Ошибка

syml - where's my love

Каталка бьется колесами о плитку, и все, что следует знать, умещается в папку с надписью "история болезни" и состоянием терминальным, когда фактически жив, но теоретически мертв. В Малии человека больше, чем койота, хотя бы на одного, с родинками и медовой радужкой глаз, но раны он не залижет, по зову волчьему не придет, не узнает. Пятерню обжигает горячее дыхание, то, которое альфы, которое без слов, которое "борись, Малия, прошу". - Не говори ему, Скотт. Не говори Стайлзу, - она шепчет надрывисто, больно, на изумление врачам, сердца уже не слышащим. И рука выскальзывает, теряется, исчезая за металлическими дверьми. А затем пропадает она, с изоэлектрической линией на экране, прямой, как глухие белые стены. Вокруг темнота, и никакого пресловутого света, о котором треплются пережившие смерть. Ничего в принципе. Думает, что вот-вот появится он, вырастет, будто из-под земли, протягивая мертвые ладошки с разрывающим тишину "мама". Но дотянуться не сможет, взять, обнять, сказать, что все позади, потому что в тьму вросла, частью стала, обездвиженная, потому что не выйти отсюда. А потом слышит, как Скотт, почти над ухом, скулит, будто пес, не альфа: - Вернись, Малия, пожалуйста, вернись к нам, ко мне. И это толчок. Это цепями сковывает, из тьмы вырывая. Это заставляет глаза открыть и зарычать, за грудь цепляясь, обрывая провода, трубки, смерть. Малия дышит хрипло, прерывисто и смотрит перед собой в глаза, которые мукой горят, на губы, которые в улыбке растягивает, на него всего, который рядом сидит и молится, благодарит, что услышал, что, господи, просто был с ней. - Сколько... - голос не ее, чужой, и она будто снова учится говорить. - Двадцать один. Двадцать один день прошел, - у Скотта, напротив, знакомый, тот, что звал, что держал, что назад вернул. Голос альфы, только бесцветно-усталый. - Где мы? - Дома. И это - в Стайлзе, родном, с привычным гнездом на голове, приоткрытым ртом и нелепыми конечностями, которые оплетают широкие подлокотники кресла и всего его. В Стайлзе, который спит здесь, в самом углу, рядом. - Он знает. Прости, - Скотт перехватывает взгляд, смотрит на друга, который отец-не-отец, потому что сам еще ребенок, потому что засыпает, только когда Лидия шепчет, что кошмар, сон, неправда, потому что боится, что снова потеряет. - Скотт?.. - Он жив, Малия, с ним все в порядке. И она чувствует впервые, что все на своем месте, что так и должно быть. Скотт неловко переплетает пальцы, и Малия просто улыбается, просто благодарит, просто за то, что услышал, тогда, под ледяным душем Орегона. - Ты ему рассказал? - Нет. Сам догадался, когда увидел тебя за стеклом в палате интенсивной терапии, почувствовал, наверное, - Скотт гладит пальцем ее руки в сеточке вен, сидит близко, недопустимо близко, но она позволяет. - Он скучал по тебе, Малия. Больше, чем кто-либо. - Я знаю, - говорит, потому что слышит его запах. (Слышала все это время). - Как ты нашел меня? - Не тебя, - он качает головой, - его. Он позвал меня, зарычал. То есть не меня, а альфу. Малия, это он спас тебя, твой ребенок. Знал, что ты в опасности, и предупредил нас. - Вас? - Скотта и Лидию. Она слышала, как он кричал. Голос патокой растекается (слишком его, слишком привыкла). - Рад, что ты вернулась, Малия, - пятьдесят оттенков боли во взгляде. И столько же в ней самой, когда он реагирует, когда пинается. - Он слышит тебя, брат, - у Скотта глаза по пять центов, удивленные и внезапно радостные, как у ребенка. - А я слышу его. Иди сюда, ближе. Стайлз подходит, с ноги на ногу переминается (нескладный весь) и говорит вдруг тихо, едва шевеля губами: - Ну, привет. и Малия обещает себе, что ни за что не заплачет.