Часть 1. Чистый эгоист
25 января 2017 г., 20:39
Акихико Усами никогда не везло в любви. С самого раннего детства он испытывал её хронический недостаток. Никому не было до него дела. Полный игнор и сенсорная депривация. Самоанализом он стал отравлять себя слишком рано. В этом возрасте свою связь с внешним миром обычно не осознают. В этом возрасте играют в игрушки.
Он становился перед зеркалом и очень внимательно вглядывался в своё отражение. До рези в глазах. Он смотрел и смотрел, но было непонятно, что с ним не так. Через тонкую грань серебристой поверхности его изучал хорошенький светловолосый мальчик с большими глазами редкого оттенка. Голубые? Нет. Фиалковые. Очень грустные и задумчивые. Ни рогов, ни копыт. Ничего такого, от чего стоило бы пускаться наутёк. Скорее даже наоборот. Но наоборот почему-то не случалось.
Отцу, возглавившему крупную семейную корпорацию после женитьбы на богатой наследнице, возиться с детьми было недосуг. В конце концов, на это есть мать. Но мать Акихико видел даже реже отца. Она нашла себя в прелестях светской жизни и не особенно интересовалась отпрыском. Родился он в государстве островном, но не в том, в котором можно было бы логично предположить. А именно – в Британии. И совершенно незамеченный никем из родителей прожил там до десяти лет. Хорошенький маленький невидимка.
Ещё у него был старший брат. Единокровный брат, внебрачный сын отца. Харухико. Всего на два года старше, и они вполне могли бы поладить. Но Харухико сторонился его и явно недолюбливал, ревновал к отцу. Почему-то решил, что Акихико у того в любимчиках, но это было не так. По крайней мере, сам Акихико так не считал. Но Харухико было тяжело, его мама недавно умерла, он никак не мог привыкнуть к жизни в семье отца, где все шептались за спиной о его байстрючестве. Хоть отец и признал его, и дал своё имя, Харухико считал, что младший брат, законный сын отца, имеет больше прав на любовь родителя. Он переступал через себя, чтобы заслужить то, что Акихико было положено по самому праву его рождения. А Акихико было невдомёк и обидно, ведь глаза Харухико были даже ещё более грустные, чем у него самого, и он чувствовал, что брат тоже одинок и мог бы понять его как никто другой. Но Харухико упорно избегал самого младшего Усами, обдавал его тоннами презрения и холода. Сближение было невозможно. Ну и ладно. Он мысленно исключил само наличие старшего брата в своей жизни.
И всё же, несмотря на полное отсутствие интереса со стороны родителей, с братьев Усами в определённом смысле сдували пылинки. Высочайшим распоряжением батюшки к ним был приставлен мажордом Танака, молодой мужчина, интеллигентный и в высшей степени лояльный. Для Танаки это было предложение, от которого невозможно было отказаться именно в силу лояльности. В наложенные на него дополнительные обязанности входило следить за развитием младшего поколения, а также исключать из их круга общения знакомства, недостойные сиятельных высот принцев Усами. Так мальчиков, ко всему прочему, приучили дистанцироваться от людей.
Именно тогда Акихико предпочёл окружающему миру мир собственного воображения. В этом мире у него было всё, чего так не хватало в реальности. Он стал записывать свои фантазии одну за другой, они складывались в прелестные маленькие рассказы, рассказы выливались в повести, чтобы однажды перерасти в романы. Вскоре все тетради и блокноты были заселены прекрасными героями и их друзьями, подвигами и приключениями. Все эти истории были довольно печальными, но заканчивались неизменно хорошо.
С внешним миром Акихико контактировал только по необходимости, обращая к нему облачённое в каменную маску личико. Он никогда не улыбался. Уже к десяти годам он приобрёл привычку по минимуму реагировать на внешние раздражители. Чаще всего это было протяжное «М-м-м», длительность которого выражала довольно широкий спектр эмоций. Например, короткое на восходящей интонации «М-м-м?» означало удивление или вопрос, а долгое, гортанное, в ровном тоне «М-м-м-м-м…» предупреждало: «Свали, или покараю».
