Меню для червей

апрель, 2015 Ты ищешь его, чтобы вместе поехать домой. К тебе. Прошел полуфинал, афтепати сходит на нет, в первом баре галдеж самых стойких, самых бухих, на балконе никого, убрали камеру, свернули кабло, успел нажраться и съебаться Умнов. - Я как-то где-то слышал, что ты принципиально не ебешься со своими. - Какой ты нахуй Леша свой? Леш, ты давно пошел. Харрисон сгребает Славу за ворот, ткань треснула, так сильно дернул за куртку – - Ребят, ребят, спокойно, вы чего – Слава улыбается. Слава от души хлопает – по его сжатым кулакам. И он улыбается в ответ, но Славу он не отпускает. - Да он не против, не переживай. - Леш, руки – ну, типа, убрал сейчас, хорошо? Харрисон говорит с тобой – а ладонь ложится Славе на щеку, пальцы впиваются в мягкое, оттягивают кожу, но Слава не отодвигается. - Он сколько? Год? Полгодика этого ждал? Слава прихватывает зубами его большой палец. Вчера утром вы целовались. Харрисон им почти любуется. Зрачки у Славы, как блюдца. Тебя мутит. - Блядва дешевая. Слава притягивает его за шею, засасывает. Харрисон хочет его отпихнуть, но Слава ухватил его зубами, больно, отодвигать приходится осторожно, Леша почти просительно трет его плечо, Слава чмокает напоследок его припухшую губу. Харрисон плюет на пол. - Пиздец у тебя изо рта пасет. Ты который день ставишься? - Завидно? Харрисон толкает его в грудь – Слава смеется: - Пиздобол, блядь. А ты стоишь и смотришь, смотришь, смотришь, и молчишь, когда Харрисон тянет его за волосы, и Слава откидывает голову назад, и подгибается в коленках, и трется о его запястье: - Поймай тачку. Ты молчишь и смотришь – потому что все это лучше, как ни крути, чем сказать: «Мама звала на выходные, ты не – ну, в смысле. Ты не хочешь поехать со мной?», как ты сегодня собирался. - Федь, такси закажешь? - Хуй там плавал. Даже это говоришь не ты, а Слава. Харрисон отряхивает руки о штаны, Харрисон качает головой, когда проходит мимо – но речь тоже не о тебе, о Славе, мол, ну и пиздец, чувак, скажи? – а Слава не отлипает от стенки, глаза закрыты, его как будто знобит, и ты хочешь спросить, какого хуя, и что с ним, и – пожалуйста, не надо, ты серьезно, что ли, Слава, остановись, Слав, скажи, что сделать, я сделаю, что захочешь. - Слав, почему он? Он смотрит на тебя краем глаза, лениво, устало, не до конца ясно – он понял вообще, что ты сказал? В сущности, нужно было сделать вот что, сразу: нужно было найти Дэна и сказать ему, что Слава убрался и Славу нужно забрать к себе ночевать. Но Дэна звать не хотелось. Не хотелось признавать, что с этим справится Дэн – и не справишься ты. Слава подходит – медленно, волоча ноги. У его губ вкус «хайнекена», после смазанного, странно нежного поцелуя, он упирается лбом тебе в лоб, и вы так и стоите, пока он не спрашивает: - Поедешь? Ты киваешь, потому что иначе он уедет один. Слава спотыкается в прихожей. Тянет Харрисона за собой, чуть не падает. Он смеется, высоко, нелепо, это его самый искренний смех, идет вперед, широко и бодро, зажигает свет: - Я надеюсь, блядь, у тебя есть еще. - Блядям, Леша, платят, ты все перепутал. Бросает куртку на пол. - Дармоед ебаный. - Такая, как ты, вообще должна сверху накидывать. Харрисон подходит сзади, и его руки у Славы на животе, он стояком прижимается к его заднице, это сюр ебаный, похмельный сон, они мокро, с чавканьем сосутся. - Сука, как знал, что этим кончится. Слава удерживает его за ворот: - Не знал, куда бежать, блядь. - Зубы почисти, прежде чем мне