Send Me an Angel

18 век, Италия Томми вошёл в украшенные витиеватыми узорами большие двери консерватории. Каменное здание было огромным; холодное и мрачное, оно, казалось, было готово поглотить его. Томми не хотел там находиться. Но он должен был. Ему больше некуда было пойти. Он - сирота. Он не родился богатым, но и никогда не испытывал тягот нищеты. Родители его любили, давали ему и его сестре всё, что могли, и Томми этого было вполне достаточно. На самом деле, он никогда и не хотел бóльшего. Он бы так и жил в своём маленьком второсортном мирке, среди простых людей в бедной деревеньке, в тишине и довольствии, в покое и согласии, если бы его семья не умерла от брюшного тифа. Никто не знал, как всё началось, откуда пришла болезнь, погубившая большинство жителей деревни. Все возможные способы лечения были бесполезны; да и никто не знал толком, как лечить. Сотни взрослых и детей умерли от лихорадки, которая распространилась по округе в считанные дни. Кого-то из выживших детей к себе забрали родственники из других сёл и городов, а кото-то, таких, как Томми, отправили в консерватории, которые принимали на воспитание сирот. И вот он, 13-летний мальчик, теперь без дома, без семьи, без друзей, был вынужден доверить незнакомцам всю свою жизнь. Он бы хотел остаться дома, пусть и в разорённом, но в своём старом доме. Не допуская и мысли о том, что формально он ещё слишком мал, он знал, что смог бы позаботиться о себе сам. Но ему не позволили. Никому нельзя было оставаться в деревне. Местные феодалы решили, что настало время распродать эти земли, особенно после такой страшной эпидемии, и многие земельные наделы перешли во владения мелких мануфактур. Ветхий дом Томми собирались снести. И эта новость стала последней каплей, той самой вишенкой на его торте из скорби и печали. Томми устало топал по коридорам консерватории, следуя за носильщиком, что встретил его у входа. Незнакомый экипаж появился в опустевшей деревне на рассвете. Извозчик уныло сообщил, что за ним прислал маэстро Дюранте и он должен доставить его в консерваторию, и Томми следует побыстрее собирать свои пожитки и сейчас же отправляться в путь. Томми понятия не имел, кто такой этот маэстро Дюранте, но что он мог поделать? Идти ему было некуда, родственников у него не было, а свой старый дом так или иначе пришлось бы покинуть. Мальчик сложил всё своё скудное имущество – немного одежды и пару книг - в маленькую сумку и поплёлся по улице вслед за извозчиком с надеждой, что маэстро окажется хорошим человеком. По пути в город он рассеянно глазел на пейзажи вокруг и пытался представить, каково это будет жить в консерватории. Однажды он видел рисунок с её изображением. На картинке она предстала перед ним просто гигантской громадиной, а будет ли она ещё больше вживую, ему предстояло узнать. Казалось, в ней легко потеряться. Он слышал, что там живут музыканты и певцы, так что, наверное, там должно быть ещё и шумно. Громкие шаги носильщика эхом отражались от массивных стен коридора, со звоном отдаваясь в ушах Томми, и заставляли его самого ступать как можно мягче и острожнее. Здесь не было так шумно, как он предполагал. На самом деле, сейчас тут было совсем тихо. Неожиданно носильщик повернул на права, остановился у одной из дверей нижнего этажа и отпер её ключом. Он толчком открыл дверь и встал в сторонке, глядя на Томми сверху вниз с заметным налётом неприязни в глазах. Никто не любил сирот, особенно нищих сирот. - Твоя комната, - сухо произнёс он. Томми выхватил из его рук свою сумку с вещами и поторопился зайти внутрь, отчаянно желая поскорее сбежать от очередной грубости, с которой сталкивался с тех пор, как однажды стук во входную дверь вырвал его из беспокойного сна. Наступило некоторое облегчение, когда дверь за ним закрылась, и он остался один. Первоначально консерватории строились как приюты для сирот, но сейчас в них обучали музыкантов, композиторов и таких певцов, как кастраты. Он слышал, что кастратов очень высоко почитали, а в знатных кругах их почти боготворили, осыпая богатством и почестями. Он не мог представить, как же должен был звучать такой голос. Когда мистер Баретти иногда, выходя в сад, распевал строки из какой-то старой пьесы, люди останавливались и слушали, но его никоим образом не осыпали ни подарками, ни подношения. Может, мистер Баретти не был кастратом? Задумавшись на секунду, что же делает человека кастратом, Томми предположил, что