Send Me an Angel

Томми стоял на табурете, протирая пыль на старом камине, обильно украшенном лепниной. Когда маэстро Дюранте сообщил, что теперь он будет ответственный за уборку в классах кастратов и музыкантов по вечерам, душа Томми ушла в пятки. Дюранте заметил испуг на его лице и смерил его терпеливым, но укоряющим взглядом. - Мой дорогой мальчик, ты здесь уже два года, - подняв два длинных бледных пальца вверх, сказал маэстро. – Пора уже собраться с силами и начать вносить свой вклад. Томми медленно кивал, соглашаясь со всем, что говорил маэстро. Ведь тот был прав. Раньше, когда его родители ещё были живы, он выполнял очень много работы по дому. И сейчас не было никакой разницы. Пора было платить по долгам, принося пользу консерватории. С чувством значимости, целеустремлённо он поднял руку повыше, старательно дотягиваясь до самой дальней стенки камина, и ответил, что будет рад выполнять эту работу и поддерживать комнаты в чистоте и порядке. Маэстро был доволен, и Томми был счастлив. Чихая от пыли и едва не свалившись с табурета, Томми сам не понимал, почему он сейчас так гордился собой. Он протёр поверхность камина ещё раз и, довольный результатом своей работы, соскочил на пол. Он продолжал протирать столы, пианино, подсвечники, расставленные возле множества исписанных нотными знаками листов бумаги, когда начал раздумывать, чем могли бы в эти минуты заниматься его друзья. Наверное, счастливчики, опять шпионили за Глори. Мысль о девушке и утреннем происшествии заставила щёки Томми полыхать от смущения. Этим утром он проснулся поздно и пропустил завтрак, поэтому на перерыве между занятиями незаметно проскользнул в столовую в надежде попасть на кухню и стащить хотя бы яблоко. Но Глори поймала его крадущимся через комнату и окликнула по имени. Он дёрнулся и чуть не подпрыгнул от неожиданности, рассмешив этим девушку до слёз. - Что тебе надо, красавчик? – спросила она. – Что ты здесь выискиваешь? Он не хотел признаваться, что проспал. Но ложь ему давалась ещё хуже, чем разговоры с девушками, и пока он судорожно соображал, что бы такое сказать, она ответила за него. - Если подумать, я не припоминаю твоей хорошенькой мордашки на завтраке, - улыбаясь, но прищурив глаза в догадке, сказала Глори. Томми весь покрылся румянцем, а в животе волнительно защекотало. Она назвала его красавчиком. Не веря своим ушам, Томми встряхнул головой и нашёлся с ответом. - Я пропустил завтрак. - Ты, наверное, с голоду умираешь, - решила она. – Я сделаю тебе что-нибудь перекусить, не волнуйся. Довольный, он улыбнулся в ответ, и когда она собиралась войти на кухню, двери в столовую распахнулись и в них, на ходу почти грациозно вальсируя, появился тот самый Адам. Он вёл себя раскрепощённо, подобно хозяину всего этого заведения, и, сделав шаг в сторону Томми и девушки, окинул их подозрительным взглядом. Томми дар речи потерял от такой дерзости и невольно отступил назад к стене, а Глори, наоборот, устремилась на встречу к Адаму. - Синьйорэ, - кухарка с улыбкой, шире которой Томми никогда не видел, обратилась к кастрату. Определённо, так она никогда не улыбалась самому Томми. – И в чём же вы нуждаетесь? Адам напряжённо сжал челюсти, но его звонкий голос прозвучал довольно мягко. - Чай. Горячий. Глори выставила округлое бедро, кокетливо опустив на него руку. - Мёд? - Си, - учтиво ответил он. – Если не затруднит. Она усмехнулась, а Томми захотелось проучить её, затем надавать тумаков Адаму, а потом пойти и сброситься с утёса. Она флиртовала с Адамом на глазах у Томми! - Не затруднит, отнюдь, - сказала девушка. – Что-нибудь ещё? - Это всё, - коротко ответил ей Адам. Она снова засмеялась, а