Меню для червей

март, 2015 Пять часов утра, в поисках бухлишка. Две пустых бутылки на столе. Твои замусоленные листики, текст на Ламу. Слава делает пометки гелиевой ручкой. Все страницы в пятнах. - Была еще самогона банка, в закатке. Под раковиной зыркни. Под раковиной нету – Слава находит банку на балконе. Зато у мусорки стоит коробка. - Битсы, серьезно? Типа – от Доктора Дре битсы, с ножом кредиткой? - Ты чо, совсем парашник, в мусоре копаться? Слава стоит над тобой, его ноги – вплотную к твоему боку, греет банку в раковине, чтобы поддалась крышка. - Бля, реально битсы. Нихуя себе подземка, Слав. А я верил тебе, короч! Чо за хуйня вообще? На всякий случай, вытаскиваешь коробку, встаешь, показываешь, но он не смотрит, он сжал зубы от натуги и поворачивает крышку, крышка ни в какую – потом хлопок – победа! - Да, сучка! Слава разливает по стаканам, в рюмку не попасть из банки. По одной – и полетели. - Так чо, битсы – ну, типа, - твой новый ебарь подогнал? - Ага. И это не тот ответ, которого ты ждал. Слава разливает по новой. - Ебарь, да. Не новый нихуя. Потрахались. - Слав… - Долго, с душой так. Потом еще потрахались. С утра посылку привезли. Но я б ему и так дал. - Слав – ну я не в том смысле, ну… - …у него хуй сочный, ебется на отлично – а про что ты, блядь? - Ну ты, типа – обиделся что ли?.. - Федь, чо, кто-то не в курсе, с кем я ебусь, да? Уже блядь год назад никому чо-то не смешно было. Щас точно не смешно. Одного тебя не попустит никак. И ты никогда в этом не признаешься. Потому что вот это – смешно, действительно. Но ты видел, дважды, как он целуется с другими мужиками. Ты видел, как он уходит с другими (с чужими, всегда, не гадь, где живешь, и поэтому тоже – все это казалось каким-то бесконечно далеким, каким-то ненастоящим). Ты слушал ленивые шутки и вялые комментарии: о том, кем и зачем занят сортир, о том, где Вячеслав, о том, почему он охрип, и кто кого чем заразил, и как на Слове делаются дела. И все это было где-то в районе твоих первых панчей, когда ты спрашивал – «мальчик, ты ебешься с хачами?», а он горячо кивал, и каждый в зале отчетливо понимал, что это никак не может быть правдой. И вот впервые – он говорит это вслух. Говорит всерьез. И ты по-прежнему ждешь, что это разводка. Но сердце стучит быстрее, покалывает кожу на руках, и ноги становятся легче. - Тебе чо надо, Федь? Ну по-простому если? А ты смотришь на него, не отрывая глаз, - но толком его не видишь, вообще ничего не видишь, и он наклоняется к тебе ближе, и медленная теплая улыбка стекает в уголки его рта. - Серьезно? А когда он заговаривает снова, его дыханье греет тебе губы. - Уверен? И ты целуешь его просто потому, что другой ответки не находится. Ты целуешь его, и его руки у тебя на спине, у тебя на поясе, на твоих плечах, его большие ладони, теплые, и ты никогда прежде не целовался – с кем-то, кто был бы сильнее тебя. Твоего роста. Твоего размера.. Не надо нагибаться. Не надо держать в голове, что он легкий, хрупкий, мягкий, что нужно оберегать его. Он толкает тебя к стене, плавно, по-доброму, но ты не смог бы удержаться на месте – если бы уперся. Он ведет тебя, поправляет, он выталкивает изо рта твой язык – не надо глубже – он давит на шею, тянет за волосы, когда прикусываешь его губы. Слава целуется ласково, сладко, но это разговор, в котором тебе не вставить слова, и ты расслабляешься, ты ждешь момента, подстраиваешься, его ладони у тебя под футболкой, он перекладывает твои руки себе на бедра, поглаживает твои пальцы, «вот так и оставь», у тебя стояк, ты не знаешь, хорошо это или плохо – не знаешь, как он решит, что скажет, но он нащупывает твой член в джинсах, трет через штанину, и тебе хочется кричать. Сбилось дыхание. Твой подбородок у него на плече. Он обнимает тебя. Ерошит твои волосы. Пережидаете вместе. Держишься за рукава его рубашки. - Хочешь со мной в кровать? - Да. Запах его пота. Запах порошка от его одежды. Глухой стук его сердца, твердая грудь – вплотную к твоей. Не останавливаться – собьешься. Он раздевается по пути в спальню. Его покорно опущенные плечи. Торчащие лопатки. Ты подходишь к нему со спины. Ты целуешь его влажную кожу, родинку, ближе к шее, он нагибает ниже твою голову, и ты слышишь, как ему хорошо, когда ты ведешь языком вверх по позвоночнику. Кто крутой? Ты крутой. У него под кроватью – ополовиненный тюбик, пыль с пола налипла на