***
А потом в его жизни появился он. Первый друг и первая ошибка. Хироки Камидзё. Характер у Камидзё был непростой. Он постоянно рефлексировал и путался в себе. Но скупой на выражение эмоций, живущий на низких частотах Акихико прекрасно уравновешивал Хироки. К тому же у них была одна страсть на двоих – литература. Акихико любил писать, Хироки – читать. Идеально! Да и учились они теперь в одном классе. Однажды Акихико застал друга в их секретной рощице в слезах. Тот, как обычно, потерялся внутри себя. Хироки был первым во всём, за что бы ни брался, будь то занятия кендо или уроки каллиграфии. Но от недетских нагрузок он устал и хотел всё бросить. Хотел, но не мог. Потому что был первым во всём. Истерику друга Акихико надумал прервать весьма экстравагантным способом. Он просто его поцеловал. В губы. Легко и нежно коснулся их своими, а потом долго наблюдал, как Хироки таращится на него своими красивыми глазками цвета созревшего каштана. Своей цели Акихико достиг – Хироки больше не рыдал. Это был их первый поцелуй, которому Акихико придал слишком мало значения, а Хироки – слишком много. В общем-то, первым этот поцелуй был именно для Хироки. У Акихико опыт имелся. Привезённый с туманного Альбиона вместе со знанием английского языка. Однажды его подловил старший мальчик и поцеловал. Некому было объяснить Акихико, что мальчики должны целовать только девочек. А уж английскому сэмпаю делать это и вовсе было не на руку. С тех самых пор Акихико пребывал в твёрдом убеждении – ну или заблуждении, - что люди могут целовать, кого хотят, вне зависимости от пола. Как бы там ни было, но именно Хироки был тем самым человеком, который вселил в Акихико уверенность в правильности выбранного пристрастия. И речь даже не о поцелуях. Он прочитал все истории, написанные Акихико, которые друг доверил ему в качестве тайны. Истории были отличные, и как это было здорово – иметь общую тайну, одну на двоих. И никто больше в целом мире не мог заявить на неё свои права. Хироки впервые смутно почувствовал, что их с Акихико связала незримая нить судьбы. Время шло. Мальчики стали юношами. Акихико расцвёл той редкой красотой, что влечёт к себе как женщин, так и мужчин. Хироки тоже был недурён собой. Рядом с атлетичным Акихико он казался более изящным и хрупким. В паре они производили невероятное впечатление, к ним магнитом тянуло обожательниц. Именно поэтому Хироки всё труднее было находиться в обществе друга. Тот всё больше делался общественным достоянием и всё меньше принадлежал Хироки. Впрочем, Камидзё стал часто задаваться вопросом: а принадлежал ли ему Акихико хотя бы в самом блёклом оттенке значения слова «принадлежать»? Они долгое время были близки. Но насколько возможно быть близким к такому замкнутому и сдержанному человеку, как Акихико Усами? Хироки вспоминал их первый детский поцелуй и обманывал себя надеждами. Он был влюблён в Акихико. Камидзё ждал жестокий удар. Имя ему Такахиро Такахаси. Одноклассник Акихико в старшей школе. Что Акихико нашёл в этом совершенно заурядном юноше, Хироки было не понять. Единственным лежащим на поверхности объяснением было то, что в восемнадцать лет Такахиро потерял в автокатастрофе обоих родителей. Акихико, и при живых отце с матерью считавший себя сиротой, вероятно, почувствовал в парне долгожданную родственную душу. Флегматичный Акихико неожиданно превратился в восторженного щенка. Он прожужжал Хироки все уши восхищёнными рассказами о новом друге и даже не заметил, как разбил Камидзё сердце. С кем ещё Усами мог поделиться своими душевными переживаниями, как не с лучшим другом? О том, что поступает бесчеловечно по отношению к Хироки, он даже не догадывался. А Хироки презирал себя за слабость, но всё же молился, чтобы Такахиро оставил воздыхания Акихико без ответа. Надо заметить, молитвы эти были услышаны. И это, разумеется, не принесло счастья никому, даже Хироки. Такахиро и помыслить не мог, что между ним и Акихико могут существовать альтернативные дружеским варианты отношений. Эта его непосредственность лишала Усами возможности признаться в своих чувствах. Такахиро был совершенно обычным мальчиком, ему нравилось целовать девочек. Неразделённая и совершенно безнадёжная любовь Акихико превратилась в культ. Единственный способ оставаться рядом с любимым – быть его другом. И Акихико стойко берёг свою тайну, опасаясь ненависти Такахиро, стань она ему известна. Акихико молчаливо страдал. Молчаливо страдал и Хироки. Выслушивал все стенания Усами, терпел боль, стиснув зубы. Ведь единственный способ оставаться рядом с любимым – быть его другом. Он стал таким же бледным и мрачным, как Акихико. Никто не смог бы понять его лучше Хироки. Но со свойственной ему склонностью к рефлексии, Хироки долго находиться в таком положении не мог. В отличие от Акихико, ему не приходилось опасаться, что его чувства могут оскорбить возлюбленного. Боялся он другого, но решил поставить на карту всё. Невозможно