дело в их особенных голосах. По слухам, они звучали, как ангелы. Он никогда не слышал ни одного из них, но они должны были звучать просто божественно, раз ими так восхищались. Кинув свою сумку на пол, Томми присел на краешек кровати. Он не имел никакого отношения к той части консерватории, где воспитывали и обучали кастратов, но имел прямое отношение к консерватории - сиротскому приюту. Мальчик прерывисто вздохнул. Его ждала длинная одинокая жизнь. *** 2 года спустя… Томми второпях бежал по коридору, громко шлёпая ногами по каменному полу. Он опаздывал на урок. Снова. Ещё из-за угла заметив маэстро Дюранте, он попытался приостановиться и перейти на размеренный шаг, но вместо этого едва не споткнулся. Высокий и худой седовласый маэстро укоризненно изогнул бровь и улыбнулся ему. - Опять опаздываешь? – спросил он, зная, что за Томми водился грешок. Тот кивнул и хотел извиниться, но маэстро прервал его жестом, легко вскинув ухоженную кисть руки. Он всегда с любовью относился к Томми, никогда не считал его бездомным беспризорным мальчишкой, и забота о нём не была в тягость. Он, очевидно, когда-то был знаком с родителями мальчика, но на вопрос самого Томми об этом, он ответил, что не время было обсуждать такое, пока он ещё не окреп и не встал на ноги. Когда маэстро узнал, что Томми оказался единственным в своей семье, кто пережил лихорадку, он тут же послал своего человека за ним. С тех самых пор Дюранте присматривал за ним и относился, как к внуку, что не осталось незамеченным остальными обитателями приюта. Маэстро сунул руку в карман камзола, достал листок бумаги и подал его Томми. Это была уже заготовленная им объяснительная записка. - Думаю, пригодится, - сказал он. - Я знаю, ты не любишь философию, и я тоже не любил в твои годы. Она казалось мне скучной бесцельной болтовнёй не о чём. Но всем иногда приходится смиряться с предметами и заданиями, которые нам не интересны, ради наших же будущих достижений. Ну, всё, пора на урок. И запомни, у нас сегодня вечером приём в честь нового ученика-кастрата, прибывшего к нам в консерваторию. И ты не опоздаешь, да? - Да, маэстро, - ответил Томми и поспешил в аудиторию. Он неуверенно зашёл в класс, протянул записку мистеру Марчелло и под пристальным взглядом преподавателя прошмыгнул на своё место, сумев увернуться от болезненного шлепка по запястью толстой учительской указкой. Некоторые мальчики постарше клялись, что указка мистера Марчелло сильно повредила руки не одного ученика, но никто не мог назвать их имён, и эта история вскоре превратилось в местную легенду, вероятно, всё же не являвшейся правдой. Однако испробовать это на собственном опыте Томми не хотелось в любом случае. Когда Марчелло продолжил лекцию, Айзек перегнулся через парту и наклонился к Томми. - Ты видел, что на Глори сегодня надето? – спросил он. Томми улыбнулся и отрицательно покачал головой, но стал внимательно слушать последовавшие детальные описания Айзека. При упоминании новой кухарки Томми заметно повеселел. Молоденькая, симпатичная с округлостями именно там, где нужно, она стала мечтой каждого мальчика в консерватории. Её пышные кудрявые волосы рыжего оттенка безупречно обрамляли лиф платья, всегда тугой и настолько плотно стянутый корсетом, что все её прелести были заметны невооружённым глазом. Мальчики наперебой всячески старались найти повод, чтобы лишний раз взглянуть на неё, а она, делая им одолжение, старательно наклонялась пониже за очередной тарелкой или чашкой. Всё это забавляло Глори и приводило в восторг мальчиков, включая и Томми, вызывая их возбуждённые смешки и хихиканье. Томми считал, что ему девушка улыбалась больше всех. - Она натирала пол в столовой, - хитро улыбаясь, рассказывал Айзек, - наклонившись, стоя на коленях. – Он остановил рассказ и грубоватым жестом на уровне своей груди описал её значительно выдававшиеся из платья формы, вызвав у Томми негромкий смешок. – И она всё двигалась вперёд и назад, натирая этой своей щёткой пол... О, мой бог, Томми, ты бы это видел! - Мистер Карпентер, - голос Марчелло звучал строго, точно врезаясь в тихий шёпот друзей. – После занятий. - Да, сэр, - тут же ответил Айзек, резко соскользнув обратно на свой стул. - Странно, почему он и мне не приказал остаться после урока? - украдкой удивился Томми. - Ой, а то ты не знаешь, - фыркнул в ответ Айзек. – Ты же любимчик маэстро Дюранте. У тебя не может быть проблем. Томми почувствовал себя виноватым