Ошибка

Отец забирает ее в пятницу. День, когда узнала впервые, еще тогда, в туалетной кабинке, в аптеке, в прошлой жизни. Это странно, что она помнит. Мелисса вышвыривает за шкирку Скотта, который альфа и в палате поселился, и Стайлза, который ходячая катастрофа и бесценный (не бесплатный) бонус с гордым теперь уже "отец". Малии кажется, что из нее вырезали что-то неважное, что-то вроде селезенки, которая оборотню-койоту точно не нужна. А потом смотрит на отца, лет на десять постаревшего, и понимает, что не в шитом-перешитом-перелепленном животе дело, не в ней самой даже. В нем. Малия понятия не имеет о той лапше, которую отцу на уши навесили, но про ребенка он теперь знает (спасибо, только про него) и смотрит так, будто не злится, будто снова тот день, когда Шериф в дверь постучал, когда узнал, что не всех потерял. Он принимает, он взглядом говорит, что поможет, поддержит, что бы ни решила, потому что она, черт возьми, его дочь. Единственная, кто осталась. (просто многого не знает). Приносит спустя несколько дней плюшевого волчонка с грустными глазами-пуговками и улыбается по-отечески, протягивая, мол, смотри, что нашел, это для него. Вечером Скотт вертит в руках, загибая торчащие уши и тыча пальцами в розовый нос. Малия не то чтобы против, что он здесь и с ней, но МакКолл хватает через край, ни на шаг не отходя. Забывает, что она по-прежнему в состоянии любому глотку порвать, даже с этим рождественским приложением в виде нелепого полукруга-живота. Она напротив зеркала задирает футболку, щурясь как койот, не человек. Не шар, определенно нет. Шина, поделенная надвое. Или половина апельсина. У Малии с ассоциативным рядом явные проблемы. И с жизнью, потому что привыкать не значит понимать. Восьмилетняя, она впихивала подушки под кофту и, кажется, знала гораздо больше. А теперь вот стоит и понятия не имеет даже, куда руки деть. Ясно одно: он все больше растет, и это в зеркале отражается надутым животом, это видно, это не тогда, не потом, это здесь и сейчас. Проблема для нее, Малии, потому что у койотов материнских инстинктов нет. (Что ж, против природы не попрешь). Она вырывает волчонка из рук Скотта и смотрит пристально, будто настоящий, будто в клочья разорвать может этот, плюшевый, с пустыми глазами. Они же на деле все такие: волки, кто чем набитые. Тут и надежды, и слова, и кресты на могилах - кто во что горазд. Теперь вот пластмассовое "беременна" на пластмассовом ярлыке. - Мы справимся. МакКолл по жизни оптимист, но жизни не видит. - Он с нами не останется, Скотт. - Все будет в порядке. - Нет, не будет. Моя мать хотела убить меня. А что, если я тоже этого захочу? Если я убью его? Что тогда? - Ты не такая, как она, Малия. Ты полюбишь его. Боли столько, что впору задохнуться. Малии кажется, она уже. - Скотт. - Послушай, он теперь часть стаи, тот, кого мы обязаны защищать. И мы не можем просто взять и отдать его. Это не обычный ребенок, это оборотень, который не сможет контролировать себя. Мы должны научить его, должны быть рядом, когда он осознает, когда в первый раз обратится. У него в глазах мольба с Тихий океан. Кто-нибудь, киньте спасательный круг, Малия идет ко дну. - Мы не можем, Скотт. "Мы" - стая. А затем все к двоим вдруг сводится, будто они во Вселенной одни. - Я с тобой, Малия. Я всегда буду рядом, - заевшая пластинка и его руки, которые держат, которые на поверхность вытаскивают, утонуть не позволяя, которые просто забирают боль.