было без конца расшатывать больной зуб. Многое из того, что произошло в ту ночь, Хироки не помнил. Хироки не помнил, каким поводом воспользовался, чтобы пригласить Акихико к себе. Им, в общем-то, не нужны были особые поводы, чтобы проводить время вместе. Хироки не помнил, что они пили. Точнее, пил Акихико, а он только делал вид, что пьёт. Он и без того был пьян одним только присутствием Акихико рядом. Хироки не помнил, как они оказались в спальне. Усами был разгорячён алкоголем, по его щекам блуждал лихорадочный румянец. Таким пленительным Камидзё его ещё не видел. Хироки не помнил, кто из них первым коснулся губ другого. Наверное, это был Акихико, он сам не решился бы. Да, он задумал соблазнить Усами, но совершенно не знал, с чего начать. Хироки не помнил, как оказался в одной только рубашке, но смутно осознавал, что это тоже была вина Усами. Когда же он сам стянул рубашку с Акихико, тот вдруг застыл. - Я… не могу. Прости, Хироки. Акихико не смотрел ему в глаза. Опустив голову, спрятал свой взгляд в светлых волосах. Пусть он не мог быть с Такахиро, сейчас ему казалось, что он предаёт свою любовь к нему. Но Хироки не собирался отступать. Он считал, что их близость откроет Акихико глаза на глубину его, Камидзё, чувств. Он был слишком юн, чтобы понимать всю наивность и опасность подобной затеи. Да и о каком здравом смысле могла идти речь, когда нежно и горячо любимый Акихико только что был в его объятьях? Более того, сам обнимал Хироки и медленно избавлял от пут одежды, душа поцелуями, лишая его лёгкие воздуха. Пусть Акихико не смотрел на него, но он всё ещё был здесь, так близко, что Хироки мог ощущать жар его тела, по которому алкоголь и возбуждение гнали закипавшую кровь. Хироки подцепил длинными пальцами белый шёлковый шарф. - Тебе нужно лишь завязать глаза. И представить, что Такахиро здесь, с тобой. Акихико вздрогнул, когда его слуха достигло имя того, о ком он думал. Это имя лишило его воли. Искушение было слишком велико. Он не сопротивлялся, когда Хироки коснулся его век гладкой шёлковой тканью. - Всё будет так, будто Такахиро здесь, в твоих объятьях, - чувственно и уверенно шептал Хироки. – Возьми меня. Нет! Возьми Такахиро… Да, он искушал Акихико, но в душе надеялся, что Усами сумеет отделить правду от вымысла. Он припал к губам Акихико жадно, старался навсегда запомнить их вкус и тепло. Его сердце радостно дрогнуло, когда Акихико пылко ответил на этот поцелуй, принимая губы Хироки своими, легко касаясь их кончиком языка. Он притянул Хироки к себе, скользнул ладонями в его волосы. Руки Акихико были холодными, но их прикосновение – обжигающим. Сейчас эти холодные ладони сжимали протянутое обнажённое сердце Хироки. «Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю!» - выбивало оно, стремясь совпасть с пульсом дрожащего Акихико. В этом сердце жила слепая вера: то, что отдано искренне и самозабвенно - не может быть отвергнуто. Хироки никогда не щадил себя, и раз уж перед ним раскинулся бурлящий поток, он ступил в него со всей безрассудной смелостью первой любви. Он решил, что больше в эту ночь не произнесёт ни слова. Всё, что нужно было донести до Акихико, скажет за него его тело. Он расстегнул брюки Усами, коснулся рукой там, где позволял себе касаться Акихико только в мечтах. Хироки почувствовал его желание, оно рвалось наружу и обжигало кожу. Камидзё вобрал эту пламенную силу в ладонь, пропустил сквозь пальцы. С губ Акихико вместе с выдохом вырвалось краткое «А!», его дрожь сделалась крупной, сдержать её он уже не мог. Он засучил ногами, согнул одну, прошёлся коленом между бёдер Хироки. Когда мягкая ткань его брюк коснулась нагой плоти Камидзё, тот зажмурился и застонал, отвечая на стон Акихико. Хироки прижался к его колену, толкнулся, на мгновение утратил способность мыслить. Когда снова пришёл в себя, уже не мог медлить. Опустился на бёдра Усами, медленно принимая его, заполняя себя без остатка и замирая от боли. Пусть глаза Акихико были скрыты повязкой, его лицо выглядело ошеломлённым. Щёки зарделись сильнее от невероятного интимного ощущения проникновения в горячее, податливое тело. Сердце. Оно билось часто и болезненно. Губы дрожали, когда, отдаваясь наслаждению и самообману, он прошептал: - Та… Така… хиро… А сердце Хироки пропустило удар. Или два. Почему не «Хиро»? Это был конец всем любовным иллюзиям. Назад повернуть было нельзя. Всё, что оставалось ему теперь – навсегда запомнить каждую ласку, стон, движение, аромат любимого тела и сладость безжалостных губ. Пусть обманом, но всё это сейчас принадлежало Хироки. И каждая секунда приближала утрату сокровища. Навсегда. Акихико сходил с ума. На ничтожно короткое время он позволил себе поверить лжи. Он поверил, что касается кожи, которой ему не суждено было коснуться, обладает телом, которое не будет ему принадлежать. Никогда. Акт страсти скрутился в двойную спираль агонии. Наслаждение тел сплелось в единое целое со