сосать. А то я сдохну от гангрены хуя. Тебе обидно. Ты ревнуешь. Все эти слова звучат здесь неубедительно и глупо, хуже только твое: - Ничего, что я здесь вообще? Слава упал на диван, развязывает шнурки, вообще тебя не слышал – не захотел. На диване твоя толстовка, ты здесь на днях ночевал. На полу коробка из-под пиццы, за которую ты заплатил. Харрисон хлопает тебя по плечу. - Ее на всех хватит, не переживай. Славы хватит. Сони. - А то потом скажут – Харрисон ебнулся, у Леши вольты… - Федя пиздеть не будет, мудак. Федя же все-таки более ли менее у нас мужик. Федя мужик? Не то, что ты? Ты мужик? Слава откинулся на спину, ноги на полу, белье в цветочек, когда занимались любовью, расправил простынь, занимались любовью – да, да, пошли нахуй, сейчас вслух этого не произнести, но пачку гандонов, которую Слава берет с дивана, тоже купил ты. Леша проверяет шкаф и ящики стола. Леша осматривает подоконники за шторами. - Харрисон, я тебе сразу не отсыплю нихуя, чо ты шаришься? Может, ты как читаешь, так и ебешься… Леша поднимает его за руку, безвольного, пустого, Чайковский, болезнь куклы. Леша сдергивает рубашку ему на плечи. Когда его ладонь ложится Славе на шею, Слава закрывает глаза, Слава гнется и плавится под его руками, Слава ловит кончики его пальцев губами, никто, кроме Славы, не снял ботинки, зашли, как в кабак, Слава раздевается торопливо, ему не терпится, Леша тянет вверх его футболку, Слава вскидывает руки, и прямо здесь – он мог бы взлететь. Славин шепот: - Федя… Харрисон изо всех сил старается расставить засосы у него на шее, его колено – между Славиных колен, его руки давят на ребра, он короткими ногтями царапает Славин бок, ведет по животу, и Слава вздрагивает – - Федя… Харрисон расстегивает джинсы – и так и стоит, взявшись за пуговицу, осматривается. - Пиздец неудобно будет, блядь. Слава не слушает, Слава ищет смазку. Ты приносишь ее из ванной. Хочешь ударить его, еще хочешь сблевать и поплакать. Хлопнуть дверью не хочешь совсем – они останутся тут вдвоем, ты ничего и ни с чем не сможешь поделать. И так не можешь – но здесь по крайней мере ты… что? Здесь ты увидишь, что произойдет. Посмотришь из первого ряда. - Свинарник у тебя ебаный… пол грязный… - Я не пойду на пол, там холодно. Ты мудак, что ли? Ты хочешь знать. Ты должен. Харрисон нашел початую бутылку водки за монитором, она теплая, он морщится, когда пьет. Ты отдаешь смазку в руки, короткий момент между вами двумя – пока он отвлекся, а Слава обнимает твои бедра, не дает тебе отойти, тянет к себе, забираешься на диван – в ботинках. Слава смотрит на тебя снизу-вверх, а потом снимает штаны. Тепло идет от его кожи, он широко разводит ноги, у него стоит, он щупает, гладит тебя между ног, и сквозь весь пиздец – ты рад и горд, что справился, что не хуже их двоих, что даже здесь и сейчас, когда его вот-вот отъебут у тебя на глазах, у тебя встал и ты готов продолжать. «Федя мужик?» Он выдавливает смазку тебе на ладонь, размазывает, у вас пальцы переплетаются, он спускает трусы, а Харрисон поворачивает его к себе за подбородок и вставляет ему в рот. Ты смотришь, как он сосет головку, собирает слюну под языком, потом забирает до середины, Харрисон держит его за челку, и почему-то – ебано тебе не от хуя у него во рту, а от того, что Харрисон трогает его лоб. Слава сжимает твое запястье. Касаешься его сфинктера. Горячо между ягодиц. Слава подрачивает тебе, между делом, только разгоняется. Ты вставляешь в него пальцы, делаешь «ножницы», доливаешь