honey

снег как бы ни падал, как бы ни путал след, где бы на свете я ни искал ответ, даже если обман всё и если ложь, город любви — это город, где ты живёшь. © Айла

Любовь всегда приходит, когда её совсем не ждёшь. Невинная, сначала она даже незаметна. Короткие переглядывания, неловкие случайные касания, от которых по коже бегут мурашки, такие непривычные, волнующие, и улыбки, такие робкие и смущённые. Когда всё это началось, Джонхан не знал. Он ещё помнил тот день, когда увидел Джису впервые: такого маленького, совсем невинного. Он был похож на испуганного котёнка: смотрел на всех вокруг своими большими и чистыми глазами, хлопал ресницами и внимательно слушал. Он буквально ловил на лету каждое слово вокруг, боясь что-то пропустить, что-то важное. Это привлекало Джонхана, ему нравилось наблюдать за ним, говорить ему что-то, когда тот буквально смотрел ему в рот, и самому слово за словом вытягивать что-то из него. Они стали друзьями так быстро, что Хан даже не мог и вспомнить, как когда-то жил без него: без добрых шуток, понятных только им двоим, без подбадривающих улыбок перед первыми выступлениями, без мягких касаний и дружеских объятий, без тычков в плечо или спину и без таких тёплых и ласковых «Хани*, всё будет хорошо» — всё это стало настолько родным и привычным, таким… Естественным. И теперь, когда объятия стали дольше, взгляды чувственнее, когда разговоры стали личными, почти интимными, Джонхан не мог понять, что же на самом деле он ощущал. Прижимаясь к Джису спиной вечером за просмотром фильма, беря его за тёплую, чуть влажную от волнения ладонь на фансайне или после выступления, заботливо готовя и раскладывая ему завтрак, он думал, как называть это трепещущее в груди чувство, способное за секунду заставить сердце разгоняться и застывать, менять ритм и биться в такт чужого. Впервые он заметил это однажды утром, когда вместо будильника его разбудила чужая прохладная ладонь, касающаяся лица. — Джонханни-хён, — тихо позвал мягкий голос, и Юн улыбнулся, подстраиваясь под эти ласковые прикосновения. — Пора вставать, скоро машина приедет. Менеджер звонил, лидер нас всех поднял, — немного невпопад говорил Джису, а Джонхан просто наслаждался ощущением мягких пальчиков на своей щеке и голосом, таким чистым и бархатным. — Конечно, я сейчас встаю, — сонно ответил он, а сам взял Су за запястье и потянул на себя. — Я почти встал. Джонхан до сих пор помнил тот звонкий смех младшего, что заполнил за секунду спальню и всё его сознание. Эти моменты один за другим занимали свои места в его памяти. Иногда, проснувшись ночью и не зная, как снова уснуть, Джонхан вставал и шёл к спящему Джису. Он никогда не будил его: просто наблюдал, как тот, подложив под голову ладонь, сладко спал или как сопел, почти до носа завернувшись в одеяло, или, наоборот, как, сбросив его, разваливался на постели, раскинув и руки, и ноги. Джонхан тогда не знал, почему ему так нравится наблюдать за младшим, но это успокаивало его, он испытывал умиротворение. Он мог часами просто сидеть, прислонившись к стене рядом, и смотреть на его лицо: как подрагивают реснички или как он облизывает пересохшие во сне губы… И уходил только тогда, когда чувствовал, что засыпает. Почему-то он боялся, что Джису когда-нибудь застанет его за этим занятием. Совместные завтраки-обеды-ужины, Джонхан даже иногда не замечал, как остальные одногруппники просто пропадали из его вида и только один Джису словно специально мелькал перед его глазами. «Ты покушал?», «Сыт?», «Хочешь ещё? Я сделаю» — Джонхан ценил его личное пространство, но едва ли мог справиться с собой, чтобы хотя бы на мгновение оставить его без внимания. Он находил его в толпе, ловя взгляды, садился рядом с ним на всех мероприятиях и непроизвольно прикасался, для вида поправляя одежду или волосы. Словно неведомая сила, которая управляла им. Сначала он не обращал на это внимания. Но позже, когда эти привычные действия стали отражаться ускоренным ритмом в груди, замершим на миг дыханием, когда внезапно отключались все сторонние мысли, — Джонхан раз за разом стал думать, что нечто неистово в нём меняется. И этим «нечто» были его чувства. Действия стали робкими, улыбки — смущёнными. Он боялся быть пойманным, не так понятым — он стеснялся этого больше, чем сам об этом думал, но не потому, что считал неправильным, а потому, что ответное внимание делало Хана настолько счастливым, что это пугало. Никогда раньше ничего подобного с ним не происходило. Внимания хотелось больше. И он вырывал его у других. Эгоистично и жадно он уводил Джису из компаний, ходил с ним вдвоём в кафе и кино, готовил только ему одному… А когда их кровати внезапно оказались в одной комнате, дышать стало совсем трудно. И тогда, от страха быть пойманным, он стал его избегать. Отворачивался, поджимая губы, отходил на шаг, едва Джису оказывался рядом, прятал руки в карманах, чтобы пальцы не тянулись задеть горячую кожу его запястий… И молчал. — Что-то случилось, хён? — спросил однажды Су, перепуганный таким поведением. — Я обидел тебя, и ты не хочешь говорить со мной? Хан поднял на него полный испуга и непонимания взгляд: как он мог подумать о таком? Как он может держать зло на Джису, одного дыхания которого достаточно, чтобы растопить самое холодное на свете сердце, согреть касанием руки, взглядом? Это Джису должен злиться, что его хён такой глупый и своими чувствами пытается всё разрушить… Погубить под плитами непонимания. — Конечно, нет! — Хан протянул к Джису свои руки и взял его за запястья. — Даже не думай! — он выдавил из себя робкую улыбку и посмотрел ему прямо в глаза: большие, сияющие, бездонные как океанские впадины. Секунда — и он тонул в них. — Тогда почему ты ведёшь себя так странно? — Есть вещи, которые я пока не могу тебе сказать, — только и успел произнести Хан, а в голове Джису это преобразилось в целую бурю мыслей. «Ты больше не доверяешь мне?» — снова и снова день за днём после слышал Джонхан в голове… И молчал. Он действительно боялся сказать ему правду и всё разрушить, не замечая, как ломается всё и без его признаний. Как рушится хрупкое доверие, оборачиваясь молчанием, обидами, отчуждённостью. Как холодеет воздух, покрывая льдом то, что недавно цвело и пело сотнями голосов птиц. День за днём Джису задавал ему этот вопрос и сотню других: «Тебе не интересно со мной?», «Ты нашёл нового друга?», «Я совершил ошибку?», «Ты ведь не скажешь мне, что случилось?», и самое страшное из них, что раздирало Хану сердце: «Ты хочешь, чтобы я ушёл, оставив тебя в покое?». Джонхан не хотел. Больше всего на свете он хотел, чтобы Су был рядом, чтобы просто был тем милым котёнком, которым Хан его видел: ластился под руки, невесомо целовал в плечо, чтобы вплетал свои пальцы ему в волосы и голосом своим бархатным и нежным пел ему, как раньше, колыбельные под гитару. Чтобы ничего не пытался узнать и не расспрашивал, но… Пропасть между ними становилась такой огромной, что из неё тянуло холодным воздухом и сыростью — они пробирали до костей долгими ночами. И Джонхан не знал, что ему с этим делать. Пытаясь вернуть всё, как было, он снова робко брал его за руку, стискивал за плечи, обвивал за шею, но теперь уже младший отстранялся от него. Джису вставал с другого края на фотографиях, садился за стол рядом с Мингю или Хоши и звонко смеялся не от его, Хана, шёпота на ухо, а от шуток Сынчоля и Диэйта. Джонхан чувствовал себя брошенным и одиноким. Ему казалось, словно он действительно его потерял. Решение пришло само однажды вечером. Все ребята собрались перед экраном телевизора, где должны были показывать их очередное шоу. Все шутили и смеялись, а когда сонный и зевающий Джонхан вышел к ним из спальни, он не сразу заметил, что Джису среди ребят нет. Он долго выискивал его глазами среди разноцветных затылков, но так и не нашёл. Из комнаты в комнату он стал обходить общежитие и нашёл младшего на балконе. Обняв себя руками, Су стоял и задумчиво смотрел прямо перед собой. Луна, едва выглядывающая из-за облаков, освещала блестящие крыши домов, отражаясь в их поверхности, терялась в светлых прядях Джису и словно растворялась на молочной коже его шеи, взгляд на которой и остановил Джонхан, застыв на несколько мгновений. Через секунду очнувшись, он заметил, что младший дрожит. Джису стоял спиной, и Хан не знал, плакал он или просто замёрз. Тихонько отворив дверь, он вышел к нему. Су не шелохнулся, всё так же смотря вдаль, где птицы с громким криком пронзали небеса, оседая грудой перьев