страданием душ. Прекратить эту прогулку по лезвию можно было лишь дойдя до самого конца. Хироки отдавался почти жертвенно. Он обнимал Акихико, прижимая его голову к своей груди. Акихико брал его бережно. Он хотел каждой клеткой прильнуть к горячей влажной коже, он сжимал рукой воспалённую плоть Хироки, доводя его до исступления, вырывая крики и заставляя Камидзё вырывать стоны у него самого. Их тела стремились навстречу друг другу. Их сердца разлетались в противоположные концы вселенной. По злой иронии судьбы этим двум столь далёким теперь друг от друга людям, удалось то, что нечасто выпадает на долю даже самым гармоничным парам – их страсть оборвалась одновременно. Случайность. Но лучше бы её не было. Скрытый шёлком от глаз Акихико, Хироки плакал, когда его тело исторгало наслаждение. Он чувствовал в себе горячее семя Акихико. Слёзы ослепили Хироки, он так и не увидел, как в то же самое мгновенье шёлк на глазах Акихико потемнел от влаги. Они откатились в разные стороны, пряча друг от друга слёзы. Лежали молча. Каждый осознавал, какую ошибку совершил, сколько боли доставил себе и другому, как дорого встанет им эта глупая фантазия. Их дружба была разрушена.***
Жизнь Хироки тоже могла бы быть разрушена, если бы не Кусама Новаки. Депрессия добила бы Камидзё, но небеса решили смилостивиться и вознаградить его за искренность чувств и достойно переносимые страдания. Упорный словно бык Новаки тайфуном прошёлся по страданиям Хироки, смёл их прахом и сумел-таки убедить Камидзё, что его сердце вовсе не мертво, и он, Кусама, достоин поселиться в нём. Акихико повезло меньше. Его неразделённая тайная любовь к Такахиро продлилась в общей сложности десять лет. Десять долбанных лет! За эти годы он успел превратиться из трепетного юноши в Великого и Божественного Господина Акихико Усами. Сначала папочка отправил сына на юрфак университета Тэйто, хотя Акихико, ясное дело, предпочёл бы филологическое направление. Молодой человек покорился воле отца в первый и последний раз и даже стал лучшим на курсе, но после окончания ВУЗа страшно разочаровал своего старика, отказавшись от отведённого ему в семейной корпорации места. Он ушёл из дома ещё после окончания школы, но теперь вдобавок пресекал любые попытки семьи выйти с ним на контакт. Он сконцентрировался на своей писательской деятельности. Дальше были престижные литературные премии, битвы издательств за согласие Акихико печататься именно у них и толпы боготворящих его фанаток. Но толпа была ему не нужна. Ему нужен был только один человек. Акихико добровольно изводил себя, находясь в обществе того, кто каждую минуту, проведённую с Усами наедине, вызывал маниакальное желание задушить его в объятьях. Та-ка-хи-ро. Но Усами по-прежнему не смел открыться ему. Когда же в жизни Такахиро появилась Манами Кадзивара, существование Акихико Усами превратилось в ад. Он не единожды вспоминал Хироки. Теперь он понял, через что заставлял проходить близкого друга. Вообще, отношение Акихико к Хироки сильно изменилось после той ночи, которую оба они рады были бы не вспоминать, но никак не могли забыть. Камидзё в некотором роде добился желаемого: Усами действительно осознал всю глубину чувств Хироки и оценил их очень высоко. Только вот ответить на них Акихико не мог. Хироки стал для него кем-то большим, чем друг, но меньшим, чем возлюбленный. Усами чувствовал вину и ответственность за то отчаяние, которое толкнуло Камидзё в его объятья. Он постоянно справлялся о том, как дела у Хироки, заваливался к нему в университет, а то и прямо домой. Он и раньше любил нагрянуть без предупреждения просто для того, чтобы свернуться калачиком в кровати Камидзё. Это было единственное место, где Акихико было спокойно и комфортно, и он мог отдохнуть. «Я могу спать только у тебя!» - безапелляционно заявлял он. Тогда Хироки был счастлив, ведь он мог дать Акихико то, что не мог дать тому Такахиро, хоть в чём-то он превосходил Такахиро. Теперь же Хироки откровенно избегал его общества. Он хотел жить новой жизнью, в которой не было места Акихико Усами. А Акихико вдруг собственнически посчитал Камидзё «своим», и, ни на что, в общем-то, не претендуя, искренне не понимал стремления близкого человека стать как можно более дальним. А потом во время очередного визита к Хироки Акихико нарвался на синеглазого красавца Новаки, такого высокого, что смотрел сверху вниз даже на него. Новаки чуть ли не силой утащил от него Камидзё и хлопнул дверью перед самым носом Великого и Божественного. Усами испытал нечто отдалённо напоминающее муки ревности. Он понял, что вновь остался один. Как в детстве. Ему снова стало холодно.***