смазки. Ты еще не знаешь, что к утру вы будете драть его в два хуя, на этом самом диване. Харрисон толкается ему за щеку. Ты видишь, как за ней ходит головка. Потом Слава берет в горло, и Харрисон ебет его в рот, быстро, деловито, под частые тонкие стоны, а ты не сразу замечаешь, что твои пальцы движутся точно также у Славы в заднице, и Слава больше тебя на трогает, поэтому ты трогаешь себя сам, и Харрисон говорит: - Нахуй. Давай ее перевернем. И он встает за подлокотником, Слава едва успевает опереться на руки, теперь он на четвереньках, Харрисон снова натягивает его ртом себе на конец, смазка блестит у Славы на бедрах, и ты входишь, главное – продолжать смотреть на него и не смотреть вверх, на Лешу. Твой член медленно, преодолевая сопротивление мышц, погружается глубже, и это первый раз, когда ты берешь его, первый раз ты внутри него, Слава вроде как отодвигается, но ты продолжаешь входить, тянешь его к себе, и он выгибает поясницу, подается навстречу, принимает тебя, потом замирает ненадолго, мягкий, низкий стон у него из горла, ему нравится, ему хорошо, он тебя хочет, - и почему тогда вы здесь, почему все вот так, почему ему тебя мало, почему на тебя смотрит ебучий Харрисон, почему все должно быть так искорежено и уродливо, ты мечтал об этом год, сжимал хуй в кулаке, представляя, как будет с ним, и вот чего-чего – а этого никак не мог представить. Но Харрисон вколачивается ему в глотку. Слава подмахивает тебе, сбиваясь. Ты смотришь на его раздвинутые ноги, на светлые волоски на бедрах, на красные следы от твоих пальцев у него на ягодицах, на то, как старательно, прилежно движется его голова, на чужие пальцы в его волосах, и ты трахаешь его, его спина мокрая от пота, прохладная, скользкая, слюна течет на простыню, Харрисон прижимает его лицом к лобку, из Славы звук, как будто он вот-вот сблюет, он ерзает, вздрагивает, сжимает тебя в себе, и в тот момент, когда его задница мелко, нелепо дергается у тебя на члене, ты кончаешь, перед глазами плывет, в голове пульсирует, ты заваливаешься на него, Харрисон говорит откуда-то из темноты (она скоро уйдет): - Братан, сорри – А когда ты немного отходишь, понимаешь, что лежишь вплотную к Славе, твой член все еще внутри него, у Славы губы, подбородок в сперме, а у тебя что-то влажное на челке, смятый презик валяется на полу, Харрисон хотел спустить ему в рот или на лицо, снял в последний момент – наверное – и тебе попало на волосы. У Славы закрыты глаза, от него ни звука, губы горят, натертые, яркие, в чужом семени, у него стоит по-прежнему, и когда ты тянешься к нему, кажется, в этом есть что-то не то (как насчет всего остального?), но тебе нужно, чтобы он кончил тоже, тебе нужно увидеть, как это будет, он лежит перед тобой в поту и в сперме, сонный, вялый и безвольный, и тебе нужно последнее подтверждение, что все это - из-за него, что он хотел этого, он привел тебя сюда, это его затея, это его вина. Ты трогаешь его, а он прижимается к тебе, тяжело, длинно выдыхает, трется затылком о твой подбородок. Он толкается тебе в руку, а ты по-прежнему внутри, Слава зажмуривается крепче и сладко, хрупко, звонко постанывает, и у тебя опять встает, резинка съезжает – похуй, на кухне Леша хлопает шкафами, а здесь вы одни, и он вздрагивает, с каждым твоим движением, и послушно встречает их, и тянет под голову твою вторую руку, ложится щекой на твою ладонь, потом берет в рот твой большой палец, лижет кончиком языка, а ты пачкаешься, но насрать, он