на проводах, и лишь сильнее сжавшиеся на предплечьях пальцы выдавали, как Хон заметил, что больше не один. Джонхан молчал, смотря на его спину, чуть сутулые плечи, всё ещё дрожащие время от времени, на блестящие пряди… А затем потянулся к нему руками и обвил его за шею, тут же уткнувшись носом в его волосы на затылке, касаясь их губами. — Прости меня, Су-я, — тихо прошептал он, и от его дыхания пушистые волоски разлетелись в стороны. — Я такой глупый. Я - плохой хён и друг неважный, прости, — он сильнее прижал его к себе и внезапно почувствовал, как чужие руки накрыли его ладони. Джису молчал, но это маленькое движение говорило Хану гораздо больше, чем любые слова, которые младший мог ему сказать. — Я так сильно скучаю по тебе, — произнёс Су, и его голос дрогнул. Хан почувствовал, как тот опустил голову, и снова сильно сжал его в своих руках. — Когда мы все вот так собираемся, мне так не хватает тебя рядом. Ты всегда раньше садился со мной или просто держался рядом, весело шутил мне на ухо, что мы больше смеялись над собственными шутками, чем над происходящим на экране. Ты обнимал меня, и это так успокаивало… Рядом с тобой я чувствовал себя как дома… — Джису вздохнул, и этот вздох Джонхан прочувствовал всем телом. Сердце в груди болезненно сдавило, и он поджал губы: Хан понимал, что чувствовал младший, и ему было так стыдно за собственные действия, что он растерял все слова. Меж тем Джису продолжал: — Я постоянно пытался поймать твой взгляд, искал твоего общения, а ты уходил, словно отмахиваясь от меня… Будто я мешал тебе. И это так тоскливо, — Джису шелохнулся, и что-то горячее внезапно капнуло на руку Джонхана. — Прости меня, прости, прости меня, Су-я, — снова зашептал Джонхан, и тот повернулся в его руках, обнимая его в ответ. — Не уходи, прошу тебя, не оставляй меня одного. И если бы на балкон ворвалась целая толпа папарацци, если бы они заполнили все крыши и без устали стали их фотографировать, ни одна сила на земле не смогла бы разорвать эти объятия. Истосковавшиеся по ласке, они жались друг к другу. Джису стискивал пижаму Джонхана своими пальцами, оставляя на ней складки и тут же разглаживая их, прижимался к нему всем телом и утыкался своим носом ему в плечо. — Мне так сильно не хватало этого, — вздохнул Джонхан, поглаживая младшего по спине. Очень скоро они присоединились к остальным, но что-то после этого случая бесповоротно изменилось в их отношениях. Снова случайные касания и руки, сцепленные в замок; снова тихий горячий шёпот на ухо, едва касаясь губами; снова переглядки, шутки, понятные только им двоим, и это ощущение, которое Джонхан мог бы сравнить с эйфорией и счастьем, когда внутри всё будто снова обретало жизнь, а вокруг — смысл. И постепенно ему даже стало казаться, что Джису понимает его: когда тот смущённо краснел, стоило Хану посмотреть на него, когда улыбался, смеялся, бежал, чтобы его обнять. И это казалось таким настоящим, таким искренним, таким правильным, что Джонхан перестал бояться, перестал прятаться, а отдал ему всё, что у него было. Всю эту нежность, щемящую душу, когда он смотрел на него и хотелось кричать от счастья, сжимая в объятиях, как в тисках, когда хотелось покрывать поцелуями щеки, глаза, волосы, что пахли его собственным шампунем, чтобы вобрать его в себя полностью, никому другому ничего не оставив. И Хан всё так же уводил Су из толпы, прячась в сумрачных нишах кофеен и во тьме пустых залов кино, теряясь на забытых всеми скамейках в глубине национального парка, надевал его вещи, когда тот самозабвенно отвечал «да» на все его вопросы без разбора, и тихо мурлыкал, когда Джису расчёсывал и укладывал по вечерам его мокрые после душа волосы. Джонхану было всё равно, видел ли это кто-то ещё — это не имело никакого смысла для других, это было только его, и этот эгоизм он мог себе простить. И когда молчать стало совсем невмоготу, он решился на слова. Тот день был такой же, как и многие другие: обычный, полный рабочей рутины, съёмок и репетиций, полный разъездов и сонных зевков в авто, обронённых случайных фраз, сухих разговоров — день, к концу которого хотелось только завалиться в постель и спать. Кровать Джонхана всё ещё стояла рядом с кроватью Джису, и это было одним из немногих