Сталь тоже можно расплавить

       — Меня зовут Амелия Уотсон. Я работник скорой помощи. Ваши родители попали в автокатастрофу…        Она говорила что-то еще, но я не слышала. «Ваши родители попали в автокатастрофу» — эта фраза раз за разом проносилась в мыслях и вытесняла любые другие. Неверие. Вот, что первое захватило мой разум. Они не могли… Отец всегда водил аккуратно, придерживался правил дорожного движения и не превышал разрешенные нормы скорости. Он всегда беспокоился как о себе, так и о своих пассажирах. Это не могло произойти…        — … Астрид, вы меня слышите? — после моего робкого «да», она продолжила. — Я вам сочувствую, но не могли бы вы связаться с кем-нибудь из ваших родственников?        — А? Хорошо… — я находилась в какой-то прострации, окружающий мир казался мне чужим, а голоса, что доносились отовсюду, были приглушенными, отдаленными и нереальными. — Скажите, в какой они больнице?        — В отделении городской больницы. Ни о чем не беспокойтесь! Лучшие врачи сделают все, что будет в их силах! Я вышлю вам адрес и вы сможете приехать. Не теряйте надежду! И, если вам что-то понадобится, можете звонить на этот номер. Я лично вам помогу!        После того, как я на негнущихся ногах​ пришла домой, кстати, из-за моей невнимательности по пути меня чуть не сбила машина, крупинки понимания начали складываться в целую картину. То, во что мне поверить довольно сложно, все же случилось. Мои родители сейчас находятся в больнице, а я не сними, меня нет там, где я должна быть.        Через полчаса мы с мистером Йоргенсоном стояли в коридоре возле нужной палаты. Именно он привез меня в больницу. Слюнявый — так мой отец всегда называл своего секретаря — какой-то дальний родственник моей мамы и, если так можно сказать, его назначили моим представителем в случае, если с родителями что-то случится. К огромному моему сожалению, предусмотрительность папы оказалась не лишней…        Никогда не забуду то мгновение, когда впервые увидела их лежащими на больничных кроватях, накрытыми белоснежными простынями по плечи. Разные провода и трубочки паутиной окутывали лежащие тела, а находящиеся всегда поблизости медсестры постоянно проверяли показатели приборов. Биение сердца, едва заметные колебания грудной клетки — все фиксировалось непостоянными линиями на экранах приборов, тонкий писк которых было слышно даже через толстое стекло, что сейчас разделило нашу семью.        Помню, как от стекла меня оттягивал все тот же Йоргенсон. Он уговаривал меня поехать домой и отдохнуть, а я до слез умоляла оставить меня в покое, дать еще времени, которое я смогу потратить на них…        А дальше все стало еще хуже. Полоса моей жизни, что казалась темнее самого мрака, стала еще чернее, доказывая: любая ситуация может стать еще хуже. Состояние моих близких не становилось лучше, меня не пускали в палату, не давали увидеть их, услышать их дыхания. И лишь надежда оставалась у меня. Её подпитывал слабый писк, что постоянно проникал в коридор из палаты. А может его и нет? Может это мой разум создал этот звук, беря за основу писк, что запомнился при просмотре тысячи фильмов о врачах?        Неопределенность, страх… Каждый вечер, сидя возле заветной двери, я испытывала эти чувства, боялась потерять кого-то из них, боялась услышать бьющую сердце фразу «время смерти…». Видимо, правду говорят: мысли материальны. Произошло то, чего я боялась. Сердце моей мамочки не выдержало и протяжный писк огласил коридор, перекрыв все иные звуки собой.        Слезы… Слезы и еще раз слезы, а потом похороны. Её похоронили под березой. Как она и хотела… Она всегда относилась к смерти, как к чему-то неизбежному, готовилась и успокаивала меня, говоря, чтобы я не принимала эти разговоры всерьез. А у меня каждый раз сердце кровью обливалось, стоило подняться этой теме.        После маминой смерти я замкнулась в себе. У меня и раньше не было друзей, а сейчас даже переехавшие в другой город близнецы перестали держать со мной связь. Или я с ними… Школьные будни стали пустыми, наполненными лишь печалью.        Отец, будто почувствовал смерть мамы. Его состояние резко ухудшилось. Не знаю, что повлияло на врачей, но мне разрешили навещать папу. И я стала проводить вечера в больнице, держа большую, бледную и холодную ладонь в своей, рассказывая обо всем, что творится на душе и пытаться держать слезы при себе, что выходило довольно скверно.        Моя жизнь превратилась в череду постоянно повторяющихся действий: школа, вечер возле постели отца, ночь, проведенная за решением домашнего задания и несколько часов сна, а утром, непременно, мокрая от солёной влаги подушка. За месяц в таком ритме я похудела на несколько килограммов​ и стала ходячим скелетом с мешками под глазами. Я привыкла к этому. Но по прежнему всем сердцем стремилась вспомнить как можно больше хороших моментов и навечно запомнить их, выжечь их в разуме и сделать всё, чтобы не забыть вновь.        Жестоким ударом, показывающим, что до белой полосы еще очень далеко, стала смерть отца. Раньше папа был для меня самым сильным, способным на что угодно человеком. После аварии, он не стал слабее в моих глазах. Наоборот, я чувствовала в нем силу, что была основой для надежды. Он не сдавался и, даже находясь в тяжелом положении, продолжал бороться. После его смерти, я утратила веру в силу человека.        Люди — слабые существа, неспособные воплотить в реальность свои замыслы, бороться с неизбежным и, не смотря ни на что, оставаться несломленными, независимыми.

