За 38-ой параллелью

      Они уснули вместе, крепко обнимая друг друга, преодолевая те чувства в разлуке. Чонин идеальный. Более подходящего слова нет. Четко очерченные скулы, тонкий нос и красивые, глубокие глаза. Высокий, что кажется макушкой может коснуться неба, обходительный, будто вышел из семьи аристократов. Он даже стонет как-то по-особенному и смотрит на Кёнсу как на добычу, а сам он— хищник благородной породы. До проснулся чуть раньше ненавистного будильника, поэтому выбрался из объятий парня и вышел в ванную, смыть остатки прошлой ночи. Затем, он натянул на себя растянутый свитер и белье с домашними штанами серого цвета. Лёг обратно к Чонину, лицом к лицу. Вскоре, проснулся сам Ким. — долго смотрел на меня, пока я спал? — долго. Он улыбнулся и зарылся лицом в подушку, тут же возвращая взгляд на Су. — все это и правда происходит? — задался вопросом Ким. — что именно? — я так хотел тебя увидеть, так хотел поцеловать и прикоснуться все эти три долгих дня. — скажи попросту, что скучал. Не говори метафорами, — буркнул Су. — ты тоже скучал, — улыбнулся Ким. Он потянулся вперёд и коснулся губ, нежно целуя, и притягивая к себе. Оторвавшись от желанных губ, он заключил того в объятия кладя голову на макушку парня, вдыхая запах влажных волос.       День был заманчиво хорош. Кёнсу почти без труда разобрал десяток книг и успел сходить на обед, где пару раз встречался взглядом с Чонином. Сам парень был загружен и не приветливо обсуждал что-то с коллегами по работе. Настораживает. До заинтересовала одна вещь: сколько людей в этом зале с такими же орденами, как у Чонина? Если все работники находятся в одном месте и есть хоть один с орденом, то всех их никто не видит. Страха нагоняют сами "громкоговорители", что висели по периметру комнаты, а так же рядовые сплошь стоящие у каждой стены.       Орден давали людям высших постов. Его нужно заслужить, заработать за некие заслуги перед государством. Вполне возможно, что Чонин сделал какое-то открытие, или же спас жизнь какому-то важному человеку и ему вручили тот самый орден. На одной из тайных посиделок Кёнсу поинтересовался, что вообще значит этот орден.       Как рассказывал Ким, это некое устройство, похожее на пластинку со странными соединениями и рисунками на плоскостях, что имела размер примерно три сантиметра в длину и один сантиметр в ширину. Его вживляют в человеческое тело путём проникновения в само тело, то есть путём операции. Вырезать эту пластинку могут в нескольких случаях: смертный приговор, предательство страны и заговор. Из выше перечисленного можно было уследить лишь за одним — смертный приговор, по другому — расстрел. Нет, за иномыслие человека не поймают, если, к примеру, человек с орденом публично застрелит рядового, его тут же привлекут в ответственности и заберут в министерство, где будет изъят этот орден, а человек отправится на дальнейшее распределение: тихо распылить или расстрелять прилюдно.       Чонин получил его тогда, когда случайным образом создал вакцину от туберкулеза, что могла излечить человека быстрее, чем предыдущая. Многие открытия делали путём ошибок, это получилось и у Кима, когда тот трудился в лаборатории круглыми сутками. Он признался, что не знал об ордене или о каких-то поощрениях, если открыть или доказать что-то, но у него получилось. Жизнь парня стремительно изменилась. Из общежития, где были студенты, что учились при институте, переправили в отдельную квартиру нового плана: высокие, ухоженные потолки и стены, красивый фасад дома, новая мебель. Ни единой камеры. Ни одного рядового поблизости. Люди с такими орденами всегда жили лучшей жизнью, нежели обычное население. Так же, для человека высшего общества поменялась месячная норма: каждый месяц выдавали по пять килограммов мяса высшего качества, лучшие овощи каждую неделю приносит посыльный, рис и другие гарниры увеличили на пару килограмм. Сигареты, как заметил Ким выдавали тоже разные. У Чонина аккуратно сложённая белая бумага с оранжевым фильтром, нежели обычные с желтоватым оттенком. Запах тоже отличался, тот был насыщенный и терпкий, доля никотина была выше на несколько процентов. Алкоголь тоже был другой. Вино, как читал Кёнсу, было не сладким, а наоборот горьким и терпким. Были несколько других напитков, названия которых, Су запомнить не смог.       