радостных моментов. Когда он зашёл в спальню, Су уже разложил свою и, закинув ногу на ногу, что-то читал. Хан не стал задавать вопросов, допытываться, а просто толкнул его несильно и лёг рядом. Джису не возражал, лишь устроился поудобнее, позволяя Джонхану опустить свою голову ему на плечо, перехватить рукой поперёк живота и уткнуться носом в ложбинку возле уха. Они молчали, наслаждаясь этим робким единением друг с другом, но в глубине себя Джонхан судорожно пытался подобрать правильные слова, чтобы это мгновение не разрушить, а, возможно, сделать самым лучшим. — Знаешь, — начал он, когда шелест страниц прекратился. — Есть так много вещей, которые я хочу сказать тебе… — он качнул головой, потёршись о его шею носом, придвинулся сильнее и закрыл глаза. — Я так давно хочу сказать, каким безмерно счастливым чувствую себя рядом с тобой… Как замирает всё в моей груди, когда я просто слышу твой голос, держу тебя за руку, чувствуя пальцами твой пульс, смотрю в твои глаза, Су-я, — щёки покрыл румянец, и он, словно опьянённый, снова зарылся носом ему в плечо, пытаясь успокоиться. Джису молчал, казалось, он даже не дышал, не шевелился, превратившись в слух… Но Хан, скрывая лицо в вороте его ночной рубашки, не видел этого. — Я думаю, что безнадёжно влюблён в тебя, — выдавил он, и сердце отдалось резким «у-у-ух» где-то в пятках. — Я боюсь говорить об этом, боюсь спугнуть тебя, но люблю так сильно, что молчать — преступление. Всё так же, не открывая глаз, Джонхан потянулся выше и коснулся губами его шеи там, где за ухом красовалась маленькая родинка. — Я — сумасшедший, я болен, но нет ни единой причины, чтобы мне хотелось эту болезнь излечить! — его губы в невесомых поцелуях ползли выше, к подбородку, совсем легко, едва касаясь кожи. Хан боялся, что Джису оттолкнёт его, вскочит с кровати и начнёт кричать… Но младший молчал, словно полностью отдавшись его власти. — Я люблю тебя, — произнёс он, чуть приподнимаясь на локтях и нависая над Джису. Глаза в глаза они смотрели друг на друга. Джонхан с трудом ощущал опору под собой: руки дрожали, да и всё тело едва ли слушалось его. Джису не моргал, а его глаза блестели, практически сияли. Мгновение… И Джонхан прижался к его губам своими, разорвав последние разделяющие их сантиметры. И нет, он не почувствовал желания впиться в его губы. То, что он испытал, было нежностью: она рвалась из груди. Джонхан опустился сверху на Джису, тут же обвивая руками его за шею, прижимаясь к нему всем своим телом, и чужие руки сразу обняли его в ответ, притягивая ближе. Поцелуй не был долгим и жарким — невинное, почти детское касание, и они отстранились. — Ты такой дурак, Хани, — широко улыбаясь, выдохнул Джису. — Самый глупый из всех, кого я знаю! — он коснулся своей ладонью его щеки, от чего Хан довольно прикрыл глаза, принимая ласку, провёл вниз до шеи и снова потянул его на себя. Его поцелуй был более смелым, чувственным. Джису был уверен в том, что делает, и Джонхан поддавался ему, приоткрывая губы, подстраиваясь под его прикосновения. Это кружило голову лучше любого алкоголя. Отстраниться друг от друга их вынудили раздавшиеся за дверью шаги и знакомые голоса готовящихся ко сну одногруппников. Джонхан снова опустился рядом, пряча красные щёки на плече Джису, а тот поднял скатившуюся на кровать книгу и вернулся к чтению. Где в ту ночь заснул Джонхан, никто из ребят обсуждать не стал. Строить отношения в доме, где круглосуточно живёт ещё десяток человек, и оставаться при этом незамеченным — дело не из лёгких. Время от времени они прятались в ванной, включая на полную воду и целуясь, пока не начинали болеть губы; выходили последние из гримёрки, вырывая редкие мгновения между съёмок; прятались на балконе, на кухне ночью… И неотрывно смотрели друг на друга всё остальное время, стараясь держаться на расстоянии. Времени на близость катастрофически не хватало: хотелось больше, гораздо больше — проводить рядом всё время, до последней доли секунды. Но раз за разом кто-то начинал дёргать ручку ванной, поторапливать их из коридора, врываться на кухню, притворяясь голодным, или стучать в балконное стекло случайно или нарочно. Постепенно им снова пришлось поменяться комнатами и возможностей быть вместе стало ещё меньше.