Паучья тень

      В паутине запахов и звуков, особенных сигналов и одному мне понятных следов, я отыскиваю тонкую паучью нить страха, тянущуюся от нужной мне персоны. Страх такое неестественное состояние для него, что мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь. Неужели ты настолько боишься моей сплоченности с Домом? Неужели ты думаешь, что Лес может пробудить во мне голод, когда я рядом с тобой?       Сфинкс всегда относился к Дому с настороженностью. Он не уважал его правил, в тайне порицал законы, избегал обязанностей. Он всегда был серым кардиналом, моим тайным соперником в борьбе за чужие души, но мы никогда открыто не разговаривали об этом. В конце-концов, мы лучшие друзья и плевать я хотел на других, они сами по себе, мне же нужна его душа.       —Слепой, есть разговор.       Останавливаюсь, притормаживая носками изношенных кед плавно перекладываю тяжесть собственного веса на пятки.       —Какие-то новости?       Стервятник взмахивает рукой и щелкает острыми зубами. Тень, узкая и практически неуловимая шелестит над ухом хищной птицы. Мы оба вслушиваемся в её робкий голос который я осознаю, а Стервятник воспринимает на бессознательном уровне. Скоро колыбельная, нашептываемая тенью, погубит его, но кто я такой чтобы отбирать у Птицы право на сон, полный прекрасных и бесконечных грез?       —Это по поводу Курильщика. Ты ведь уже знаешь, да, о нём и о Ральфе?       —Да.       Бедный Курильщик. Иногда кажется, он понимает гораздо больше, чем говорит. Иногда наоборот, что он не понимает ровным счетом ничего. В любом случае, он не часть Дома, а значит, его судьба не моя забота. Хреновый из меня вожак, раз рассуждаю подобным образом, но загвоздка в том, что и у вожака есть могущественное начальство никогда не прибирающее лишнего. Начальству не нужна «душа в коллекцию», ему нужны только самые старые и преданные; те, кто достаточно хорошо промариновался атмосферой Дома, те, кто впитал его в свои поры и те, в чьей крови Дом течет и стучит.       —Что собираешься делать?       —Ничего. Они уже ничего не смогут сделать. Приготовления начаты.       —Начаты?.. — голос Стервятника изменился, но кроме меня никто и ни за что не сумел бы уловить это изменение. Даже сам Стервятник не сумел. Следовательно, он не понял, что я догадался о забравшемся в него волнении. Наверное он хотел о чем-то спросить или о чем-то попросить, но не смог или передумал, так что мы распрощались и разошлись в разные стороны.       Коридоры — бесконечный лабиринт из воспоминаний Дома, открывает чужие секреты. Вот здесь вчера побывал Табаки со своим рюкзаком, напичканным артефактами, амулетами и мусором. Вот здесь, у окна, Курильщик размышлял о том, почему его доставучая манера «выражаться» так раздражает нас, психов безнадежных, ведь он из кожи вон лезет чтобы влиться в коллективное безумие. Вот здесь Рыжий толкал Коню презервативы и тот потерял один по дороге, а теперь я наступаю подошвой на квадрат из фольги, после чего наклоняюсь и подбираю; позже может пригодиться.       Я мог бы слушать истории о жителях Дома вечно. Я никогда не видел их, но все они казались мне необычно интересными личностями. Пожалуй, ключевое слово — личностями, ведь несмотря на то, что все они из одной вязанки, они умели сохранить в себе индивидуальность, чего не скажешь обо мне. Слепой — собирательный образ, пустышка в которую Дом складывает самое нужное и важное, но в целом ничего особенного. Слепой похож на кондуктора, на молодого сторожа, на управляющего зоопарком... иными словами, Слепой похож на рабочую силу, лишенную какого-либо индивидуального «внерабочего» содержания. Дом присматривает за мной, я присматриваю за ними, они присматривают за тем, как бы я совсем не растворился и не сросся со стенами, с которыми у меня гораздо больше общего, чем с людьми.       Перекресток как всегда полон народа. Рыжая пилит ногти (передергиваю плечами от леденящего кровь звука), Горбач выдергивает из крыльев Нанетты переросшие и «плохие» по его мнению перья, Табаки рассекает по коридору в поисках новых жертв для своих нечеловеческих экспериментов.       -Итак, дамы и господа, в особенности молодые леди и не очень привязанные к правилам этикета юноши, спешу вам сообщить, что отныне не кто иной, а ваш покорный слуга и просто замечательный человек берет на себя обязанность старшего по воспитательной работе в целях окультуривания ваших прогнивших от переизбытка гормонов мозгов! — опрометчивое возражение молодых леди и не очень привязанных к этикету юношей вдохновляет Табаки на новый виток красноречия и он продолжает с еще большим жаром, но обращаясь уже ко мне: — Ты только полюбуйся на этих неблагодарных скотов! Видел, Слепой? Я тут стараюсь ради них, так сказать, всю душу вкладываю в облагораживание их морального облика, а они фыркают в ответ на мое человеколюбие! Ты, как вожак, считаешь, такое можно спустить с рук?       —Разве если я скажу, что можно, ты успокоишься?       Следует незамедлительный ответ:       —Да как ты мог такое обо мне подумать?!       —Ну, тогда дерзай. Моральный облик — важная составляющая образцовой личности.       Не слушая дальнейших обреченных стонов жертв человеколюбия Шакала, миную Перекресток и направляюсь к выходу из Дома. Ступени скрипят под кедами. Несколько поколений изношенных кроссовок, утяжеленный гирями «Мустанг», скейтборды со снятыми колесами, лапы случайно забредшего в человеческую обитель Оборотня… если бы не было известно, что Дом бессмертен и что существует обратная сторона, в которой он молод и полон сил, я бы подумал, что он умрет уже завтра.       При воспоминании об обратной стороне неприятный ком встал в горле. Стены Дома стараются дотянуться до меня и утешить, но я не позволяю. Отрезаю все потайные голоса и прогоняю все образы, выдворяю из себя запах Дома, иначе он не пойдет на контакт. Учуяв, что я явился к нему не один, а пронизанный существом которого он опасается и в тайне презирает, Сфинкс обязательно найдет отговорку и отложит нашу беседу на неопределенный срок.       Он так стремительно перестает быть частью Дома, частью меня, что кажется, я теряю его. Один из столпов моей жизни рушится, и ничего с этим не поделать. Может, он считает, что так будет лучше? Может, он думает, что я не сделаю всё что в моих силах для того, чтобы он выбрал в мою пользу, а не в пользу Наружности?       —Привет, — просто говорю, садясь на крыльцо. Иногда очень хочется повернуться к нему и почувствовать, что он ощущает глядя на меня, но Сфинксу известно слишком многое о моих фокусах, чтобы проделывать с ним что-то подобное.       —Будь другом, попроси у меня сигарету.       —Не поделишься сигаретой?       —Да, раз ты просишь. Пачка в боковом кармане штанов.       Случайно коснувшись его бока (не всегда получается правильно рассчитать траекторию касания) достаю из кармана пачку, вынимаю сигарету, прикуриваю и потом подставляю к его губам. Он зажимает фильтр зубами:       -Спасибо.       —Пожалуйста, — достаю сигарету и для себя, прикуриваю.       —Странный сегодня вечер, — кажется, он говорит не со мной, а с кем-то невидимым. Это ничего. Разговаривая с кем-то, я и сам чаще обращаюсь к некоторому человеку, имени и голоса которого не знаю, ибо этот человек, вот странность, понимает меня куда лучше чем тот, с кем я веду разговор, и лучше, чем я сам себя понимаю. — Небо чистое, но меня не покидает предчувствие, что будет гроза.       —Очень метафорично. Что еще ты предчувствуешь? — спрашиваю, будучи не совсем уверен, что хочу знать ответ. У нас всегда так. Слова — мишура, прикрывающая суть. Мы общаемся на куда более глубоком уровне и прямо сейчас, в этот самый момент, делимся друг с другом секретами, о которых никто и никогда не узнает, потому что не сказанное вслух не может считаться существующим, но на основании несказанности и несуществующим признано быть не может. Эта тонкая грань всегда завораживает.       -Много чего, — смазано отвечает он. Эта тема ему неприятна. — Ты пришел чтобы спросить о моих предчувствиях?       —И о них тоже.       Во время образовавшейся паузы успеваю услышать далекий щебет сверчка и отчаянный стон со второго этажа, который с ходу приписываю «воспитанникам» Табаки, а потом Сфинкс выдает вот что:       —Каждый раз, когда я общаюсь с тобой, у меня такое ощущение, будто я общаюсь с Ним, — поворачиваю голову. Так легче определить интонации и полутона с которыми Сфинкс выдвигает мне обвинения. — Ты больше не тот Слепой, которого я знал. Ты — это Он, это мне не нравится.       —Близится выпуск. Кто-то должен взять всё в свои руки.       Сфинкс кивает. Он и сам знает, что происходящее необратимо и нам не остается ничего, кроме как решить, как он распорядится своей судьбой. Моя предрешена, о чем я ничуть не жалею. Мне никогда не нравилось делать выбор, не нравилось усложнять простые вещи. Это удел личностей, а я всего лишь голос Дома. Нужен ли голосу отдельный характер?       —Мне кажется, всё дело в штукатурке, — иногда думаю, что он умеет читать мысли. — Слишком много ты её ел в детстве. Она пропитала тебя насквозь. Из-за неё ты перестал быть человеком и стал одной из стен Дома.       —Жаль, что ты не ел. Тогда мы оба стали бы стенами и тебе не пришлось бы делать выбор.       Он усмехается.       —Это верно, не пришлось бы. Но я даже рад, что выбор у меня есть. Не представляю, что ты чувствуешь.       Молчу, потому что ничего особенного по этому поводу не чувствую. Спустя время Сфинкс просит прикурить еще сигарету, я прикуриваю, после чего мы сидим, вслушиваясь в наступающую темноту. Где-то поблизости начинает пахнуть Лесом; приходится сдерживать себя, потому что дал слово не становиться волком перед ним. Раз уж Сфинкса пугают волчьи повадки, значит, прогулку по Лесу следует отложить до одиночества.       Гул наступающей тишины нарушают женские голоса. Шумная стая девиц выпархивает из своего корпуса и направляется в мужской корпус чтобы показать Табаки, как умеют бунтовать Благородные Институты. Чувствую, сегодня будет долгая и кровопролитная ночь и даже Лес не укроет меня от последствий Войны, в которой сойдутся титаны Дома.       Когда в воздухе образуется звон маленьких колокольчиков Сфинкс заметно напрягается. Не желая смущать его поднимаюсь.       —Расскажешь потом, как всё прошло? — прячу руки в карманы и стараюсь выдавить улыбку, но с улыбками у меня всегда были проблемы.       —Разумеется нет, — мы оба хмыкаем, а потом я ухожу, а он остается.       —Глупо конечно, но я думаю, что тебе стоит сказать ей всю правду.       —Что? — отрываюсь от созерцания одной из стен и поворачиваю голову к кровати. Курильщик что-то там лепечет, набираясь храбрости или, может, выискивая в своей прокурорской сущности не-мертвые и лишенные порицательного наклонения интонации.       —Я про Габби, — не найдя ничего подходящего, тяжело вздыхает и продолжает речь в своей менторской манере, от которой, кажется, и сам устал: — Глупо это выглядит. Я до сих пор не понимаю, чем такая уродина как Габби могла заинтересовать тебя.       —Если ты не забыл, я слепой, — занавесив волосами лицо я понадеялся отгородиться от навязчивого Курильщика, но тот был удивительно упрям в своей надоедливости.       —А я не про её лицо говорю. Ты не подумай, я не хочу унизить тебя или задеть…       —Унизить меня? — мысленно отгораживаясь от новичка. Когда мне что-то надоедает, всегда проваливаюсь «под дно». Тогда звуки добредают до мозга смутно и я пропускаю чужую болтовню через океаны ваты. Иными словами, слышу ровно столько, сколько нужно для короткого и ёмкого ответа; ни словом больше.       —Ну да, — не подозревая что в данный момент исполняет роль испорченного телевизора, Курильщик продолжал вещать: — Рыжая, Крыса, даже Кошатница… все они неровно дышат к тебе, но ты выбрал Габби. Уродину Габби, которой наплевать с кем спать. Сегодня она с тобой, а завтра она с Табаки (услышав имя Шакала я прыснул, представив себе развлекающегося с дылдой-Габби Табаки, но Курильщик предпочел не заострять на этом внимание и продолжал) или с кем-то еще…. Это избавляет от обязательств, а значит, твои с ней отношения всего лишь справление нужды…       —До тебя туго доходит, Курильщик, — отозвался я, ощупывая пальцами окурки в пепельнице, ища среди них достаточно длинный, чтобы как следует затянуться. — Об этом знали все, с самого начала.       —Ты так и не дал мне закончить. Твои отношения с Габби — простое справление нужды или же, отвод глаз от других, более важных для тебя отношений.       —Скажи, ты не читал в последнее время какое-нибудь из романтических сочинений Табаки? Это в его манере, выдумывать обреченную любовь и сокрушаться над страданиями не подозревающих о ней персонажей.       —А я не сокрушаюсь над твоими страданиями, — обиженно фыркнул Курильщик, стараясь придать голосу безразличный тон. Одеяла под ним зашуршали, он упал головой на подушку, упершись взглядом в потолок. Курильщик был близок к тому, чтобы наконец сказать то, что хотел сказать изначально, отбросив все эти скучные предусловия.       —Тогда не разевай рот зря, займись лучше делом, — советую, выуживая из пепельницы подходящий окурок и прикуривая.       —Я видел вас со Сфинксом, — выпаливает Курильщик, а затем, словно сообразив что брякнул, поспешно замолкает. Всё-таки, он разговаривает со Слепым. С убийцей и деспотом ненормальным, как он полагает.       —Видел, и что? Нас часто видят вместе. Мы, как ты заметил, друзья. Живем кстати в одной комнате. Иногда случается, перекидываемся парой фраз или встретимся в Кофейнике и…       —Хватит! — ну вот она, потайная личность Курильщика. Настоящая его личность, а не тот кошмар, который он демонстрирует нам всем уже почти год. Может, если надавить еще немного, то из этой жалкой резиновой скорлупы вылупится настоящий, самостоятельный человек? — Я не о том говорю, — тише закончил он, и стало ясно, никто из Курильщика не вылупится. По крайней мере, не сегодня.       —А о чем?       Курильщик замялся.       —Слушай, это вообще не мое дело…       —Раз не твоё, зачем начинал разговор?       Кажется, моё безразличие его раздражает.       —Не знаю, — сдаётся он, махая рукой. — Забудь. Не было никакого разговора.       —Знаешь, в чем твоя проблема, Курильщик?       —Вас всех послушать, так у меня целая куча самых разнообразных проблем, — гнусно хмыкнул он.       —На самом деле, единственная твоя проблема, это ты сам, — потушив окурок, я поднялся на ноги. В воздухе повисло напряжение. Наверное Курильщик подумал, что на него собираются напасть. — Разберешься с ней, и никаких проблем у тебя не будет больше никогда.       —Намекаешь на то, что я должен покончить с собой?       Пожимаю плечами.       —В чужих словах мы слышим то, что сами хотим себе сказать.       Оставив Курильщика с очередным неразрешимым для него ребусом, я залез на кровать Горбача и устроился там среди бумажных обрывков, карандашных огрызков, свертков носков и вороньих перьев. До вечера мне нужно было выспаться, ведь на эту ночь Табаки запланировал что-то немыслимое и шумное. Вожак должен время от времени посещать мероприятия своих подданных, иначе они решат, что он безразличен к их стараниям.       Ночь действительно привела за собой много шума и пьяных голосов. Проснувшись, я еще долго лежал в постели, привыкал к индейским напевам и хрусту ореховых скорлупок. Из диалога между Лордом и Табаки, вернее из монолога Табаки и вялых препираний Лорда, выяснилось, что Шакал задумал наделить его могущественной силой Хранителя Ореховой Шелухи. Сам Лорд обозначил происхождение благородного титула перепилом Табаки и сказал, что не собирается участвовать в наспех выдуманных посвящениях, на что Шакал мгновенно оскорбился и принялся разъяснять лесному принцу чем «перепил» отличается от вихрастого и незаурядного воображения, которое, между прочим, имеется далеко не у каждого. Почуяв, что пахнет жаренным, индейский шаман прибрал свой бубен и на время отправился затягивать гипно-мотивы в более спокойную часть Дома.       —Слепой там случаем не умер? — предпринял попытку разрядить конфликт Рыжий. — Может, его палкой потыкать? Он же так всё веселье пропустит.       —Слепой видит и слышит всё, даже когда не видит и не слышит ничего, — философски изрек Шакал. — И вообще, какого черта ты явился в нашу комнату и думаешь, что можешь тыкать палкой в нашего вожака? Даже если и умер он, тебе-то что с того стало? Думаешь если помер, так мы не воскресим? Знаешь, сколько раз у нас тут каждый второй помирал? Считать устанешь! А сейчас погляди, все живы-живёхоньки, блестят как новенькие и сыто улыбаются!..       Табаки долго нес чушь в своем духе, но я не слушал, потому что прислушивался к звону маленьких колокольчиков, нашептывающих мне секреты Русалки с нижнего яруса кровати. Русалка смеялась так тихо, что её смех напоминал мне последний выдох умирающего ребенка, а не здоровое веселье. Я понимал, почему Сфинкс выбрал её. Он ведь не просто так попал в Дом, у него имелось одно отклонение: он был зависим от заботы о ком-нибудь. О ком, и каким образом, это уже совсем другой разговор, но под крыло Сфинкса попадали все, включая меня и даже Курильщика, людей, которым чужая забота стояла поперек горла.       Почему я вспомнил Курильщика? Внезапная мысль так удивила меня, что я почувствовал какое-то шевеление внутри головы, которое происходит когда рождается какая-нибудь больная ассоциация или кривая параллель. Почему именно Курильщик? Он тоже чужой, хотя и старается влиться. Он тоже чужой, просто не умеет маскироваться под «своего». Интересно, будь у него немного больше времени, хотя бы лишних лет семь в запасе, он остался бы изгоем?       Многим казалось, что я испытываю к Курильщику что-то вроде неприязни, но это не так. Скорее, это не неприязнь, а натянутое гостеприимство. Курильщик был гостем явившимся в дом, забывшим разуться и наследившим везде Наружностью. Тут и там я натыкался на грязные пятна, зияющие в полах белыми пустыми дырами. Так и понимал: здесь проехал Курильщик, здесь Курильщик разговаривал своим менторским тоном, здесь Курильщик курил (ко всему прочему воняло табаком).       