твой, твой, конечно, берешь сильнее, разгоняешься, он стонет, не замолкая, переполнен тобой, хочет, просит, попросил бы сразу, у тебя – в эту секунду сомневаться невозможно – есть все, что ему нужно, все, ради чего устроен этот блядский цирк, ты целуешь его плечи, подставляет шею, Лешин голос: - Щас соседи в батарею стучать начнут, порноактриса. - Леша – не… Слава крепко стискивает тебя в себе, он дрожит, а потом сбрасывает твои пальцы и дрочит себе сам. - Не завидуй. Выложи нюхнуть пока… открой системник… А ты лежишь, глотаешь воздух и не можешь пошевелиться, ты бы сбежал, но Слава по-прежнему у тебя на конце, Леша в комнате, а то, что было между вами, только что, оно не для Лешиных глаз, не для этого вечера ебанутого, обидно и тошно – от того, что он увидел, от того, что зашел, от того, что он здесь вообще, но если сейчас оттолкнуть Славу и съебать, он увидит все остальное, увидит, чем это для тебя было, увидит, что здесь любовь твоя была, вот только что, вся, и ты размазываешь у Славы по лицу чужую сперму, с остервенением, а Слава кончает, прикусив тебе запястье, и Харрисон раскладывает дорожки на маленьком советском зеркале квадратном, в пластиковой рамке, а Слава ползет по дивану на четвереньках, и убирает две из трех без перерыва. - Сука жадная – Харрисон берет свою. Слава хочет поцеловать его, но Харрисон толкает, пятерней в лицо, и Слава падает на спину, на тебя прямо, смеется, разводит колени. - Звезда большого секса, в тебе гондон остался. Невыносимо. Должен же быть какой-то способ вот это вот остановить. Так же нельзя. Ладно. Что тогда делать? Сердце заходится. Харрисон не закрыл водку. Пьешь, как воду, никакого толку. Где-то есть понятные, простые слова, которые надо сказать сейчас, которые все прекратят – Но оно длится, и длится, и длится, и хочется орать, но что орать – не понятно совершенно, в ушах звон, в голове – мертвая тишина, уходишь в ванную, из комнаты голоса – - Ты вообще шевелиться не будешь? - Леш, пошел нахуй… Звук удара – но ты не выходишь. Не твое дело. Пусть Слава сам разбирается. Пускай разбирается, если так хочет. А он смеется. Он смеется. Ему плевать. Твое ошалевшее лицо в треснувшем зеркале в ванной, глаза красные, подбородок ходит ходуном, прекратить, как угодно, хотя бы это, не показывать, не отдавать, не им, не здесь, жалкий тупой еблан, отворачиваешь кран, ждешь, пока не пойдет кипяток, руку под струю, напор внутри спадает, и кажется, как будто ты не чувствовал никогда и ничего, и уже не будешь. Возвращаешься. На диване – потное, странное, суетливое копошение. Неужели ты так же выглядел? Потом Харрисон с него скатывается – - А чо мне не спела? - У Букера член лучше. И это звучит, как издевка, - над вами обоими. - С таким хуем, как у тебя, Леша, только кошек ебать... Харрисон бьет его по щекам, во второй раз и в третий, а Слава прижимается красной щекой к плечу, вытягивается на диване, и дрожь волнами расходится по его телу, совсем как тогда, когда ты делал любовь с ним. Харрисон хватает его за волосы и сдергивает к краю. Встает на колени. Слава послушно открывает рот, лежа на спине. Больше нет порошка. Ты смотришь и хочешь запомнить. Вот это вот – настоящее. Вот это – и то, как тебя утюжит сейчас. Слава давится. Пытается отпихнуть его. Леша ловит его за запястья, прижимает к дивану. Славины согнутые колени, плотно сжатые, приподнимаются, потом судорожное, отчаянное движение – в бок, и он обмякает. Ты находишь смазку, подбираешь ленту с презиками. Потом