Томми теперь уже захотелось слиться в единое целое с безликой серой стеной. Она открыто предпочла Адама ему. А кто бы не предпочёл? - Пойдём. Не может быть, что тебе больше ничего не нужно. Адам не сдвинулся с места, только прохладно улыбнулся ей в ответ. - Но это так. Граци. Глори раздосадованно закусила губу, играя с длинным локоном своих волос. Для Томми атмосфера стала совсем неловкой, и он ломал голову, как оттуда красиво сбежать. Было абсолютно ясно, что Глори собиралась обслужить Адама, и напрочь забыла про самого Томми. В конце концов, девушка развернулась и стремительно бросилась на кухню, покидая мальчиков в столовой наедине друг с другом. Повисшая тишина была ужасна. Инстинкт подсказывал Томми просто уйти. Раз Глори здесь больше не было, можно было беспрепятственно просто выйти за дверь. Но собственный рот опередил его. - Горло болит? - непринуждённо поинтересовался Томми. Адам скользнул по нему взглядом, но не ответил. Может быть, он не понял вопрос; Томми, наверное, плохо умел изъясняться. - Ну, из-за чая… - попытался объяснить он, - чай облегчает боль в горле. Вот я и подумал, что у тебя горло болит. Это, наверное, плохо. Ну, знаешь, ты же певец. «О, боже, заткнись! - мысленно прокричал себе Томми. – Ты рассказываешь певцу о действии чая?» Адам раздражённо фыркнул и, даже не глядя в его сторону, равнодушно произнёс: - Скажи ей, я выпью чай в своей комнате. Он развернулся на каблуках и вышел. Томми готов был умереть тысячу раз, лишь бы всего этого разговора вообще никогда не происходило. Он бы никогда больше не пропустил завтрак. А если б и пропустил, то лучше уж поголодать, к чёрту все перекусы. Глори суетливо вошла в столовую, держа в руках поднос с изящной чашкой на блюдце; жидкость внутри дымилась и пахла тёплым мёдом с лимоном. - А где…? – Она оглядела сначала комнату, потом – Томми. Тот слегка откашлялся и заговорил: - Он сказал, что выпьет чай в своей комнате. Глори так широко ему улыбнулась, что Томми бы и глазом не повёл, если бы её лицо вдруг треснуло. Она поставила чашку на один из обеденных столов и, игриво поправляя волосы, подошла к зеркалу на дальней стене.Томми вслух удивился такому её поведению, на что она беззаботно ответила: - Все кастраты хотят, чтобы их обслуживали, - подмигнув ему, она потрепала себя по щекам, чтобы те приобрели розовый румянец. – А этот может получить вообще что угодно от любой горничной. Томми понуро наблюдая, как его первая в жизни зазноба выплывала из столовой с дымящейся чашкой «слааадкого» чая с мёдом для кастрата в руках. Его затошнило. Живот скрутило, как напоминание о невосполненном завтраке. Сейчас, протирая подсвечники, он уже не был голоден, но лёгкая тошнота накатывала, стоило вспомнить это утро. «Просто отличный способ выставить себя дураком. Адам ненавидит тебя по любой причине. Глори не волнует, жив ли ты ещё. И вообще, теперь ты прибираешь за снобами-музыкантами.» Томми тяжело вздохнул. Да, немного жалости к себе никому не повредит. Довольный, что эта комната чиста, вымыта и выметена, как никогда, он закрыл дверь и с веником и тряпкой в руках двинулся по направлению к следующей комнате. Не было необходимости в уборке всех помещений каждый вечер; порой, достаточно было проверить, всё ли на месте, хватает ли свечей, бумаги, чернил и всего, что может понадобиться для занятий в течение учебного дня. Подметать пол и вытирать пыль нужно было только раз в неделю, но поскольку это был его первый вечер на этом посту, он решил пройтись по всем классам и комнатам сегодня, чтобы в конце недели уделить этому меньше времени. Толкнув дверь следующего класса, он опешил, увидев там Адама с книгой в