контрастное изнасилование

Это контрастное изнасилование! Изнасилование - это так прекрасно! Все потому, что это смешно, и люди всегда будут насиловать.

Понятно, что привыкнуть к красивой девице с нежным голоском в домашней атмосфере с простыми темами бытописания проще, чем к картавому, немолодому, уродливому, злому херу с его вбросами по части общества, творчества и критики зачастую популярных вещей. Тут нужно время. (с) Ларин

Ларин толкает Хованского к стене. - Я так и знал, - обреченно стонет Юра. И на непонимающее лицо Димы поясняет, - что ты педик. Кошмар. Изнасилуешь меня, я ведь как жить буду дальше? - Хватит паясничать! - зло выдыхает Ларин. - Да что ты, дорогой, я всего лишь шучу. Исполняются мечты, веришь - нет? - Я на коленях перед тобой? - Именно. Дима сталкивается с его пальцами, пока расстегивает ширинку, приспускает белье и облизывает головку привставшего члена. Хованский гладит его лицо влажными пальцами не переставая, и Дима гадает, он всегда такой с бабами или только с ним. Напряженно думает как тому нравится, что он, по сути, ничего такого не умеет, что лажанет сейчас и опозорится, господи, он переживает, что не так отсосет этому ублюдку, куда вообще все это зашло?... - Дыши, а? - А?... - У тебя такой вид, будто сейчас припадок случится, - хмыкает над головой Хованский и удобнее прислоняется к стене. - Мне понравится. Потому что это ты. - Лелеешь мечту? - Выебать тебя хочу, Дима, - произносит Юра низко. Внутри переворачивается что-то, по ощущениям - желудок. Диме странно держать во рту живую плоть, он боится царапнуть зубами, но ладонь на щеке неожиданно успокаивает. Теплые пальцы гладят его растянутые щеки и краешки губ, зарываются в волосы, портя прическу, и ни на миг не останавливаются. Ларин нихуя не умеет сосать. Давится, пытаясь заглотить сразу до основания, шумно сопит носом. Из уголков глаз катятся слезы, и Юра машинально вытирает их, а следом и потеки вокруг рта. Дима отрывается, смотрит исподлобья. - Пиздец, Ларин, ты чушка. Дмитрий хмыкает и утирает лицо ладонью, мстительно обтирая ее о бедро Хованского. И кто тут мразь? Ларин открывает рот, надеваясь теперь только на головку, кружит языком вокруг. От каждого четко выверенного движения Хованский вздрагивает, шипит и впивается пальцами сильнее, тянет волосы, но не пытается протолкнуть член в горло. -Так, все, - Хованский отрывает его от своего паха. - Раздевайся. - Я не буду раздеваться, - припечатывает Ларин, глядя исподлобья. Он стоит коленями на полу, весь в черном, прямой как палка, руки сжаты между собой и пальцы белеют от напряжения. Будто не ебаться пришел, а на похороны. - Какого хуя? - Мы должны потрахаться не раздеваясь. Дай мне футболку подлиннее, и вообще выйди, пока я не переоденусь. Паника подкатывает волной. Руки дрожат. - Ларин. Дима, ты что, ты стесняешься что ли? Хованский готов заржать. Дима закатывает глаза и раздражается за секунду - с Хованским всегда так. Что этому дегенерату объяснять, распинаться, все равно своей тупой кудрявой башкой не поймет. Дима встает, застегивая пиджак на все пуговицы, пряча эмоции за непроницаемой маской. Хованский прижимается сзади, когда Ларин пытается открыть дверь. - Куда, бля? Разувайся, - рычит низко и таким тоном, что Дима даже не пытается вырваться. Сердце заходится паническим "он догадался!" и страх расползается по телу волной, не дающей дышать. - Выдыхай, Дима. Хованский обнимает его сзади неожиданно надежно. Ладонью гладит по груди, успокаивая. - Пусти, мразь. - Хуй тебе, уточка. Пойдем-ка. Ларин не собирается двигаться, поэтому Юре приходится утаскивать его вглубь квартиры. Он дергается, когда Хованский останавливается перед здоровенным зеркалом. Дима рвется из рук, но, вот дерьмо, этот чертов алкоголик намного сильнее. - Отпусти, блядь! Хованский, тварь, пусти меня! Ларин захлебывается истерикой, паника и отвращение поднимаются изнутри, его тошнит от одного вида себя - неловкого, нескладного, с огромным ртом и крохотными глазами, вжатого в Хованского в изломанной позе. Он знает, чего добивается