За 38-ой параллелью

      Близился рассвет. Около 6 утра раздался жуткий крик круглого будильника на маленькой, деревянной тумбочке, которая едва стояла на месте, благодаря подложенной книге, вместо деревянной ножки. Мужчина нехотя выключил его, медленно открывая глаза, и понимал, что новый день снова наступил. Серый, мутный, обычный день. Как и сотни прошедших. На работе нужно быть через 30 минут, а идти приблизительно 10. Встав, мужчина направился в ванную, захватив рубашку и брюки со стула, стоявшего около двери. Одевшись и приведя лицо в порядок, он забежал на кухню: схватив кусок хлеба, быстро намазал его джемом. Спустя пару минут, он быстрым шагом направился на работу.       Мужчину звали До Кёнсу. Ему 25, не женат и никогда не был, детей нет. Работал редактором книг, в государственной типографии. Трудился уже третий год, изо дня в день, создавая и уничтожая сотни книг. Его работа заключалась в подделке правды. Точнее, он был марионеткой.       Так называемую "правду" выпускало государство. Вчера, Северная Корея могла участвовать во Второй мировой, а сегодня её как и не бывало. Быть не могло. И не будет. Но это только сегодня, завтра может быть по-другому. Правду ежедневно переделывали, старые данные сжигали, а тех, кто пытался доказать действительность старой "правды" — расстреливали.       За властью стояла партия, за партией – вождь. Страна, окружённая высокими заборами с проволокой, страна – обречённая на гибель изнутри.       Кёнсу был уверен, что сейчас 1990-ый год, почти уверен, что ему 25 лет, точной даты его рождения не было, но он, почему-то, всегда думал, что родился в 60-70-ых годах. Он точно знал, что был сыном какого-то партийного деятеля, но отец был расстрелян за иномыслие. Иномыслие - было равным революции. Если революция в голове у одного, она может распространиться и в головах остальных, поэтому заподозрив заговор – его тут же уничтожат. О человеке забудут, будто его и не было вовсе.       Кёнсу помнит отблески внешности отца. Седоватые виски, слегка продолговатый нос, впалые щеки и постоянно измученный вид. Мать он не помнил совсем. Но знал точно, что её губы были, точь-в-точь, такими же как у самого Кёнсу. Может быть, она сбежала в поиске лучшей жизни и у неё получилось, а может, её расстреляли обвинив в заговоре, как знать. Кёнсу с малого возраста жил в детском доме, под присмотром женщин-воспитателей и мужчин в военной форме, у которых за пазухой всегда был пистолет. Считалось, что проявление каких-либо чувств – сумасшествие, поэтому детей с пелёнок воспитывали практически безэмоционаольно. Малышей могли понять и простить, но ребят постарше забивали до кровавых ссадин. Кёнсу был ребёнком, что схватывал все налету, и удачно мог спрятать в себе все проявления эмоций. Был пуглив и осторожен, но с возрастом научился скрывать и это. Единственное, что не смогла отнять у него партия — его мысли. Там, он мог разглагольствовать: что значит правда, и есть ли она вообще? Почему люди верят той правде, и спустя всего день забывают другую? И было ли что-то до партии, до коммунизма и высоких заборов? Все это он мог скрывать.       В очередной раз, он сел за неудобный стул и осмотрел стопку книг, на глаз он определил, что их было не меньше сорока. Начал работу. Министерство объявило, что рождаемость в стране поднялась на 5%, хотя на прошлой неделе процент уходил в минус. Месяц назад, якобы подняли месячную норму риса на человека, но сегодня её урезали в несколько раз. Интересно, люди действительно верят этой правде, которая меняется каждый день? Кёнсу постоянно задавался этим вопросом. Но он не мог понять, задается ли этим вопросом кто-либо еще. А может быть он сумасшедший и в его голове уже наступила революция, и вскоре его расстреляют, может быть сиюминутно?       Спустя 5 часов нудной работы, прозвенела сирена. Это, своего рода, сигнал, что пора закончить и отлучится на обед.       