Судьбоносная встреча произошла в самый неподходящий момент. У Акихико сдавали нервы, он каждый миг боялся потерять самое дорогое и единственное, что у него осталось – Такахиро. В тот день Усами был очень занят, но всё же выкроил немного времени, чтобы лично занести Такахиро свою только что изданную книгу. Времени у Акихико было в обрез, но он был рад пусть мимолётно, но заглянуть в любимое лицо. Они успели перекинуться парой слов. - Уже убегаешь? – голос Такахиро был немного расстроенным, это обрадовало Акихико. – Даже не пройдёшь выпить чая? - Сегодня никак не могу, прости. Но обязательно забегу на днях. - Зайди хотя бы на минутку, отдышись. Ты какой-то взъерошенный. - А ты сегодня как заботливая жёнушка, Такахиро. Такахаси рассмеялся, поддержал шутку: - Ага, иди обниму на дорожку, Зайка-тян. Они обнялись. В общем-то, такие шутки были у них в ходу. Они часто дурачились наедине как дети, хоть и относились к шуткам по-разному. Если для Такахиро в каждой шутке была лишь малая доля правды, то для Акихико в шутках подобного рода было ничтожно именно содержание шутки. Впрочем, черту он не переходил никогда. - Может, чмокнуть тебя в щёчку, дорогая? – продолжил кривляться Акихико. - Не вопрос, дорогой. – Такахиро уже смеялся в голос. И вот когда Акихико был готов коснуться губами щеки друга, дверь резко открылась и внутрь влетел мальчишка. Ученик старших классов, если судить по форме. И чёртов кайфоломщик! По выражению лица мальчишки можно было заключить, что ситуацию он воспринял весьма превратно. Он, не моргая, пялился на них широко раскрытыми зелёными глазами, а глаза у него и без того были огромные. Акихико обречённо повис на Такахиро. Не отскакивать же от него, в самом деле! Вот тогда-то происходящее действительно будет выглядеть двусмысленно. - С возвращением, Мисаки, - поприветствовал мальчишку Такахиро, как всегда, не придавая шутке больше положенного ей значения. Впрочем, «Зайкой» при посторонних называть Акихико всё же не стоило: - Слушай, Усаги, отпусти. - Бра-а-ат? – вопросительно протянул новоприбывший явно в значении «а что это вы тут делаете?». - Ты младший брат Такахиро? – удивился Акихико, игнорируя просьбу последнего прервать обнимашки. - Да, - ответил за брата Такахаси-старший. – Мисаки, это мой друг Акихико Усами. Акихико знал, что после смерти родителей Такахиро взял воспитание младшего брата на себя. Даже учёбу из-за этого бросил. Но по рассказам Такахиро Акихико привык представлять Мисаки ещё ребёнком. Так его и воспринимал по сей день. Трудно было узнать в вошедшем молодом человеке «младшего братика» Такахиро. Он оценивающе уставился на Мисаки. Как удав на кролика. - М-м-м. Совсем не похож на тебя, Такахиро.***
Дальше начались чудеса. Такахиро пришла в голову «гениальная» мысль сделать Акихико репетитором брата. Мисаки был бестолочью, но бестолочью с загоном. Он обязательно хотел поступить в университет Мицухаси, который был вынужден бросить ради него брат. Натаскать Мисаки для поступления в такой ВУЗ мог только незаурядный преподаватель, так что всё клином сошлось на Акихико. Восторга от этой идеи не испытали ни сэнсэй, ни абитуриент. Первое произведённое друг на друга впечатление было далеко от желания коммуницировать на любом уровне. Но раз уж оба они сражались за улыбку Такахиро… Одним словом, обоим пришлось уступить. Первая встреча учителя и ученика превратилась в стихийное бедствие. Начать хотя бы с того, что Акихико отсыпался после бессонной ночи работы над рукописью, потому что, как обычно, завалил сроки её сдачи. Встречать Мисаки он не собирался, оставил для него код входной двери у Такахиро. Сам войдёт и подождёт. Только вот пока Божественный Акихико нежился в объятьях другого божка, древнегреческого Морфея, Мисаки обнаружил в его гостиной книгу весьма фривольного содержания, в героях которой без особого труда опознал образ Великого Усами, а также своего собственного брата. Это было побочное увлечение Акихико. Он писал порнографическую прозу под псевдонимом Яёй Акикава. Она приносила деньги, не мешала его основным литературным изысканиям и давала возможность оставаться верным ещё в детстве сформированному принципу: позволять себе в фантазиях то, чего лишала его жизнь. Такахиро был в курсе, но не заострял своё внимание на подобных забавах друга. Пусть развлекается и зарабатывает деньги как угодно, раз уж основное творчество отмечено самыми внушительными наградами литературных кругов. Только вот всего этого Мисаки не знал. Он решил, что брата втянули во что-то неприличное помимо его воли. Он с одного удара ноги вынес дверь в спальню Усами, во всю свою лужёную глотку требуя от него объяснений. Правда, на пороге спальни младший Такахаси замер в ужасе, потому как почивать прекрасный принц изволил посреди самого настоящего склада игрушек. Заводные зайцы, железная дорога, а главное – полчище плюшевых медведей всех мастей и размеров были пунктиком Акихико Усами и составляли основное убранство его комнаты. У него не было детства. Он компенсировал его себе, став взрослым. Но и этого Мисаки не знал. Как и того, что будить Акихико против его желания – опасная для здоровья авантюра. Впрочем, то, что он попал в логово на всю голову расчудесного человека, Мисаки оценил