руках, вытянувшегося с ногами на белой вельветовой тахте возле камина. Томми так и замер в дверном проёме, нерешительно рассматривая картинку перед собой, глазами скользя по расслабленному телу Адама снизу вверх, от его длинных ног к его задумчивому лицу. Он казался действительно высоким и стройным и на самом деле очень даже милым. Он выглядел так естественно, когда не позёрствовал и не старался быть каким-то особенным, подходить под какие-то шаблоны или чьи-то идеалы, что Томми даже немного совестно стало мешать ему своим появлением. Хотя после этого утра Томми предпочёл бы вообще с ним больше никогда не пересекаться. Он весь ощетинился при мысли об Адаме и Глори вместе, но заговорил с ним настолько сухо и невозмутимо, как только сумел. - Прости, что беспокою, но я должен привести в порядок эту комнату, - заявил он. Адам оторвался от книги и взглянул на него. Черты лица Адама стали чётче и напряжённей, и, несмотря на тусклый свет, Томми, с высоко поднятой головой, отказываясь поддаваться волнению, снова встретился лицом к лицу со знакомым заносчивым кастратом. - Если ты не возражаешь, - добавил Томми, жестом указывая на дверь и побуждая Адама выйти. Тот самодовольно ухмыльнулся и, не спуская с Томми глаз, сел. Резким хлопком он закрыл книгу и, поднявшись с тахты, швырнул её на пол. Книга громко шлёпнулась на каменную поверхность, и он, не торопясь, прошествовал мимо обескураженного такой преднамеренной грубостью Томми и вышел из класса, покинув его в полном одиночестве. Взяв себя в руки, Томми растерянно протопал вглубь комнаты. Он подметал, заведомо обходя лежащую на полу книгу, усердно стараясь не задеть, чтоб даже не коснуться её лишний раз. Ему казалось, будто она сейчас искоса посматривала на него с самодовольной ухмылкой так же, как это делал Адам пару минут назад. Он не понимал, почему этот зазнайка так к нему относится. Он не причинил ему никакого вреда. Чёрт, да они даже толком не были знакомы! Томми смог сделать только один, на его взгляд, единственно верный, вывод: он был сиротой, и этим всё было сказано. В глазах неприятно защипало. Хотел бы он снова оказаться со своей семьёй и больше не быть сиротой. Ведь он не выбирал такую жизнь. - Чёртов придурок, - пробормотал Томми, вытирая мокрые глаза рукавом, и в порыве нарастающего негодования рывком схватил книгу с пола и бесцеремонно впихнул её на первое же попавшееся свободное место на полке. Как бы он не хотел оставить её там, где она лежала, он не мог. Затушив свечи одна за одной, он вышел из комнаты и запер дверь. Чувствуя себя маленьким и беззащитным, он медленно побрёл к лестнице, ведущей на нижний этаж, в свою комнату. Завтра, он решил, что лучше подождать за углом, если, не дай бог, он снова наткнётся на Адама в каком-нибудь классе. Не стоит опять распалять его враждебность. *** Следующим вечером Томми так и собирался поступить, когда из коридора донёсся чей-то голос. Мальчик насторожённо остановился посреди лестницы. Никогда в жизни он не слышал такого пения. Нереальное, почти неземное. Невероятно сильный и нежный голос окутывал слух. Это точно должен был быть голос кастрата! Он поспешил пересечь холл: голос манил его зайти в класс. Он только постоит в сторонке и послушает; они даже не узнают, что здесь кто-то был. С тех пор, как попал сюда, Томми хотел хотя бы разок услышать это дивное пение, но они никогда не занимались в столь позднее время, когда у Томми был повод подняться на верхний этаж. Он остановился за закрытой дверью, зажмурил глаза и стал внимательно слушать. Просто прекрасно. Высота звука, тонирование, диапазон, дыхание – всё было прекрасно. От такого звучания дух захватывало, голос