от таких слов друга. У него иногда случались неприятности, но его никогда не ругали и не наказывали, как других мальчиков. В основном, учителя не обращали внимания ни на его медлительность, ни на его мечтательность, ни на разговоры на занятиях. Это вызывало зависть, а иногда ненависть, у других воспитанников приюта. Почему главный маэтро к нему так относится? Он догадывался, что многие дружат с ним только в надежде получать поблажки, и если его друзей наказывали, а его – нет, возмущение среди них росло. Все мальчики, с которыми жил Томми, были сиротами, поэтому их поселили на нижних этажах консерватории. Но у некоторых из них были родственники или попечители, которые могли оплачивать их обучение здесь. У Томми же не было никого, и другие не понимали, почему за них должен кто-то платить, когда с Томми не взымали ни копейки. Всё это ещё больше увеличивало пропасть между ним и остальными мальчиками. Томми не волновали ни деньги, ни попечители; он был уверен только в том, что он один в этом мире, и это его пугало. В конце концов, ведь у других, пусть и далеко, но были тёти, дяди, кузины и кузены. До конца лекции Айзек молчал и смотрел только на учителя, а Томми опустил голову в книгу и, уже не впервые, пытался смириться с безнадёжностью. *** - Айзек, - Томми окликнул приятеля в другом конце холла. Все собрались в главном залее, чтобы приветствовать нового кастрата. Томми понятия не имел, зачем ему и подобным ему нужно было там присутствовать. Кастраты никогда не общались с обитателями приюта. Они жили на верхнем этаже, где, как говорили, теплее и меньше вероятности, что они заболеют и повредят голос. После сегодняшнего вечера он никогда больше не увидит этого кастрата, и даже не будет приглашён на его выступления. Так зачем же вся эта кутерьма? Но, тем не менее, он надел свои лучшие штаны и рубашку и аккуратно зачесал волосы. Он хотел угодить маэстро, ведь больше некому. Только благодаря ему он сейчас не жил (или умирал) на улице. Томми подошёл к Айзеку, когда тот набивал рот сыром. - Всё в порядке? – спросил он. Айзек повернулся к нему с непробиваемым взглядом и утвердительно кивнул. - Да, Марчелло заставил меня вымыть парты. И всего-то. Ерунда. Хочешь сыра? Томми выдохнул с облегчением и взял предложенный ему кусочек сыра. - Так кто такой этот кастрат? – поинтересовался Томми, отправив очередной ломтик в рот. Айзек, с трудом проглотив большой сырный шарик, поделился слухами: - Вроде, его зовут Адам или что-то такое. Говорят, он лучший кастрат со времён Фаринелли, но кто знает. Для Томми это имя ничего не значило. Он слышал о Фаринелли, знал, что в высшем обществе его считали настоящей большой звездой, но поскольку сам был далёк от оперы и жил совсем в ином мире, он никогда не обращал внимания на всё, что с ней было связано. - А почему он едет сюда? Разве он ещё не учится в консерватории? – спросил Томми. Айзек всегда был в курсе всех слухов и пересудов. Все мальчики, даже те, что были постарше, часто расспрашивали его о местных сплетнях и других подслушанных где-то ещё новостях, и обычно Айзек оказывался прав. В этом деле он слыл авторитетом, и ему это нравилось, а когда его спрашивали, откуда у него информация, он загадочно отвечал, что имеет свои лазейки. - А она сгорела, - сообщил Айзек. – И всех, кто выжил, расселили по другим консерваториям в разных городах. Маэстро Дюранте, явно, не слабо поборолся, чтобы его отправили сюда. Кто знает, какой подарочек в итоге он получил. А его личный маэстро приезжает завтра. Томми только небрежно фыркнул и потянулся за клубникой на столе. После 45 минут ожиданий Томми стало скучно, да и Айзеку тоже. На самом деле, всем стало скучно, и даже наблюдать за взволнованными преподавателями и маэстро Дюранте, порхающим по залу туда-сюда в ожидании Адама, стало нудно. Кастраты - птицы слишком высокого полета, чтобы общаться с такими, как сироты, без роду и племени. Да они едва ли вообще с кем-то разговаривали, так что шутить на их счёт было сложновато. Томми устал, ему хотелось вернуться в свою комнату и лечь спать. Спина ныла от долгого стояния, и, похоже, он уже съел слишком много клубники. Томми широко и смачно зевнул, но, не успев и рта закрыть, как в противоположном конце зала случайно столкнулся взглядом с абсолютно незнакомым высоким темноволосым парнем, стоящим в дверном проёме и пристально пялящимся на самого Томми. Его глаза пронзали насквозь явным осуждением, и Томми