этот жирный мудак. - Уткин, сука, хватит вырываться! - Убери руки, ублюдок! Хованский заламывает его кисти вверх, выворачивая руки, заставляя заорать от боли. Впивается зубами в загривок сквозь пиджак и рубашку, рычит низко-низко, и Ларин затихает. - Пес уебанский, - шипит он полуобморочно, не поднимая взгляда, потому что и так знает... В зеркале отражается он, согнутый в три погибели под Хованским как течная сука. Сводит вместе колени, ерзает, громко дышит и роняет на пол злые слезы, пытаясь освободить хотя бы одну ладонь. Юра разжимает челюсти и внимательно разглядывает реакцию, следит темным, нечитаемым взглядом, жмется стояком между ягодиц. - Уткин, если бы я знал, что все так плохо, я бы уже давно тебя раздел, связал и выебал как следует, чтобы всю дурь выбить из тебя. Придется уж так, извини. Юрий срывает с него пиджак, весь мятый от борьбы, и кидает куда-то в угол, что заставляет Диму поморщиться. Следом летит рубашка. Под ней тонкая белая майка, еще одна преграда, очередной слой брони, чтобы не дай бог никто не увидел лишнего. Сквозь майку просвечивают темные аккуратные соски. Юра лижет широкими движениями, мочит майку слюной, обхватывает и прикусывает сосок, заставляя Диму издавать дурные всхлипы от острого, неправильного удовольствия. В зеркале видно только дурную кудрявую голову, маячащую около груди, напряженные руки, сжимающие Ларина в своих тисках. Хованский обвивается змеей, душит любой порыв высвободиться. Майку Хованский тоже сдирает. Затихает за спиной. Ларина обдает холодом. Он не смеет поднять взгляд от пола, где в зеркале отражаются его ноги в черных носках. Он знает, что сейчас Юра смотрит, не отрываясь. Ларин сам себе самый жесткий критик. Он проводит перед зеркалом минимальное количество минут, необходимых только чтобы побриться и умыться, но глаза замечают изъяны даже при самом кратком контакте с гладкой поверхностью. Уродливые ноги. Квадратная голова. Слишком крупные ладони. Глубоко посаженные маленькие глаза. Широкий лягушачий рот. Кривой подбородок. Добгхое утгхо, Лагхин. И еще миллион мелочей вроде наклона головы и движения правой рукой при испытывании сильных эмоций. Хейтеры могут отсосать - Ларин ненавидит себя намного сильнее. И как хороший критик и публичный (в какой-то степени) человек, Ларин убеждает всех, что он-то намного, намного лучше их всех. Комплексы - это хуйня, говорит он себе утром. Отражение - растрепанные тусклые волосы только от подушки - кивает согласно и отводит взгляд, замазывая влажной мыльной ладонью стекло. Здесь же, подмятый под жирную тушу, он впервые чувствует облегчение от того, что желание Хованского выебать Ларина совершенно отличается от желания шлюх, которые виснут на Диме. Которые никогда не спрашивают, почему он позволяет расстегнуть только ширинку. Хованский хочет Ларина просто так, со всеми его комплексами и несовершенствами. Точно так же, как иррационально, отвратительно, необъяснимо и тупо сам Ларин хочет его. Дима открывает рот, прижимается к губам Юрия и на полпути встречает гибкий влажный язык. Хованский лижется в поцелуй, прихватывает губы осторожно и даже ласково, и это контрастирует с жестким захватом повыше локтей. Ларин не сдается, нет. Просто позволяет себя целовать, чтобы при первой же возможности вывернуться из рук Юры и утащить того подальше от зеркала. Хованский не дает даже дернуться, снова кусает его за загривок, оттягивая кожу, хватается своими мягкими ладонями за ширинку. Черные джинсы неумолимо ползут вниз, пока Дима рычит от боли. Хованский толкает его на зеркало, заставляя переступить брюки, параллельно снимая и носки, вынуждает опереться ладонями. Дима на долю секунды видит свое лицо, искаженное от боли, с покрасневшим носом, красными глазами и с таким, блядь, облегчением поперек, что вся эта картинка отпечатывается в голове, не желая исчезать под закрытыми веками. Зеркало холодное, влажные ладони скользят. В тишине квартиры слышно его прерывистое всхлипывающее дыхание, стук зубов, и время будто останавливается. - Открой глаза. Проще всего