким упирается, но понимает всю бесполезность этих недоистерик. Через несколько минут они оказываются по другую сторону «Деликейта», где до них не доходит жизнь остального города. Джису сглатывает и вырывает руку. Нужно просто успокоиться. Всё нормально. Привычные ядовитые разговоры с нотками садизма — проходили — и не раз. — Вот теперь-то поговорим? — Чон достаёт пластиковые стулья и предлагает Су сесть. Когда-то он проделывал то же самое; в то время Джису работала в «Деликейте» и ассоциировала Чона с надоедливым ребёнком. Тогда не было никаких проблем, за желчью в словах звенела пустота. Сейчас же всё куда сложнее и глубже. Каждое слово, улыбка, взгляд может сказать о многом. Джису отказывается и просто прислоняется к стене. Она сдалась тогда, когда пришла в «Деликейт». Сейчас не может. Хотя очень хочется; хочется встать перед Чоном и задать три вопроса. Как ты? Всё настолько плохо? Я могу помочь? Но что-то держало Джису от этого, как и Чона от разъедающего «Прости». — У меня были причины на то, чтобы не выходить на связь. — Ясно. — Нет, ты… — Что? — Джису вскидывает брови и смотрит на растерянного Чона. — Не веди себя так, — Чон не знает, стоит ли рассказывать то, что происходит с ним в данное время. Ему не хотелось никакого недопонимания с Джису, не хотелось очередной проблемы в отношениях. — Не веди себя, как Джису из прошлого. — Я не веду и не буду. Ты уже занял эту роль, — хмыкает Ким и прячет свои руки в карманах пальто. — Не заморачивайся. Я не обижаюсь. Наигранная ложь в действиях, словах, поведении раздражает Чона куда больше, чем обычно. Он не может собраться, не может понять, в первую очередь, свои чувства, а Ким, видя всё это, обрубает все попытки извлечь из себя хоть какую-то искренность одним прохладным взглядом. Видя, как Су хочет сказать что-то еще, Чонгук быстро преодолевает расстояние между ними, сильнее припечатывает её к стене и просит, просит отчаянно взглядом: — Помолчи. — Прости… — Просто помолчи, мать твою! — срывается Чон и, не сдерживаясь, бьёт кулаком по стене, отчего Ким задерживает дыхание и жмурит глаза. Чон дышит сбивчиво, сказать ничего не может. Всё дрожит. И тело, и душа. Слишком тяжело, непонятно. А Джису нарочно проводит между ними черту. Открещивается от всего, когда он «спотыкается». А ему всего лишь нужно время, чтобы выбрать. Время, чтобы осмыслить всю ситуацию трезво. Чонгук хорошо чувствует, что он на грани. Цепляется пальцами за краешек обрыва, хотя понимает, что всё равно сорвётся в пропасть. И этого он боится больше всего, потому что при падении нечего терять.  — Мне трудно. Ко мне… Черт. Кое-кто просит меня вернуться в Квачхон. Начать всё с начала, забыть всё, бросить Сеул, потому что здесь я не живу. Выживаю. Случись это месяц назад, я бы послал этого человека. Но… Посмотри на всё. Одно и тоже и… Блять. Как же всё заебало… — Чон опускает голову на чужое плечо, плотно сжимает губы, чтобы не засмеяться истерично. Хочется, сильно хочется забиться в какой-нибудь угол и спрятаться ото всех проблем, закрыв глаза, но страшно спугнуть и оставить Джису. Страшно потерять то, что пока держит его здесь, в городе, где слабым нет места. Ким дрожит всем телом, впивается ногтями в кожу своей ладони, но сказать ничего не может. Потому что дурацких чувств внутри слишком много, они накрывают полностью и не позволяют свободно дышать. Джису впервые чувствует, как сердце болезненно сжимается за совершенно другого человека. Чонгук сломленный, но, тем не менее, умудряется прятать свои разбитые осколки. Ей хочется держать эту тишину и обнять, крепко-крепко. Собрать лоскутки своего тепла и отдать Чонгуку. Мёрзнуть самой, но не позволить