От размышлений отвлек скрипучий шорох теней бестелесных. Они снова нашептывали заклинание, которое нужно выучить в точности, чтобы ничего не напутать на выпускном. Тени выводили и выводили во тьме формулы, и я так глубоко погрузился в туманные вехи колдовства, что совсем забыл о празднике, на котором собирался присутствовать этой ночью. Во второй раз очнулся я только тогда, когда шум колокольчиков стих, а рядом появилась пьяная возня.       —Негоже вожаку избегать своей стаи, — Сфинкс дыхнул на меня спиртом разбавленным водой, малиновым сиропом и прочей дрянью, о которой лучше не знать, если хочешь спокойно спать, а не волноваться о поджаривающихся как в духовке печени и почках. «Малиновка» — выдающееся изобретение Лорда, изготавливающееся строго под его руководством и по его личному рецепту, который он прячет в нагрудном кармане кардигана. Одно из положительных достоинств «Малиновки» заключается в экономичности. Чтобы от неё опьянеть, не обязательно много пить, не обязательно вообще её пить, можно просто ею подышать.       Мы со Сфинксом с трудом умещались на узкой койке, поэтому я лег на бок и он тоже.       Внизу все так напились (или надышались), что не обращали внимания на перемещения друг друга в пространстве. Табаки начал зачитывать вслух блюм, а Курильщик время от времени задавал вопросы, что продлевало общие мучения как минимум на полвека, так как Шакал старался ответить на вопросы так, чтобы было доступно даже Курильщику. Это требовало от Шакала пространственных объяснений, приведения примеров и выдержек из истории Дома и любой другой истории, а так же поучительных мифов почти-собственного сочинения и грязной ругани.       —Негоже учить вожака тому, что ему гоже, а что нет. Куда пошла Русалка?       —Какие-то проблемы с Крысой, — беззаботно ответил Сфинкс.        Мы лежали лицом к лицу. Я чувствовал на себе его взгляд, но не мог определить, о чем он думает, когда смотрит на меня. Обыкновенно мне всегда удавалось услышать чужие мысли или хотя бы их отголоски, но в случае со Сфинксом это не работало. Наверное, все дело в Седом. Это он когда-то научил Сфинкса остерегаться Дома и его стен, и правильно сделал. Если у меня было хоть полшанса воспользоваться колдовством над Сфинксом, я бы воспользовался им.       —Она тебе нравится?       —Кто? Крыса?       —Русалка.       —Любопытно, что ты спросил, — Сфинкс улыбнулся, а мне стало не по себе, но я ничем этого не выдал. Так случилось, что с моим лицом произошли странные метаморфозы еще в детстве; после этих метаморфоз мускулы работали плохо и многие говорили, что выражение моего лица может не меняться неделями. Всем казалось, что эта «окаменелость» лицевых мышц лучшее доказательство бесстрастия, многие даже подражали странному недугу. — Мы с ней уже давно вместе.       —Хороший ответ. — Сфинкс издал странный звук, похожий на усмешку, но не являющийся ей. — Настолько давно, что из-за неё ты хочешь покинуть Дом?       Напряжение между нами заметно возросло.       —Не знаю. Может из-за неё, а может из-за себя. Может быть я хочу узнать, каково там, в Наружности.       -Что тебя так привлекает в ней?       —М? — Сфинкс задумался. Он так долго думал, что еще немного и начал бы храпеть, поэтому я шевельнулся, что вырвало его из пьяной дрёмы. — Ты задаешь вопросы, ответы на которые знаешь. Всё равно, что я спрошу у тебя, почему ты не хочешь в Наружность.       -Здесь Лес.       —Да, Слепой, здесь Лес, что бы ты ни имел в виду. Здесь Лес, здесь Королевство Лорда, здесь Блюмы Табаки, здесь Склеп Стервятника, здесь Детективное Агентство Крысы, здесь Сегодня и Вчера для всех. И каждое новое Вчера затягивает в трясину сильнее, чем предыдущее. Я уже стою по пояс. Если я останусь на еще одно Вчера, я никогда не выберусь. А Русалка… она не из тех, кто сможет ступить в это болото. Да я и не хочу, чтобы она ступала. Понимаешь?       —Но ты ведь всё равно вернешься сюда, даже если выберешься.       Сфинкс хмыкнул.       —Если бы всё было так просто, если бы от меня ничего не зависело, ты бы не стал так настаивать. Верно? Значит, не вернусь или вернусь не так, а по-другому. Значит, это будут не совсем я, иначе, почему тебе так важен мой выбор?       