Мероприятия для высших чинов общества проводили отдельно, так же с высоким показателем качества. Театры, цирки и представления показывали несколько раз в месяц, так же развлекая детей депутатов партии. В их кругах смех был обыденной вещью. Как сначала заметил До, как странность за Чонином. Смех, как показатель душевнобольного, переменили в понятии, поэтому его разрешали, но строго запретили распространяться между работников низших профессий, и все то, что Чон рассказал — является предательством страны и за такое он подлежит расстрелу. Также, Кёнсу осторожно спросил о нетрадиционных отношениях в высших рядах, на что Ким помахал головой. Таких пар он ещё не встречал, но почему-то подозревал, что такие люди водятся и в этом кругу. — а возможно, что орден получу я? — задался вопросом Су. — ордена получают за точные науки и открытия, что можно опровергнуть или доказать, а что можно открыть в типографии, я не знаю. Даже типографских с орденами я не встречал, — покачал головой парень. Тут же о чем-то вспомнив, но решив не говорить. Кёнсу почему-то понял это, но расспрашивать дальше не стал, провалившись в сон на груди Кима.       Мероприятия проводились так же между "низшим обществом" в театре, но вида похуже. Билеты можно захватить в здании министерства бесплатно и посетить любой понравившийся на афише. Чонин и Кёнсу взяли места рядом, но покупали билеты в разное время для отведения от себя подозрений.       Спектакль начинался вечером в 19 часов. На афише фон был окрашен в красный, а на нем лозунги партии вместе с изображением кричащего народа. Почему именно на этот спектакль решили сходить Чонин и Кёнсу было понятно: ходишь на патриотические мероприятия — считай чистый человек. Кричишь лозунги — честный гражданин любящий свою страну.       Людей собралось не так много, нежели зал мог в себя вместить. Чонин выглядел как всегда превосходно: светлый свитер крупной вязки, черные брюки со стрелками. Ему безумно шли светлые оттенки, заметил про себя До. Сев рядом, они молча смотрели на сцену завешанную красными шторами, ожидая начала и погашения главного освящения. Свет погас. Чонин тут же взял руку Су в свою, поглаживая большим пальцем тонкие проступающие кости на ладошке парня.       На сцене были пару актеров, что создавали вид сложённого выступления, но лишь с мелкими недочётами. Сцена была такова: бедняка замечают за иномыслие и отправляют на расстрел, но до этого, он попадает в камеру заключения, где испытывает тяжелые муки. По представлению, свет гаснет на секунд тридцать, давая артистам сменить декорации. С каждым погаснувшим моментом, Кёнсу получал нежный поцелуй желанного Кима. Слишком мягкие губы, слишком страстные поцелуи. До думал, что его губы выглядит слишком красными и зацелованными с каким рвением целовал его Чон, и с такой же страстью на них отвечал Су.       Спектакль подходил к концу, и на сцене показывали расстрел. Человек, измученного вида стоял босяком и белой сорочке с дощечкой и надписью "РЕВОЛЮЦИЯ" на груди. Рядом с ним стояла толпа, что изрядно громко кричала лозунги партии. Затухает свет и луч наводится на бедняка, тот оборачивается к зрителям и начинает говорить, что был глуп и понял, что иномыслие есть на самом деле. Признался в любви к партии, вождю и великой нации. Зажегся свет и в его тело тут же вылетели пули, но не по настоящему, а только звуковыми эффектами. Человек рухнул на пол в немом стоне. Секунда и малая кучка зрителей начинают аплодировать, следом включается весь свет. Пришлось ослабить пальцы и встать с кресел. Каждый разошёлся по домам, вспоминая страстные и мимолетные поцелуи в темноте.       