уже с порога. Разлучённый с Морфеем Акихико уставился на Мисаки глазами маньяка, только что расчленившего свою шестьдесят шестую жертву. Ему было плевать на все вменяемые ему Мисаки обвинения, первостепенно бесило только одно – его разбудили. - Не пытайся втянуть моего брата в свой маленький испорченный мирок! – вопил Мисаки, с ужасом наблюдая, как Акихико молча выбирается из постели и направляется к нему с видом паука, словившего муху. – Держись подальше от моего брата! Найди себе другого парня! Тебе же любой сойдёт?! Это был перегиб. Усами остолбенел. Было обидно. Даже очень. С его лица слетела индифферентность. Брови взлетели, глаза по-детски распахнулись во всей своей фиалковой прелести. «Красивые», - не к месту подумал Мисаки. А Акихико тем временем вновь приходил в себя. Он не выносил, когда обнажали его душу и вытягивали живые эмоции из-под каменной маски. Не-е-ет. Вот эти слова без комментария он не оставит! Без казни тоже. Он схватил мальчишку за руку, швырнул на кровать и грозно навис сверху. - Да что ты понимаешь? – хриплым со сна голосом произнёс Усами, пуская дрожь по телу Мисаки. – Что ты вообще знаешь обо мне и Такахиро? - Отвали от меня! – пытался огрызаться и брыкаться наглый щенок. Он хотел вырваться и умудрился перевернуться со спины на живот. Это был офигенный просчёт. Ладонь Акихико тут же накрыла его затылок и вжала голову Мисаки в подушку. - Любой, говоришь, сойдёт? – низкий тембр голоса Усами вселял ужас. – Поздравляю, ты меня выбесил! Он сгрёб мальчишку, притянул к себе и, прежде чем тот успел вырваться, расстегнул его брюки, а потом скользнул рукой под футболку. - Значит, любой сойдёт? Ты же сам так сказал… Холодные пальцы быстро нащупали маленький сосок, цепко сжали самую вершинку и легонько оттянули в сторону. Мисаки вдруг безвольно обмяк в руках Акихико. Заливаясь краской и давясь стонами, он с трудом изрёк: - Я не… имел… это в ви…ду… - потом собрался с силами и выпалил: - Перестань, извращенец! Ага, конечно! Продолжая издеваться над его соском, Акихико коснулся губами шеи засранца, и тот больше не смог испустить из своей глотки ни единого звука, членораздельнее истомного клёкота. - А почему нет криков о помощи? – нашёптывал Акихико. – Давай, ори! Но Мисаки только тихо скулил. Усами заломил руку мальчишки за спину, повалил вперёд и нырнул свободной рукой в брюки страдальца. - А! Теперь понятно, почему ты замолчал, - совершенно бесстрастно проконстатировал Акихико. – У тебя тут большой конфуз. Впрочем, не такой уж и большой. Мисаки вздрогнул и залился краской, когда холодная ладонь Акихико легла на его предательски возбудившийся член и принялась скрупулёзно исследовать все самые сокровенные интимности. Шаловливые пальцы ловко подхватили яички, будто прикидывая их размер и вес, потом скользнули от основания к головке, выдавливая на её поверхность вязкую каплю, и, наконец, крепко обхватив, ритмично задвигались. Это было настолько возмутительно, что Мисаки оторопел. Он и рад был бы противиться, но его тело продолжило предавать его, откликаясь на бесстыдные ласки неконтролируемыми судорогами. Он цеплялся за простыни, сдерживал стоны и пытался спрятать от Акихико своё смущённое лицо. Но Усами, заметив его раскрасневшиеся щёки, нарочно усмехнулся и игриво выдал: - Такой милый! Мисаки не понимал, что происходит с его телом, почему оно не слушается его, а повинуется Усами. Он злился и страдал от беспомощности. Выгнул спину, всем своим существом подчиняясь красивой белой руке, со знанием дела терзавшей упругое, чувствительное естество. Она с лёгкостью вытягивала из него всё сладострастие, на которое было способно несдержанное юное тело. Он не вскрикнул, когда холодные пальцы заставили его против воли кончить на белоснежную простыню. Но выражение его лица было таким, что доставило Акихико значительно больше удовольствия, чем самые истошные крики. - Как быстро! – усмехнулся Усами, по-змеиному молниеносно слизывая со своего пальца молочную каплю прямо на глазах обезумевшего Мисаки. Акихико редко улыбался, но сейчас довольно расплылся. Как кот, обожравшийся сметаны. Расчётливые манипуляции Усами с телом Мисаки, паскудные комментарии и этот последний непристойный жест заставили мальчишку неистово клясться себе в том, что однажды он обязательно убьёт гада. Но уже через десять минут Мисаки пил с ним чай. Такова была неизбежная как смерть и налоги сила обаяния Великого и Божественного Акихико Усами.***