Сфинкс всегда был чертовски проницателен, обманывать его нет никакого смысла. Даже если не разгадает фальшь сейчас, значит докопается до правды позже, потому что кроме проницательности обладает исключительной упорностью в разгадке интересующих его шифров.       —Да, так и будет. Ты вернешься по-другому или не так, а значит, это будешь не совсем ты, — подтвердив чужую догадку, переворачиваюсь на спину. Плечо задевает что-то, может быть плечо Сфинкса, может быть имевшуюся часть руки.       «А значит, в следующем Вчера и Сегодня буду и не совсем я. За Табаки не ручаюсь. Он повидал столько Вчера и Сегодня, что он сам уже не помнит, в каком именно находится и кто там присутствует. Но это всё неважно. Важно другое».       —Мне важен твой выбор, но когда ты его сделаешь, я не буду настаивать на правильном.       Снова пауза. Сегодня их слишком много в нашем разговоре. Слова хорошо бы прояснили сложившуюся между нами ситуацию, хотя я и не из тех, кто ищет объяснений. Для меня жизнь текла как темная густая река, я просто плыл по ней, или в ней, или под ней, это смотря в каком пласте темноты мне приходилось оказаться.       Сфинкс понял, я знаю, что он уже выбрал. Между нами повисла та тяжелая занавесь, которая станет отделять нас до самого выпуска. Никто кроме нас не подметит, что мы стали меньше общаться или реже присутствовать в одних и тех же местах. Никто кроме нас не подметит холодка, бегающего вдоль позвоночника, когда тела случайно коснулись друг друга в общем «гнезде» или в столовой. Никто кроме нас не подметит болезненной пружины, проглоченной и застрявшей между глоткой и грудью, саднящей, если попытаешься выплюнуть её как другие не разжеванные вовремя чувства.       Первая волна переживаний прокатилась по Дому в четверг, когда кто-то пустил в Кофейнике слух о том, что Акула собирается «положить конец еще не наступившему беспределу».       —Они нас боятся.       —Они ничего не смогут нам сделать, да, Слепой?       —А что, если?..       Дом гудел. Сначала приходилось прислушиваться и находить в сплетнях те крупицы правды, которые скрывались под тоннами слухов и вранья острыми мелкими осколками впивающимся в босые ноги. Акула собирается предупредить выпуск? Что же, пускай.       —Все приготовления готовы, — протягиваю руку ладонью вверх и Табаки вкладывает в неё какую-то вещь, на ощупь напоминающую шестеренку. Кажется, в прошлом Сегодня я уже держал эту самую шестеренку, но почему-то она казалась мне больше и холоднее. — Решил, кого из новеньких поведешь на новый круг?       —Мне плевать, выбор делаешь ты.       —Ты ведь хозяин дома, — усмехнулся Табаки с хитрецой. Точнее насмешкой, какой дед может одарить сообразительного, но слишком молодого внука.       «Стена не может быть „хозяином“, — подумал я. — Когда нужно, она может стать картой или дверью, но не самим Домом». Дом это Дом, а живущий в нём беспокойный бес — это его представитель, его заносчивый адвокат и кормилец. Это он, а не я, в каком-то смысле «хозяин» здесь.       —Это всё?       Шакал кивнул. Он мог бы сто раз воспользоваться своим положением адвоката, но не в его натуре было примерять на себя за раз только одну роль. Он был стариком, он был юнцом, он был младенцем, он был главарем, он был прислужником, он был сам по себе, он был частью толпы, он был духом, он был скрипом, он был воздухом, он был стучащей кровью и рубиновыми ушами, он был всем и одновременно ничем особенным. Такая концентрация многого в малом иного сильно утомляла.       —Да, — ответил Табаки. Я убрал артефакт в карман и кивнул. — Слушай, а что там со Сфинксом? Он принял решение?       —Ничего не сказал.       —Значит, это уже точно? — будто не услышав, или услышав совсем не слова, а мои мысли, утончил Шакал. Я не удивился и не возмутился. Какая разница?       —Не знаю. Сам у него спроси.       —Эх, а жаль! Хороших людей всегда не хватает. Вот, на счет Стервятника, например. Он и Рекс всегда мне нравились.       —Стервятник не пойдет? — кажется, в моем голосе прозвучало удивление. Я редко чему-либо удивлялся, но это был исключительный случай.       Табаки цокнул языком и, кажется, покачал головой.       —Сам знаешь, потеря близких очень серьезно сказывается на таких ранимых личностях, как Стервятник. Все в Доме напоминает ему о Максе. Он просил меня попросить тебя сделать для него кое-что, но решаешь только ты.       