***

       С тех пор прошло два месяца. Два чертовых месяца у меня нет родителей…        Меня могли отправить в детдом и я, наверное, даже обрадовалась бы этому, но мистер Йоргенсон, желая сделать лучше для меня, связался с папиной двоюродной сестрой Рене Джонсон. И хотя у женщины и так двое детей, она согласилась стать моим опекуном. И, что довольно странно, документы оформили очень быстро и даже наличие у Рене двоих детей и отсутствие мужа не сыграло никакой роли.        Они переехали в наш дом. В наш дом. И жизнь изменилась. Мой дом, крепость семьи Хофферон, перестал быть для меня тем местом, где можно прятаться от чего угодно.        Комната родителей быстро превратилась в спальню Рене. Их вещи были собраны в мешки и, с помощью грузчиков, отправлены на чердак. Следом туда же перенесли половину всех вещей, что были расставлены по всему дому и создавали атмосферу уюта. Многие из этих вещей были привезены моими родителями из разных стран, а некоторые мама делала своими руками… У меня забирают воспоминания. Из-за этого на душе становится больно, а грудная клетка разрывается от отчаянных ударов сердца. И лишь несколько вещей, вовремя спрятанных мной, да моя комната остались напоминанием о тех былых деньках, наполненных добром, заботой и любовью.

***

       Возвращаться домой совершенно не хочется. Отныне, я чувствую себя лишней дома, а стены этого здания кажутся тюрьмой для разума и чувств.        Дни напролет гуляю по городу или же сижу возле их могил. Там, под одинокой берёзой, посреди крестов могил, я чувствую себя лучше, ощущаю, что нахожусь на своём месте и никакие проблемы не смогут меня затронуть. Ветер либо тёплыми порывами согревал, давая призрачное ощущение объятий, либо холодными волнами напоминал, что я осталась одна. Но даже эти эфемерные чувства и ощущения были мне милее вечеров проведенных в новой семье.        Эсми и Джейк Джонсон — дети Рене — не приняли меня. Для них я осталась чужой девушкой, которую они всячески пытались сравнить с горничной. То ли они пытались так себя проявить, то ли свою лепту внесли переходный возраст и не надлежащее воспитание. Судить я не буду. Это не мое право. Могу только сказать, что стоит нам троим собраться в одной комнате и скандала не избежать. Обидно, что в независимости от ситуации Рене всегда обвиняет меня. Мол, я старше и поэтому должна избегать таких ситуаций.        Все это нагнетает обстановку и я или ухожу гулять, или запираюсь в своей комнате делать уроки. К слову, оценки мои значительно улучшились из-за моего желания спрятаться, а, так как в комнате мне делать нечего, я часами напролет занимаюсь учебой. Друзей у меня по прежнему нет. Единственным способом поговорить для меня остались скандалы с родственника, избежать которых при выполнении своих домашних обязанностей не получается, и редкие переписки с совершенно не известными мне людьми в социальных сетях.        Опустошение и боль не покидают меня, ничего не становится лучше, а желание чего-то добиваться так же, как и надежда, постепенно превращается в труху, медленно осыпающуюся к ногам. Как это изменить, не знаю, но желание бороться с каждым днём становится всё меньше. Скоро я не выдержу и сдамся. Это вопрос времени.