В здании напротив проходило сие действие. Серые, бетонные стены, обляпанные в многолетнем жире от фритюра кухни, деревянные обшарпанные полы, шумный зал и государственный телевизор, который никогда не выключали, стоял возле стены, на деревянном столе.       Люди выстраивались в очереди за дневной порцией риса и, какого-нибудь, безвкусного супа. Нужно было сесть за любой свободный стол и ждать, пока к тебе подсядет кто-то из знакомых, чтобы приступить к обсуждению политических промыслов.       Держа в руках поднос, Кёнсу, глазами пробежался по залу и увидев свободное место, сел, доставая столовые приборы. Следом подсел товарищ по работе, Ким Чунмён. Ему было 28, а выглядел он так, будто ему не больше 20. Женщины изредка засматривались на этого юношу, но не позволяли себе лишнего. Улыбнувшись, парень кивнул головой, в знак уважения и принялся за еду, До последовал его примеру.       По телевизору не умолкая трезвонили о планах партии в медицине: "в скором будущем будет мир без заболеваний, наши лучшие специалисты трудятся над разработкой нового средства от всех болезней". — это прекрасно! – воскликнул Чунмён, лучезарно улыбаясь. — До Кёнсу, товарищ, представьте! Мир без болезней, все здоровы и счастливы! – парень пытался как можно правдоподобней тянуть улыбку и создавать вид веры в эти слова. Мир без болезней – хорошо, но завтра об этих словах забудут, если государство пришлёт информацию на уничтожение. — да, действительно, – держа сигарету меж пальцев, проговорил Кёнсу, поднося к необработанному краю папиросы огонь, прикуривая. — тогда жизнь человека продлится ещё на пару десятков лет. Продуктивное предложение, не думаете? – затянувшись, на выдохе произнёс парень. Чунмён кивнул, откладывая пустые тарелки в сторону. Через несколько минут заревела белугой сирена. Обед окончен, нужно отправляться на рабочее место.       Парень нехотя встал, осторожно забирая свой поднос и направляясь к мойке. Кёнсу почувствовал, как со спины его толкают и он падает, с грохотом роняя поднос. Рядовые встрепенулись и, наверное, половина зала обратила своё внимание на него. — смотрите куда идёте, товарищ, – тихо проговорил До, но он слышал лишь голос мужчины за спиной, который был увлечён беседой с другими, и видимо его слов совсем не услышал. — прошу прощения, товарищ, я Вас не заметил, – заверил темноволосый. Кёнсу молча встал и поднял несчастный поднос с жестяными тарелками.       День был испорчен полностью. Колено отдавало болью и сидеть стало невыносимо, поэтому Су с трудом высидел эти 6 часов за работой. Прозвенела последняя сирена. Часов в здании не было, поэтому только по этим гудкам можно было узнать, сколько сейчас времени. 18:00 – рабочий день в типографии закончен. Собрав некоторые бумаги в кожаный портфель с потертой временем ручкой, он собрался на выход.       Белые, длинные коридоры сменялись один за другим, в каждом из них в правом углу висел громкоговоритель. На самом деле, это была камера с микрофоном, как давно приметил Кёнсу, но многие даже не подозревали, что круглые сутки за ними надзирают рядовые.       На улице уже вовсю горели фонари, народ начал медленно выплывать из зданий. Дел у До особо не было, поэтому, он решил отправиться на раздачу месячных норм, что предоставляет партия, а именно: раз в пол года накрахмаленное постельное белье, раз в месяц 5 килограммов риса, три пачки сухой лапши, 30 грамм шоколада и две пачки сигарет. Эти папиросы сложно было назвать сигаретами. Криво сложенный табак, который обрабатывали неправильным образом, а изредка в нем попадались инородные вещи, типа мелких палочек или песка. Кёнсу помнил, что сигареты выглядели по-другому. Отец выкуривал одну за вечер, оставляя половину лежать до утра, чтобы докурить. Запах был даже другой, нежели сейчас. Но как доказать, что сигареты когда-то были другими? Это теперь невозможно. Не было ничего "до", есть только сейчас и сегодня.       