будто проникал внутрь, в самые сокровенные уголки души. Томми почувствовал себя оторванным от реальности, когда голос стал нарастать, такой чистый и пленительный. Вдруг резкий глухой звук удара прервал арию и разрушил все чары. Голос тут же затих. На две секунды наступила гудящая тишина, а за ней последовал гневный вздох. - Адам, ты должен опираться на голосовые связки для большего вибрато, - на взводе произнёс маэстро. – Сколько ещё мы будем к этому возвращаться? Ты никогда не достигнешь уровня Фаринелли, и тем более, не превзойдёшь его, если не будешь контролировать регистр. Томми слышал, как маэстро стучал о какую-то твёрдую поверхность, похожую на стол, делая ударение на каждом слове последней фразы. - Ещё раз, - потребовал он. Адам снова начал петь и, хоть это был всё тот же замечательный голос, на этот раз Томми уловил в нём эмоциональное напряжение. - Сначала, - прокричал маэстро. – Используй свои лёгкие, тут твоя мощь! Лёгкие! Фаринелли мог держать ноту почти целую минуту, а ты тоже настолько хорош? Нет! А хочешь таким стать? Я сомневаюсь! Контролируй себя, Адам! Ты хочешь, чтоб тебя отправили в какой-то жалкий церковный хор? Хочешь в итоге стать никем на задворках зала с сотней других таких же никчёмных певцов, у которых не сложилось в опере? Контроль! Томми весь напрягся от криков маэстро. Как он может так разговаривать со своим учеником? Как это поможет Адаму? То, что слышал Томми, было восхитительно, и он не понимал, почему маэстро так зол на Адама. Конечно, Томми не знаток оперы, но он знает, что ему нравится, и ему нравится, несмотря ни на что, голос Адама. - Контроль! – маэстро снова повысил голос на своего ученика, который пытался правильно тянуть ноту. – Не напрягай регистр! Адам! Вдруг голос дал петуха, и пение немедленно прекратилось. Маэстро опять стал сыпать ругательствами, кляня нечёткие регистры, слабые лёгкие и студентов-неудачников. Томми чуть успел отступить в сторону от тяжёлых дверей, когда из них вылетел разъярённый маэстро. К счастью, он устремился в противоположную сторону и пронёсся по коридору, абсолютно не заметив свидетеля. Адам закашлялся и Томми медленно подошёл обратно ко входу в класс и, не выходя на свет, чтобы не выдать себя, всмотрелся в дверной проём. Адам пил воду и, похоже, чувствовал себя абсолютно разбитым, как и сам Томми вчерашним вечером. Он аккуратно поставил чашку, будто выверяя каждое движение, чтобы не дать волю эмоциям. Он видел, как стиснув зубы, Адам пытался совладать с собой, как сильно напряжено было его тело, но Томми догадывался, что это защитная реакция на жестокую критику преподавателя. Если такие отношения между маэстро и его учеником были нормой, то не удивительно, что он так недружелюбен к окружающим. Он даже не мог угодить тому, кому должен был понравиться, чтобы преуспеть в том единственном, что он умел, - в пении. Адам обеими руками помассировал горло, запрокинул голову назад и, уставившись куда-то в потолок, несколько раз сморгнул. И тут Томми понял, что он, изо всех сил сдерживая слёзы, старался не заплакать в открытую, даже будучи наедине с самим собой. Контроль. Неожиданно Адам предстал перед ним обычным человеком, таким же ранимым, как и любой другой среди остальных мальчиков из приюта, и Томми стало его по-настоящему жалко. Не желая, чтобы Адам узнал, что у его неудачи были свидетели, и стремясь не нарушить уединенность певца, Томми как можно тише отошёл от двери и направился в другой конец коридора. Сегодня он начнёт уборку с другой комнаты. Но невыплаканные слезы Адама никак не покидали его головы. - Ты поёшь, как ангел, по-моему, - тихо прошептал он, в мыслях обращаясь Адаму.