ему. Дрожащая ладонь осторожно касается жестких черных волос. Чон никак не реагирует на прикосновение, лишь жмурится и пытается склеить стержень внутри. Но чем сильнее он пытается собрать разбитую чашку, тем нелепее она выглядит. — Она хочет вернуть всё на свои места. Видите ли, вспомнила своего сына-неудачника, блять… Ненавижу! — Чон калечит свою руку раз за разом, но успокоиться не может. Боль затупленная, совершенно никчемная. По бледным пальцам уже стекает кровь, но он не может насытиться и ощутить реальность. Ничто не могло сравниваться с его внутренним состоянием. Джису не останавливает его. Потому что понимает эту злобу и беспомощность, когда самоувечье — единственный выход, чтобы на секунду утихомирить внутренний океан. Выброс эмоций просто необходим, иначе они окончательно разрушат тебя изнутри. Но даже так, молчать она не собиралась. Не сейчас, когда Чон отчаянно просит чью-то помощь и пытается пробиться к свету, устав плутать в бескрайней черной пустыне. Больше нет никаких вопросов и неуверенности. «Могу ли я помочь?» меняется на «Я помогу». — Чонгук, — Ким обхватывает его лицо ладонями и заставляет смотреть на себя. Взгляд становится серьёзным и внимательным. — Хочешь… Уедем? Чон слабо мотает головой. — Нет, ни за что, я не поеду в Квачхон и… — Нет. Не к твоей семье. — У меня нет семьи, — шипит Чон, но не отворачивается и не отходит. Смотрит на Джису, скалится, как пёс, но не уходит. — Неважно. Хочешь, уедем в любой другой город? Бросим всё? Меня ничего не держит. Я могу. Не знаю, как долго продлится наше путешествие, ведь мы оба идиоты, но мне не трудно, — Джису говорит спокойно и тихо. Поглаживает большим пальцем чоновскую скулу, словно пытается приручить озлобленного зверя. — Не мне говорить такие вещи, но это бесполезно. Проблема не в Сеуле и не в Квачхоне. Они в тебе. И во мне тоже, — правда оседает уже привычной горечью на языке. — Так что… Давай попробуем и… Черт, не заставляй меня говорить такие вещи, я не умею, — усмехается Ким, но не опускает взгляд. Чон по-прежнему чувствовал слабость и дрожь. Внутри как будто что-то оборвалось. Каждая буква въедалась в мозг и била правдой. Правдой, которую он знал, но прятал от себя же. Иногда так бывает, что ты по-прежнему чувствуешь тяжелый груз, но на какие-то доли секунды, чьи-то слова поддержки позволяют помечтать. О беззаботном и более лучшем будущем, где нет места съедающему отчаянию. Чонгук сглатывает и опускает глаза, рассматривая разбитые костяшки пальцев. — Какого черта ты утешаешь меня, как какую-то плаксивую девчонку... — хрипло и из последних сил смеётся Чон. — Рука болит. — А на что ты рассчитывал? — Джису цокает языком и чувствует, как внезапно разрастается неудержимое и неопределенное чувство. Теплое и приятное, разгоняющее темноту внутри и снаружи. — На то, что не будет так больно. И что я не опозорюсь перед тобой, как сейчас. — Я уже привыкла, поверь. — Заткнись. Чон не сдерживает вырывающийся искренний смех, как и Джису. Они смеются со всего случившегося, со своих глупостей и слёз, смотрят друг на друга, утопая в солнечном свете. Треплют друг другу волосы и кружатся в нелепом танце, не в силах остановиться. Они знают, что им хорошо сейчас. И что потом будут трудности. Истерики, крики, всё такой же безразличный и суровый Сеул, что не терпит слабостей. Знают, что проблемы не исчезают за секунды, потому что они взращены годами слепой веры в какое-то чудо. — Дальше может быть только хуже, Джи-Джи. Но надежда, когда бы она ни потухала и не покидала человека посреди его тяжелого пути, имеет способность рождаться вновь и вновь. — Я знаю.

Потому что даже безнадёжные птицы мечтают о свободном полёте.