Сделать кое-что, как будто то, о чем он просит, так просто. Дополнительный ритуал, когда я и без того слаб, когда мне нужно так много сил чтобы перевести добрую четверть всего Дома. Впрочем, ради Стервятника грех не напрячься. Он был хорошим… человеком? Птицей? Так или иначе, о том, что новый круг ему не по силе, я догадывался давно. Не было никакой вероятности, что там он встретится с Максом, как не было вероятности и в том, что Макс не умрет или не умрет Рекс, а Макс не будет обречен на те страдания, на которые был обречен Рекс… Словом, круг штука непредсказуемая, управлять им не способен даже Табаки. Всё, что мы можем, это наблюдать и сохранять свои души или же, позволять другим своим душам, которые моложе на целый круг, проживать наши жизни, пока сами мы убегаем в Наружность, которая для таких как я и Табаки не «свобода», а жизнь после смерти, потому что «умерев» однажды в Дом ты уже никогда не вернешься. Интересно, Сфинкс помнит об этом или забыл?       —Ясно.       —Так что мне ему сказать? — Табаки обещал, что решение за мной, но не обещал, что он не будет на меня давить.       —Скажи, я постараюсь сделать для него это.       До выпуска оставались считанные часы. Шагая по коридору, я впитывал в себя волны напряжения. Все готовились, как могли. Собирали самое важное, доводя несчастного Курильщика до исступления: «зачем они собирают чемоданы, если утверждают, что сделают так, что им никуда не придется уезжать?». Даже Табаки притих, а уж Табаки не так просто утихомирить.       Всё что мне нужно — приготовиться и побыть в одиночестве, для этого нахожу свободный класс и занимаю его. Некоторое время вокруг тихо, но скоро чужой смех раздается где-то рядом. Ночь, я в тени, в одном из пустых классов, в углу, сижу обняв ноги руками и жду наступления Леса. То еще, наверное, зрелище. Точно не для влюбленных парочек. Однако парочка не задерживается. Рыжая кивает на меня, Лорд говорит что-то вроде:       -А, Слепой?..       После чего они оба удаляются.       Лес все не наступает. Это наверное из-за того, что после разговора со Сфинксом я не могу стать оборотнем. Не могу сменить шкуру. Не могу вывернуть себя наизнанку, потому что как будто уже вывернут.       Нужны ли голосу Дома собственные чувства? Если нет, как перестать их испытывать? Что такое чувство? Чувствую ли я что-нибудь или мне только хочется, или, может быть, кажется?       Сфинкс выбрал Наружность, в этом нет ничего удивительного. Я ждал этого, готовился, думал, отнесусь с пониманием, но в сам момент вдруг всё разломалось. Моё терпение дало трещину, или это я сам треснул. Новый круг без старого друга. Я не мог себе этого представить.       Конечно, там будет Кузнечик, но как и в случае с Максом, нет никаких шансов, что это будет тот же самый Кузнечик, которого я знал. Или что он станет тем Сфинксом, которого я знаю сейчас. Или что я стану тем Слепым, которого я знаю сейчас, без помощи того Кузнечика которого я знал.       Ты выбрал Русалку. Ты выбрал свой недуг — заботу о ком-то. Но тебе придется заботиться о самом себе, потому что с Русалкой у тебя почти точно ничего не получится. Кто пожелает своей дочери такого мужа, как ты? Она, конечно, странная, но не настолько, чтобы «подарить» её лысому, безрукому инвалиду. Да, это здесь ты Сфинкс. Там ты инвалид, не такой как все. Я уверен, ты справишься, но почему ты выбираешь страдания? Почему выбираешь жизнь среди тех, кто-либо презирает либо жалеет тех, кто отличается?       Почему не останешься со мной?       Оказывается, победить эгоизм не так-то просто. Сфинксу так будет лучше, но мне не будет, за что я злился на него. Захотелось смеяться, и щеки задрожали, уголки губ задергались и поползли вверх, но ничего не получилось. Наверное, у меня и правда какая-то лицевая болезнь.       Половицы снова заскрипели. Кто-то вошел, остановился в центре класса, посмотрел на меня и задумался. Я не шевелился. Смотрел перед собой, надеясь, что меня оставят, но вошедший не ушел. Подошел, сел рядом и повесил между нами тягостное молчание.       Все мысли на время оставили меня. Я больше не мог думать о своем эгоизме, о Лесе и даже о ритуале. Черная тишина как воронка засасывала, отнимая у времени единицы. Ночь стала бесконечной, класс стал бесконечным, висящая в воздухе тишина стала бесконечной…       …а потом засевшая внутри меня бесконечность замерла, соприкоснувшись с чужим коротким и горячим выдохом, за которым последовало неуверенное касание губ. Моя бесконечность пропустила через себя тысячу мелких и покалывающих вибраций, когда моя рука ухватилась за чужую крепкую шею. Моя бесконечность сконцентрировалась в маленький, пылающий нервным жаром в районе груди и живота комок, когда чужая бесконечность обволокла её своим тесным жаром, передаваемым через переставший быть неуверенным и ставший жадным поцелуй.       