Успеваемость Мисаки повысилась, и в университет он поступил. Ещё бы. С таким-то учителем! Он сам не заметил, как вслед за братом стал называть Акихико «Зайка-сан». Возненавидел себя, когда заметил. А сам «Усаги-сан» был в восторге. Если Такахиро называл его так в шутку, то Мисаки делал это искренне и вполне серьёзно. Акихико не стал отрицать перед Мисаки свою любовь к его брату. Было бессмысленно, раз уж он ознакомился с виршами Усами, в которых тот не соизволил даже изменить имена главных героев. - Можешь не волноваться за своего брата. Моя любовь абсолютно безответна, - заверил мальчишку Акихико. Мисаки сменил гнев на милость. Он совершенно не понимал, как можно добровольно обрекать себя на муки и преданно, но тайно, любить, заботясь только о комфорте возлюбленного и ничего не ища для себя. Любовь Акихико была трогательной и чистой. Простачок Мисаки не мог не умилиться. Это было красиво. «Такая жизнь доставит только страдания», - думал он и постепенно менял своё отношение к Усами. А потом Такахиро официально объявил о своём решении жениться на Кадзивара-сан… Это было закономерно и даже ожидаемо. И всё же, когда Такахиро представил Манами брату и другу уже в качестве своей будущей супруги, лицо Акихико на мгновенье стало таким, как если бы в Усами выстрелили в упор. Он тут же взял себя в руки, но Мисаки успел заметить ужас в его глазах и отреагировал неожиданно бурно. Под глупым предлогом он утащил Акихико из дома, и в первом же переулке вдарился в истерику. По сути, Мисаки всё ещё оставался сентиментальным ребёнком. История обречённой любви Усаги-сана засела так глубоко внутри его сердца, что он не мог сдержать слёз. Он рыдал и просил у Акихико прощения за своего брата. Акихико был в шоке. Чувствительность Мисаки поменяла небеса и землю местами. Акихико попытался утешить мальчика старым проверенным способом – он его поцеловал. В губы. Легко и нежно коснулся их своими, а потом долго наблюдал, как Мисаки пялится на него своими огромными зелёными глазами. Своей цели Акихико достиг – Мисаки больше не рыдал. Это был их первый поцелуй, который довольно много значил для обоих. Впервые в жизни Акихико позволил кому-то увидеть свои слёзы. Но его сердце не было разбито.***
А потом Такахиро с женой переехал жить в Осаку, а Мисаки – к Усаги-сану. О сути их взаимоотношений никто не догадывался. Поначалу даже они сами. Официально Мисаки расплачивался за проживание в роскошных апартаментах знаменитого писателя и за его репетиторство, ведя домашнее хозяйство. А неофициально… Нет, Акихико вовсе не собирался первым делом тащить Мисаки в свою постель, он не хотел принуждать мальчишку спать с ним против воли. И всё же сносить Мисаки приходилось многое и часто. Зайка-сан был совершенно невыносим в быту. Он работал ночами напролёт, а посему фразу «Утро добрым не бывает» можно было сделать рыцарским девизом Великого и Божественного и вышить на его подушке. С тех пор, как Мисаки поселился у Акихико, он старался не попадаться ему на глаза сразу после пробуждения Усами. А уж если, не ровен час, его разбудить... Мисаки знал, это чревато повторением сцены их первого личного знакомства. По утрам утончённый Акихико превращался в настоящего маньяка. Он слонялся по дому при галстуке, с огромным плюшевым медведем под мышкой, с сигаретой в зубах и бросал плотоядные взгляды на Мисаки. Ему и повода не нужно было давать, чтобы затискать мальчишку до очередного оргазма. Мисаки ничего не имел против оргазмов, но свирепел от неограниченности власти, которую Акихико имел над его телом. Стоило Мисаки услышать низкий, но звонкий голос Усами, как его прошибала насквозь молния. Это была чистая магия. Он терял контроль над собой, и Акихико доводил его до полуобмороков. Мисаки каждый раз злился на себя, дико смущался и орал: «Мы же оба парни!». А потом в очередной раз кончал под изысканными ласками Акихико и смирялся с судьбой. Бунт сменял покорность, покорность – бунт. Порочный круг в прямом смысле слова «порочный». А ещё Акихико, идя на поводу у своих аристократических замашек, любил трепать Мисаки по голове. «Не иначе, как своего лабрадора», - раздражённо думал Такахаси-младший. Усаги отвозил и забирал Мисаки из университета на неприлично дорогом красном спортивном автомобиле – «Фу какая пошлость! С его-то тонким вкусом!». И прерывал беседу Мисаки с любым человеком, который ему не нравился, - а ему не нравился никто, с кем бы ни общался Мисаки, - молча засовывая мальчишку под мышку, как своего медведя, швырял его в автомобиль и исчезал вместе с ним в неизвестном направлении. – «Да что ты делаешь?! Верни меня обратно!». И блистательный апогей издевательств – Акихико Усами, а точнее Яёй Акикава, засовывал его в свои скабрёзные романчики. – «Ты гад! Ты запихнул меня в эту порнуху, не спросив моего разрешения?! Почему ты так делаешь?». Ответом на это и вообще на всё, что бы ни вытворил Усами, было одно: «Дурацкий вопрос! ПОТОМУ ЧТО МНЕ ТАК ХОЧЕТСЯ!». Впрочем, и у Акихико были свои слабости, которым он не мог противостоять. И главная – невинное выражение на личике Мисаки. Когда оно появлялось, порабощая Усами искренней смарагдовой зеленью глаз, лёгкой дрожью ресниц и нежным румянцем, Великий и Божественный превращался в Безумного и Неумолимого. Мальчишке было восемнадцать, и его никто не неволил, но в такие моменты Акихико чувствовал себя растлителем. Особенно на него накатывало после очередной длительной