ответил ему презрительной усмешкой, тихо спрашивая приятелей, кто, чёрт побери, это такой. Он очень старался выкинуть из головы тот факт, что был застигнут с разинутым ртом. - Синьорэ! Адам, наконец-то! – воскликнул маэстро Дюранте. – Мы уже начали думать, случилось что-то плохое. Когда в зале появился Адам, большинство присутствующих стояли спиной ко входу и не сразу его заметили, а сейчас его уже обступили преподаватели, композиторы, музыканты, приближённые кастратов и сам главный маэстро, соревнуясь друг с другом даже за толику его внимание. Адам глядел на всех и каждого вокруг себя, раздавая улыбки и поклоны и получая должное признание. - Он и вправду высокий, - прошептал Айзек. – Хотя, многие из них высокие. Томми кивнул, краснея, как зрелый помидор, и надеясь, что никто не понял, что его широко открытый рот стал первым, что, зайдя в зал, увидел этот Адам. - Когда уже нас отпустят. Всё равно нет никакого смысла тут торчать. Мистер Совершенство не будет с нами разговаривать. - Айзек устало вздохнул, повернувшись к Томми. – Пойди, спроси маэстро, можно ли нам уже идти, - попросил он, и все мальчики в один голос вторили ему. - Почему я? – возмутился Томми. - Потому, что он любит тебя, - сказал Айзек. - Он любит всех нас, - запротестовал Томми. - Но не так, как тебя. Томми не знал, кто сказал это, но тон, с которым были произнесены эти слова, ему не понравился. Он посмотрел прямо на маэстро Дюранте, который проводил Адама по залу и знакомил со всеми присутствующими, и тут же отвёл взгляд в сторону. Он не мог подойти к маэстро: Адам испепелит его одними только своим взором; он знал это. - Я не могу просто так подойти, - начал было Томми, но мальчики его оборвали на полуслове, снова упорно подстрекая поговорить с маэстро, сделать это ради них, ведь ему всё равно ничего за это не будет. Но прежде, чем он успел вымолвить ещё хоть слово протеста, перед их компанией предстал Дюранте вместе с Адамом. - Ребята, имею честь представить вам замечательного талантливого певца Адама. Они промямлили что-то в качестве приветствия, и Томми осмелился поднять взгляд на Адама, который снова таращился на него с тем же осуждением в глазах. Его глаза… такие голубые, пронзали насквозь, лишая способности дышать... - Иль мио пьячерэ , - приветственно кивнув всем, произнёс Адам. – Очень приятно. Он натянуто улыбнулся им и снова устремил пристальный взгляд на Томми. Не в состоянии ответить и до смерти напуганный, чтобы суметь выдержать этот взор, Томми лишь едва кивнул ему и тут же потупил глаза в пол. - Маэстро Адама приедет завтра, - уточнил Дюранте. – И, конечно же, он продолжит заниматься с Адамом. Мальчики всё так же продолжали изображать неподдельный интерес, а Томми всё глазел на свои ботинки, пока маэстро с Адамом не покинули их, перейдя к следующей группе воспитанников консерватории. - Ну, всё, мы уже познакомились с богом пения, и я собираюсь отправиться спать, - твёрдо заявил Айзек. – Вряд ли я ещё кому-то здесь понадоблюсь. Спокойной ночи всем. Остальные тоже стали расходиться, решив, что бессмысленно было оставаться дальше на этом мероприятии. Томми осмелился в последний раз мельком взглянуть на Адама, который всё ещё вышагивал по залу с приклеенной улыбкой на лице, и задумался, насколько она была искренней. Хотя, какое это имело значение. Вряд ли он когда-нибудь ещё встретит его после этого вечера. Они живут в абсолютно разных, никогда не пересекающихся вселенных, хоть и под одной крышей. Неожиданно спина Адама заметно напряглась, и он обернулся, в третий раз за пятнадцать минут встречаясь глазами с Томми. Тот так разволновался, что машинально начал пятился к столу с угощениями позади себя, моментально отвернулся в другую сторону, и поторопился сбежать, покинув помещение. Очутившись в коридоре, он попытался отдышаться и успокоиться. Почему он так нервничает? Парень однозначно самодовольный осёл, так почему Томии так неловко себя чувствует? Убеждая себя, что всё завершилось, он вернулся в свою комнату и, устроившись в тёплой постели, наконец-то, свободно вздохнул. Дыхание выровнялось и стало глубже, но мысли самопроизвольно снова и снова возвращались к приёму: разговор, темноволосая статная фигура, пренебрежение во взгляде, искусственные улыбки, глаза... эти изумительные голубые глаза… Идея увидеть Адама на сцене медленно, но верно начинала занимать главное место в его голове. А как звучит его голос? Как бы это узнать?