Парень заметил, что множество людей спешит на площадь. Что-то произошло, нужно последовать примеру. Через полчаса Су набрел к эпицентру всех шепотов и переглядок. На главную площадь привезли иномыслителей на расстрел. Повсюду рядовые, а в руках заряженные автоматы, как сказал один из маленьких мальчиков с широкой улыбкой рядом: бах — и нет революции! Бах — и нет человека! Он громко смеялся над своими словами, а Кёнсу тянул улыбку, понимая весь ужас сказанного, но упорно создавал вид, что его это тоже позабавило, иначе этот мальчик мог сдать его рядовому, и тогда: бах — и нет уж его. Нет ничего связанного с ним, даже имени никто не вспомнит. В этой стране каждый был сам за себя. Мать мог сдать собственный сын. На следующий день её заберут, расстреляют, а сына похвалят за наблюдательность и направят в детский дом, где после, он станет государственным слушателем, тем, кто втирается в доверие граждан, притворяясь человеком, затевающего революцию, находит иномыслителей и сдаёт их так же, как и родную мать в отрочестве. Все просто.       Стоит страшный гул. Из машин открываются двери и 6 человек выбегают оттуда в серо-желтых сорочках, со связанными руками и табличками на груди, с красной надписью "РЕВОЛЮЦИЯ". Среди этих людей две женщины, которые тихо пытались скрыть слезы и страх в глазах перед разгоряченной толпой. Кёнсу засасывает в это настроение, он подчиняется ему. Начинается стадное чувство, и оно играет свою роль: парень начинает кричать за всеми "нет революции, нет иномыслителям, сжечь, расстрелять!". Это было своего рода несколько минутами ненависти. Его захватывало это чувство будто на подсознательном уровне. Этого хотело государство. Раз в месяц случалось подобное действие, но сегодня оно совпало с выдачей месячной нормы. Человек выпускает ненависть на иномыслителей, почитает партию, почитает вождя, подчиняется гневу, чтобы выплеснуть это за пару минут, и так же весь следующий месяц накапливать его к новой встряске иномыслителей.       Людей ставят в ряд, теперь можно рассмотреть их внимательнее. За спинами рядовых разъяренный народ, жаждущий крови революционеров. На площади разносится свист, народ замолкает, и тишина эта устрашающе мертвая, будто вся куча людей в эту секунду вымерла, испарилась, а тела так и остались каменно стоять на площади.       В середину вышел мужчина в форме, с суровым взглядом и шрамом на правой щеке. Он ехидно улыбался проходя рядом с теми шестью людьми. Спустя пару секунд он обернулся к народу: — нет революции! — рядовые подняли автоматы и послышался стальной треск зарядного механизма. — нет иномыслителям! — стрелки нацелились на тела. — сжечь! — послышалась череда выстрелов и тела один за другим начали падать в немом стоне на землю, опорожняя асфальт кровью. — расстрелять — уже тише проговорил он, жутко улыбаясь. Наглядно власть показала, что революцию, как было написано у преступников на груди — обязательно расстреляют, обязательно найдут.       Спустя пару минут, народ начал расходится, бурно обсуждая произошедшие, Кёнсу последовал примеру. Вернувшись к пункту выдачи месячной нормы, он заметил женщину, что трясущимися руками держит шоколад, который ей видимо выдали, она вежливо просила дать ей ещё, рассказывая, что у неё четверо детей и всех прокормить она не может, на что рядовой оттолкнул её от стола выдачи и заверил: если она придёт с такой просьбой ещё раз, больше не получит и 30 грамм, нежели больше положенного.       Забрав продукты, Су направился в сторону дома, обдумывая, что может прикупит себе специй и куриных яиц для приготовления риса на ужин.       Приготовив еду, он уселся для чтения книги, какой-то странной недоромантической истории: девушка влюбляется в мужчину, но тот отдаётся партии и отвергает её, ссылаясь на ответственность перед партией. Очень странный сюжет, подметил про себя парень. В комнате раздался отблеск звука сирены: объявили комендантский час. До медленно потянулся, зевнув встал и выключил свет, укладываясь в кровать и почти мгновенно засыпая от накатившей усталости во всем теле.