самоизоляции, когда он вынужден был работать по нескольку суток кряду, стараясь нагнать в тысячный раз проигнорированный график работы. Этих дней Мисаки робел наипаче трепетно. Акихико называл это «подзарядкой». Он выбирался из кабинета, подкатывал к Такахаси, опрокидывал его себе на колени, прикусывал ухо и… - Скажи, Мисаки, всё то время, что я тебя не трогал, ты занимался этим в одиночку? Акихико обожал смущать Мисаки, вызывая на его лице то самое, любимое выражение, от которого заводился сам. Все его «Такой застенчивый!» или «Покрасней для меня ещё!» доводили Такахаси до белого каления. Он всякий раз обещал себе: «Убью скотину!». Но руки Акихико чётко знали своё дело. Мальчишка рдел от стыда и сдавался на милость мучителя. И сколько бы Мисаки ни вопил о сексуальных домогательствах, он снова получал в ответ порцию «я-так-хочу» и замолкал. Он прекрасно осознавал, что всё происходящее было бы домогательством и насилием, захоти он хотя бы раз пожаловаться кому-нибудь на Акихико. Но он не хотел. Потому что Акихико бывал разным. Он был нежным и терпеливым. Ни разу даже не заикнулся Мисаки о сексе. Ждал его собственного решения. Он был странным. Мог минут десять пялиться на кусок приготовленного Мисаки омлета, а потом глубокомысленно изречь: «Яйца просто чудесны. Они такие… жёлтые». Он был трогательным. Сколько бы он ни работал ночами и чем бы ни был занят днём, он ни разу не нарушил данного Мисаки слова всегда садиться за стол вместе. Но чаще всего, конечно, он был трогательным в первом и основном значении слова «трогать». А ещё они ревновали друг друга к потенциальным угрозам. Акихико Мисаки – вообще ко всем. Мисаки Акихико – к своему брату. И вот когда накал страстей логически привёл их к первому выяснению отношений, наконец-то случилось то, на что оба так долго не могли решиться. Началось всё с телефонного звонка мутного университетского сэмпая Мисаки, которого Акихико особенно не выносил. Усами вырвал у мальчишки трубку. Разговор окончен. Следующим был звонок Такахиро. Не успел Акихико поздороваться с ним, как Мисаки резко опустил ладонь на рычажок телефонного аппарата. Потом мальчишка ревел, обвиняя Акихико в том, что он использует его в качестве замены брату. И опять Усами был в шоке. Он-то думал, мальчишке очевидно, что он сам по себе дорог Акихико. Но нет. Пришлось объяснять. Объяснения перешли в горизонтальную плоскость. Отброшенные за ненадобностью и для удобства объяснения брюки Мисаки и джемпер Акихико не давали усомниться в том, кто в доме хозяин. Поцелуи, прикосновения. На этот раз всё было иначе, на этот раз горячие губы стали заменой холодным пальцам. Губы так нежны, но настойчивы, что Мисаки тонет в неизведанных доныне ощущениях, мучительно краснеет пытается дотянуться до светлых волос, но не успевает, падает навзничь. Он поражён настолько, что кончает практически сразу. Мисаки смущён. Смутиться больше невозможно, ведь несмотря на предупреждение, жадные губы не выпускают его плоти, и мучительная сладость покидает тело Мисаки, исторгаясь во влажный жар чужого дыхания. - Остановимся сегодня на этом, ладно? – еле выстонал мальчишка, когда Акихико возобновил свои ласки. – Не могу… Я больше не могу! Усами продолжал рыцарствовать. В глазах Мисаки он видел только глупый детский страх. Никакого отторжения не было. Ни оттенка нежелания. Но пусть решает сам. Акихико, в конце концов, не был насильником, что бы там ни любил вопить Мисаки. Он легко подхватил ладонь юноши, поднёс к своей груди. Он смотрел, как с каждым неистовым ударом огромные глаза Мисаки медленно наполняются слезами. Любое облечённое в слова признание было бы сейчас разрушительным. Вот оно, признание, бьётся в его груди. От страха не осталось и следа. Мисаки заворожено наблюдал, как длинные ресницы трепетной вуалью сдерживают блеск фиалковых искр. Он протянул к Усами руку. Это был знак. Мисаки закричал, когда Акихико обжёг его проникновением. Но тут же затих и осоловел. Его лихорадило, слёзы текли из глаз, не переставая. - Мисаки, не позволяй никому другому прикасаться к тебе, - шептал Акихико, замерев и давая Такахаси время привыкнуть к себе. – Всё, что тебе нужно – выбрать меня. Для Акихико впервые всё было не так, как прежде. Его сердце больше не обдавало льдом от осознания, что он забирает тело того, кого не выбирал. На его выбор впервые отвечали взаимным выбором. От этого чуда тепло и нежность разливались по коже, втекали через поры, забирались глубоко под рёбра. Каждый раз, когда он останавливался, позволяя Мисаки перевести дух от первых болезненных ощущений и прочувствовать их единение до конца, юноша ласково прижимал его голову к своей груди. Акихико невольно вспомнил Хироки, его нежность и жертву. Ему стало стыдно за обретённое счастье. Но горечь помогла лишь ещё больше оценить сладость. Он излился в непривычную тесноту, едва потревоженную им, но уже не невинную. Впервые за двадцать восемь лет он был счастлив.