Совсем немного до взрыва, совсем немного и наша дружба закончится так, здесь, сейчас. Для полного разрыва всегда нужно что-то феерическое, что-то обозначающее, ошеломляющее, такое, чтобы казалось, большего уже быть не может, дальше только на спад, не вверх. Если взрыва бесконечности не произошло, считай, зудящий концентрированный ком протянет нити к другому, так же зудящему, и эти нити никогда уже не оборвутся, всегда будут преследовать.       Совсем немного осталось до взрыва и чтобы не упустить его, чтобы преумножить эффект момента в тысячу крат, я подался вперед, вцепился зубами в губы, обхватил руками плечи….       —Я разорву круг, — слова не доставали до рассудка за шумом ожившего сердца. — Наслаждайся, пока можешь, Слепой. Это наша с тобой последняя ночь в Доме.       Поднявшись, он ушел, оставив меня заканчивать приготовления. Казалось, после такого Лес отвернется от меня, но он не отвернулся. Он накрыл с головой, как никогда еще не накрывал. Он навалился, укутал, обнял, закрыл от всего света, словно ревнивая жена, вдруг осознавшая, что никакая истерия не спасёт, что у неё крадут не тело, а душу.       Где ты взял это чудовище?       Думают, что я не слышу их. Наверное, считают, что все слепые рождаются вдобавок и глухими.       —Я просто хочу показать ему другую жизнь, — говорит Он, и тут я прислушиваюсь еще внимательнее.       Он кажется мне странным, потому что слишком хорошо ко мне относится. Но это еще не все. Иногда Он продолжает за мной фразы, иногда говорит то, о чем я только успеваю подумать. Когда я спрашиваю, откуда он знает, что мне нравится запах костра, бутерброды с сыром и галеты, а еще выбоины на стенах и штукатурка, Он отвечает, что мы знакомы гораздо дольше, чем я могу себе вообразить.       —Почему ты забрал именно меня? — спрашиваю, когда мы возвращаемся обратно. Он держит меня за руку. Его рука холодная. Под дешевым пластиком прощупываются стальные фаланги, дешевые и почти негнущиеся. — Там было много других. Лучше, чем я.       —Какая разница, лучше или хуже. Главное, что ты это ты.       —Кто я?       Он усмехается.       -Ты — Слепой, вожак Дома, большой любитель штукатурки и в будущем, если не повезет, длинноногих кривозубых уродин, — я смутился, поджал губы, но ничего не ответил. — Но, надеюсь, всё это в прошлом. Надеюсь, что со временем ты станешь кем-то другим. Кем-то счастливым.       —Если бы ты не был сумасшедшим, и я действительно был бы вожаком, мне кажется, я был бы счастлив.       Он замолчал и задумался. Какое-то время мы шли молча. Не знаю почему, но его слова тронули меня, а его тронули мои.       Что-то темное всколыхнулось в моей груди, а шея почему-то зачесалась. Мы всё шли, и чем больше шагов делали, тем невыносимей становился зуд. В голове загудело, я покачнулся и остановился. Сфинкс тоже остановился.       Думаешь, это смешно, Слепой? Думаешь, так делается? Какого черта ты там разгуливаешь с этим болваном? У меня что, тут целая рота отличных проводников? Что застыл, вожак ты или не вожак? Что ты на это скажешь, пока еще маленький, но уже подонок? А ты, Сфинкс, а ты что натворил?! Я тебе великий дар, а ты мне что? Отобрал стену! Дом рушится, а всё из-за вашей сентиментальности? Ну нет, парни, так не пойдет, Шакала так просто не обманешь…       —Кто такие Сфинкс и Шакал? Кто это говорит? Ты слышишь это?       Какое невежество! Сфинкс, ты там вообще не следишь за воспитанием ребенка?       —Хватит, Табаки. Мы пришли попрощаться, — Он улыбнулся, это было слышно по интонациям.       Попрощаться? С кем? Со мной? — голос в моей голове удивился.       —Прощай, Табаки. Передавай всем привет. Передавай мне привет, и скажи, чтобы я никогда больше не мешал малиновый сироп со спиртом, даже если будут очень настаивать.       Сам себе передай, когда вернешься.       —Вернусь? — в Его голосе послышалась неуверенность. — Кругов больше не будет. Никто больше не вернется в Дом.       Еще как будет, — засмеялся голос. — Думаешь, обманул меня, Сфинкс? Ты отобрал у меня Слепого, но у меня еще есть Македонский. Так что, ребятки, без вас будет скучно, но я уверен, мы еще обязательно встретимся! А на счет Слепого, это ты серьезно, не запускай… А то вырастет какой-нибудь Курильщик, стыдно людям в глаза смотреть будет.