перешагивает через подлокотник. Устраиваешься возле его ног. Ты долго и монотонно ебешь дырку в мясе, но там, с другой стороны, Харрисон никак не может кончить, встает, ты сажаешь Славу к себе на колени, чтобы тоже чуть-чуть поработал. Он обнимает тебя, крепко, и ласково гладит по спине, и он лезет к тебе целоваться, шмыгает носом, часто дышит, ты отпихиваешь его – один в один, как Харрисон, он растерянно смотрит на тебя, абсолютно невинные, беззащитные глаза, а потом Леша говорит: - Федь, а ты как там? Ты продолжаешь толкаться в Славу, неподвижного и обалдевшего, а он держится за твои плечи и не сводит с тебе взгляда, но с ним тебе говорить не о чем, и ты отвечаешь Леше: - Подзаебался. - А поверни ее ко мне, а? И Леша задевает твою ногу, когда забирает смазку. - Ок, родная, все пожелания учли, меня тебе мало – будет Букер плюс один. Слава должен его слышать, но по-прежнему смотрит на тебя, чистые, влажные голубые глаза, и ты поворачиваешь его, держа за пояс, выскальзываешь из него, он теряет равновесие, заваливается тебе на грудь, запах дыма от его волос, запах его макушки, ты раз за разом засыпал, растворяясь в нем, и ты сжимаешь Славу за горло, спешишь, чтобы не успеть опомниться, чтобы вся смелость не схлынула, приподнимаешь его, снова входишь, он растянутый – разъебанный, в хлам, – Харрисон подхватывает его под коленки, Слава голову тебе запрокинул на плечо, утомленно, на похуе, но когда пальцы Харрисона скользят внутри него, по твоему члену, он дергается, пробует скинуть ноги, пнуть Лешу, тот прервался, ловит их, держит, Слава рвется у тебя из рук – и ты хватаешь его в охапку, прижимаешь его руки к туловищу, стискиваешь, сколько есть сил – - Федя! Но тебе по-прежнему не о чем говорить с ним, и ты спрашиваешь Лешу: - Успокоилась? - Не надо… - Не хочешь? - Федя… - Ты не хочешь? Только скажи. Слава всхлипывает, и его влажные ресницы щекочут тебе шею, когда он часто, нервно моргает. Ну все хорошо. Все хорошо. Сейчас все закончится наконец-то, и вы – - Дай еще подход мне… Из груди вышибает воздух. Твои руки слабеют, ему ничего бы не стоило их сейчас скинуть. Харрисон наклоняется ближе. - Прости, милая, ты сдула все, что было. Ну и я помог немножко. Федь – чувак, я стараюсь не трогать твой член, но это ж не пидорство, ты понимаешь – я только по необходимости. Славе больно – и от пальцев, и когда он пробует засунуть. Слава вскрикивает и выгибается, и сжимает зубы, чтобы крик задавить, но у него не выходит. Слава стонет, не умолкая, болезненно и надломленно, но уже не пытается вырваться, только невпопад ерзает у тебя на коленях, и под конец ты даже всерьез заводишься, он снова начинает вертеться, когда у него все-таки встает, и он пробует высвободиться, но вяло, заранее смирившись с поражением, ты запрокидываешь его голову, чтобы видеть его лицо, а он долго не открывает глаза, но потом смотрит на тебя – с недоумением и как будто виновато. Он кончает без единого звука, коротко, беспомощно выдохнув, глядя на тебя, и ты кусаешь его рот до крови, прикусываешь язык, терзаешь его губы, но в этих глазах глупо и пусто, когда ты наконец отодвигаешься, и Харрисон предлагает пожрать до открытия метро в «Кофехаузе», а ты смотришь на сбитую простыню, на Славу, белого, с кровавыми губами, с вишневыми сосками и опухшей, блестящей дырой между раскинутых ног, ты смотришь на влажные стрелки у него на висках, и в тот момент веришь, чтобы больше уже не увидишь его, но пара дней – и все нормально. Все, как всегда.