крышку. Ты расстегиваешь брюки. Он сажает тебя на матрас, а потом стягивает с тебя штаны вместе с трусами. «Дэн, ну я бухой был, ну чего ты» - «Так если ты всегда бухой, с тебя, по-твоему, что ли, спроса нет?». Гаражи на Лиговке, коричневые лужи после летнего дождя, промокли ноги. Кому Дэн это говорил? Микки? Не тебе. Ты здесь со Славой не потому, что бухой, хотя бухой – настолько, что комната плавает. А когда ты представлял себе этот момент – ты входил в него легко, как по маслу, как в телку, горячую, намокшую, для тебя, но ты не знаешь, как сказать ему, что все должно быть иначе, и это он, а не ты, кусал губы перед камерой, и откидывался назад, слушая твой пиздеж, и поворачивался под чужим взглядом, давая лучше себя рассмотреть. Но мужчина должен терпеть. Мужчина должен терпеть, больно – пиздец, и хорошо – да, хорошо, - что терпит не он. - Жопоеба блядская. Ты зажмуриваешься и хватаешься за простыню, когда он третий раз пытается войти в тебя. - Погоди. Слава садится у тебя в ногах. Ты все проебал. - Я сейчас... - Да хуйня. Слава чешет затылок, осматривается, из чайной жестянки достает траву. Он вертит косой, подвинув грязные кружки с письменного стола, включает комп (нахуя?), а ты снимаешь футболку, чтобы показать: ты все еще в деле и все еще хочешь и пусть он попробует снова, ты не нарочно. Слава делает тяжку. Включает музыку. Слава долго, по второму кругу смазывает пальцы, на обеих руках, отчетливо видишь хирурга в перчатках, операционный стол и острый скальпель, тебе не по себе, ты лежишь голый, на одеяле, столько раз сидел здесь, комната была набита под завязку, бутылку передавали по кругу, ты курил на пол, в пачку из-под «доширака», или в блюдце с водой, и как ты оказался здесь, теперь, такой? У Славы румянец на груди, два пальца в тебе, он сжимает твое колено. - Тих-тих-тих. Убирает. Вставляет одни кончики. - Нормально так? Киваешь. Он отводит в сторону твою ногу. Косяк у него в зубах. Пепел вот-вот упадет тебе на живот. Слава гладит тебя – снаружи, внутри, ты зажмуриваешься, он наклоняется ближе: - Можешь подрочить пока. Даже лучше, если подрочишь, только не кончай, ладно? Он целует тебя в щеку, и его пальцы скользят по твоему запястью, когда ты берешься за член. Вперед. Назад. До двух фаланг. До трех – внутри тебя. Вверх-вниз – твой кулак. Слава выливает смазку на твою ладонь, чтоб не на сухую. Слава вздергивает подбородок, и это значит, что ты можешь взять косяк. Он затягивается, прежде чем отпустить зубами кончик, и выдыхает дым через нос. Густой. Белый. Ты куришь. Ты кашляешь. Он пережидает. «You want it darker» Коэна никак не кончится. Ты смотришь, как при тяжке вспыхивает папиросная бумага. Машинку для самокруток и бумагу с фильтрами ты подарил Славе на Новый Год. Ни машинку, ни фильтры он не использует до сих пор. Косяк склеен его слюной, плотно набит. Пепел падает, без уголька – и на том спасибо. Слава наклоняется, чтоб его сдуть, и тебя подтряхивает. Его влажный рот – на твоем животе. Он оставляет засос над пупком. Ты вставляешь косой между его ярких, припухших губ. Указательный и средний левой руки, под ними – указательный и средний правой. Ножницы вбок, ножницы вверх. Он смотрит на тебя так сосредоточенно, так внимательно. Беззлобная насмешка в его покрасневших глазах. Ты касаешься его локтя – хочешь сделать для него хоть что-нибудь, утекают минуты, у тебя дрожат руки, ноги болят от напряжения – хотя с чего бы? Он перекладывает твою левую руку – тебе на член, твою правую – на член себе, да, да, конечно, обязательно. - Сильнее сделай. Он садится поближе – и ты первым тянешься, чтобы поцеловать его. Он вынимает изо рта косяк, выдыхает в тебя, и дым наполняет, распирает легкие, а он вылизывает твои губы, и трогает тебя внутри, и от паха до груди – тебя вспарывает резкое, пугающее чувство, по телу прокатывается холодная волна, адреналиновая встряска, только потом улавливаешь – это было приятно, его большой палец – у тебя на шее, он приподнимает твою голову, заботливо, руки все еще в смазке, ты удивлен, что не в дерьме: - Поехали? Слава тушит косой. Тебе страшно – и ты не готов, больше, чем был, но ты киваешь и тут, и в этот раз ему легче, легче тебе, приятное чувство возвращается не сразу, первое время – ощущения, как будто посрать присел, только наоборот, потом оно проскальзывает, но смазано, слабо, так лучше, в первый раз оно тебя