Кёнсу уснул достаточно рано, прежде чем прозвенела сирена комендантского часа. Странно, что ему снилось детство. Вообще сны снились ему крайне редко, да и запоминать ему было их трудно, в силу плохой памяти, но этот он почему-то запомнил. Ему привиделась его прошлая спальня в детском приюте: три двухэтажные кровати в комнатке десять на десять, потертые выцветшие обои светлых оттенков с рисунком каких-то цветов, пустое окно, постоянно выходящее на двор, где дети часто играли. На территории не было деревьев и кустов, были лишь старые ржавые качели и пару железных горок с песочницей. Зима в тот год была тусклой, поэтому на земле сплошь была грязь, из-за этого гулять дети выходили не часто. В комнате никого не было, кроме Кёнсу и какого-то мальчика, лицо которого распознать не смог. Они сидели друг напротив друга, тихо смотря в глаза. Он почему-то улыбался и постоянно отводил взгляд. Детям это свойственно, как считали взрослые — дурость или сумасшествие, но Кёнсу почему-то спокойно наблюдал, как гримасничал мальчик. — Что ты делаешь? За это могут наказать, перестань! — еле слышно проговорил Су. — приготовься, — он улыбнулся так жутко, как дети улыбаться не могли. Кёнсу вздрогнул и проснулся, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Приготовиться к чему?       Парень дошёл до места работы в ужасном настроении и без какого-либо желания работать, сел за рабочее место и с неохотой начал пролистывать листы книг. На одном из листов бумаги карандашом начал царапать незамысловатую штриховку, внутренним голосом подбадривая себя работать. В одной из книг нужно было изменить пару дат, в другой несколько строчек, в газетах заголовки. Из головы не выходил этот мальчик и его странные слова с жуткой улыбкой. Подобного мальчика он припомнить не мог, да и случая, что мог всплыть в памяти. Возможно ли, что разум на каких-то подсознательных уровнях хочет его предупредить. Если так подумать, то мальчик был сыном партийного деятеля, если жил вместе с Кёнсу. В детском приюте были корпуса распределённые по социальному статусу когда-то родителей. Были корпуса: партийных деятелей, наркоманов, предателей родины и самый численный — бедняки-иномыслители. В месте, где дети вместе общались не было строгих рамок разделения, но среди самих детей это часто проскальзывало. Особенно не любили наркоманов и бедняков. В одних прослеживались повадки родителей: постоянная нервность или же какие-то отклонения, что стали следствием от приема родителями наркотиков. Бедняков могли осуждать за все, что угодно, часто за это выступали дети партийных деятелей. Мало кто из этих детей понимал, что родители и бедняков и партийных все равно считались иномыслителями и революционерами. Кёнсу знал это прекрасно, поэтому в потасовки никогда не влезал и не подавал виду. Старался быть примерным ребёнком для воспитателей, рядовых и вождя. До 18 лет жизни считал себя сумасшедшим, но после долгого промытия собственных мозгов вовсе запутался и долгое время не мог понять, что есть революция и иномыслие, а что есть просто мысли и разные взгляды. Не участвовал в бунтах, что сразу жестко подавляли, никогда не присоединялся к тайным сообществам, да и в принципе не знал о их существовании. Вёл пассивную деятельность на занятиях и часто зависал в книгах. Не любил школьную форму, не любил парты и стулья, от которых болела спина. Наизусть знал партийную программу и историю своей страны, поэтому отличался хорошим знанием партийного дела. Учитель подметил это не за долго до выхода из детского приюта, поэтому Кёнсу посчастливилось получить работу в типографии. Работу можно было сменить, подавшись на курсы той, что знаешь или нравится. Там либо повышаешь квалификацию и сдаёшь нужные экзамены, либо сдаёшь их сразу, разбираясь в деле. Дети решать сами за себя не могли, поэтому по рекомендациям воспитателей и учителей детей отправляли куда нужно. Так же, Кёнсу отличался исключительно красивым голосом. Будучи маленьким, у них проводили уроки музыки, там он был выделен как самый способный. Следом, его переправили в хор и начали отправлять на разные концерты. Однажды, он выступал перед несколькими мелкими депутатами партии в театре, но после нескольких благодарственных слов учителя перед классом, одноклассники разрушили и так хрупкую натуру До Кёнсу. Дети из других корпусов решили навалять столь отличающемуся мальчику, поэтому после избиения, Кёнсу ушёл из хора, да и с пением завязал.       Его мечта заключалась в том, чтобы выжить. Тихо, чтобы никто не заподозрил, что он существует вообще. Но, как сказал Чонин – его выдают глаза. Глаза выдают его революцию в собственной голове. Если это заметил один человек, не заметили ли это другие?