вывернуло на изнанку, Слава выдергивает из-под твоей головы подушку, сует ее тебе под задницу, обнимаешь его ногами за пояс, сперва получается неловко, ноги съезжают, когда он двигается, но ты стараешься, поднимаешь повыше, сжимаешь крепче, Слава стонет, длинно, неровно, у тебя стояк каменный, а от дрочки – только слабая боль и раздражение, нетерпение, ты хочешь в него, как угодно, куда угодно, он вгоняет резче, пытаешься его притормозить, он не видит, как ты стискиваешь зубы, он сбавляет – но только чуть-чуть, его движения – однообразные, упорные, неотвратимые, давишь ему на плечи, но он тебя не отпускает, и твой протест затухает, как косяк в грязной кружке, а твое сопротивление, напряжение, неудовлетворенная жажда перерождаются в совсем другое чувство – пока он берет тебя. Берет тебя. Он отстраняется, переворачивает тебя на живот, продолжает, так тебе больше нравится, он массирует тебе яйца, войдя до конца, трется о твои бедра, он пережимает тебе основание члена, когда ты вскрикиваешь и вот-вот кончишь, он продолжает, и продолжает, и продолжает, и если бы он решил отвернуть тебе голову, или связать тебя узлом, или запихнуть в тебя кулак – он мог бы. Это тело – оно больше не твое. Не только твое. Он поселился внутри. - Слава – - Резинка, сука – Его ослабший, высокий голос. Не хватает воздуха. Руки шарят по твоей спине. Он выходит, сводит вместе твои ляжки и кончает тебе в промежность. Ты вслепую прижимаешься к нему. Ты дрожишь. Внутри пусто. Его губы – по твоему плечу, по предплечью, по твоему бедру, у тебя на члене. Его мягкие волосы – у тебя между пальцами, сосет совсем не долго (так жалко), лижет, давит языком на головку, влажное, нежное утешение, он сплевывает в кружку, к окурку, и полощет рот из второй. В голове гудит. Не пошевелиться. Он вытягивает из-под тебя одеяло. - Федь, подвинься, ну еб твою-то… Потом он выключает комп. Идет отлить. Гасит свет. И он обнимает тебя в темноте. А ты боишься заснуть – боишься, во сне он уберет руки. Тебя выкидывает из сна в десять утра – паника, не поставил будильник, в шесть баттл, проспали. За окном белое небо. А Слава лежит рядом. Горячий, гладкий живот. Слюна на простыню (подушку скинул на пол, наволочка в твоей смазке). Его детское лицо. Ты целуешь его усталые глаза. Во сне он обнимает тебя за шею. Тревожный, недовольный стон. Ты трезвее некуда. Задеваешь его колени своими под одеялом. И тебя вот-вот размажет. Не может быть – чтоб ты добрался. Чтоб он лежал вот так рядом. Чтоб это утро было твоим. Болит голова. Его сперма засохла на бедрах. Кожа чешется. От его волос пахнет травой. И ты понимаешь, что ничего – никого – не хотел так отчетливо, так честно, всем своим существом. Ты идешь в душ. Вытираешься его полотенцем – чистое не нашел. Он не просыпается, хотя шумит вода, а ты не закрываешь дверь. Опохмеляешься. Мяукает Коха, хочет лопать. Ты завтракаешь. Выходишь за сигаретами – пишешь ему записку, Слава, вышел за сигаретами. Когда возвращаешься – записка все так же лежит на столе, а Слава – в постели, Коха забралась на твое место, ты трогаешь его за плечо, но он не откликается. Повторяешь текст. Надо бы ехать за реквизитом домой, но ехать не хочется. - Слав. - Букер, нет… - Слав. Я поеду сейчас. - Рот твой ебал. Звонишь Стефану, реквизит возьмет он. Прогоняешь два «слова», в полный голос, на кухне. Как бы ни так. - Слав. Баттл. - Пять минут – ща. - Слав, ты ну – судишь. И у меня одна восьмая, типа. Слав, через сорок минут начало. Открылись глаза. - Блядь. «Кохе насыпь из синего», «Сука, телефон не поставил», «У меня есть засосы на шее?», у него волосы мокрые под капюшоном, когда несетесь к метро, не хватает воздуха, стучат подошвы, жжет легкие. В вагоне налетаете на каких-то мужиков, заскакиваете в последний момент. Слава смеется, резко сам себя обрывает, натягивает серьезные щи. «Без обид, чуваки». Как только они отворачиваются, ржет, сложившись вдвое, держится за твои плечи, тебе легко и весело, ты забыл листы – и Коху ты НЕ покормил, у него на шее – битсы, но в тот момент – это никак и ничего не может значить, а в два часа ночи, в Альфе, когда Дэн говорит: - Я поехал, ребят. Слава встает за ним. - Да мы тоже, наверное – чот такая, тухленькая хуйня. И ты не знаешь, идти ли за ним, но он оглядывается через плечо на выходе: - Федь, я на улице, короче. И ты бежишь к нему, забыв вернуть стакан на стойку.