притвориться глухим. - Дима, открой глаза, - тихо говорит Юра. - Нет. - Сука. Хованский неуловимым быстрым движением скользит ладонью по животу, ныряет под резинку, хватает его член, и Ларин в панике распахивает глаза, встречаясь взглядом со своим отражением, притиснутым к стеклу, с чужой рукой в трусах. Ухмыляющийся Хованский оплетает его как спрут. - Чего ты добиваешься, дебил? - спрашивает Ларин, избегая смотреть на себя. Щеки заливает румянцем. - Пора посмотреть своим страхам в лицо, Димочка. Что тут тебя не устраивает? - Иди нахуй. - Что, больше ничего не придумалось? Блядь, в чем твоя ебаная проблема? Ты что, не видишь, какой ты... - Мерзкий. - Блядь! Ты охуенный! Дима, ты такой охуенный, что у меня на тебя стоит! - визжит Хованский и, будто в доказательство, прижимается сильнее. - Никого еще так не хотел, как тебя, ебаный ты дебил закомплексованный, - шепчет в самое ухо, заставляя вздрогнуть. Это ложь. Хованский просто хочет кончить, ему нужно выебать что-то, без разницы что, и сегодня это Ларин. - Ты ноги свои видел? Ты ведь специально завел свой инстаграм ног? И колени хороши, и бедра, бля, твои бедра - это что-то прекрасное. Особенно когда они в шортах, - Хованский ведет носом по плечу осторожно и нежно, заставляя покрываться мурашками. - А руки? Ларин, я дрочил на все твои стримы с гитарой, ну глянь, давай, - он поднимает его отвратительную кисть выше, - посмотри. - Ты сейчас невероятный. Видел бы ты себя моими глазами, ты бы напрочь отбросил все свои ебаные комплексы. - Все в тебе красивое. Ты красивый, Уткин. Дима не знает как реагировать. Он хочет целовать Хованского как тупая шкура, которой наделали комплиментов. Он хочет разбить ему ебало, чтобы кровь потекла по подбородку, чтобы тот стонал от боли. - Заткнись, - выдавливает он из себя, хватая Хованского зубами за челюсть. Тот стоически терпит, только руки сжимает крепче, да стояком прямо меж ягодиц упирается, трется тихонько, показывая, что вот он, вот его член, вот сам Дима в его руках, и все это может стать отличным вечером с продолжением во многие-многие другие, если сейчас Ларин успокоится и посмотрит на себя чужими глазами. Дима нехотя разжимает челюсти, жмется лбом к виску Юрия, не поворачивая головы косится на отражение. Видит пушистый вихор, неизменную широкую улыбку, бледные руки, свой стыдный стояк, выпирающий из приспущенных трусов и отвратительную дорожку волос от груди до паха. Ларин смотрит на румяные щеки. Вжимается в Юрия, ощущая как же сильно замерз, крадет его тепло, и откидывает голову назад, сдаваясь. Он сам пришел, он был готов, когда начинал всю эту хуйню. Хованский - полный дебил, если хочет трахать вот это уебище в отражении. По крайней мере, утешает себя Дима, так они точно уйдут от зеркала. - Ладно. Хорошо. Отлично, - Хованский отпускает его, судорожно возится за спиной, бряцает ящиком и шуршит, пока Ларин удерживает себя на месте, разглядывая пол. И тем неожиданнее оказывается стянутое до пола белье. Ларин хватается за плечи Юры, вздрагивает, вжимая голову в плечи. Жмурится, и буквально наугад переступает назад за тянущими его руками. Юра с силой оглаживает его ноги от щиколоток до бедер. Дима думает, что вот сейчас его толкнут на кровать, что придется раздвинуть ноги, показать себя "во всей красе", и он, конечно, хочет этого, но страх все еще сильнее. Но на голову падает мягкая ткань, и Ларина, распахнувшего глаза, ловящего смешливый взгляд, облачают в футболку, по размеру которой даже не ясен владелец - она невероятно огромная. Хованский помогает ему засунуть руки в рукава и тут же облапывает задницу, вжимаясь через тонкий слой ткани. - Зачем?... - шепчет Ларин, изучающе обхватывая ладонями его раскрасневшееся лицо со следами зубов. Глаза у распаленного Хованского косят еще чуточку сильнее, и сейчас, вблизи, это заметно очень хорошо. - Говорят, птички засыпают, если их накрыть покрывалом. Хочу проверить, работает это на утках или нет, - смеется Хованский. - Больно, блядь, Ларин, сука! Дима сжимает зубы на его подбородке, шипя, и Хованский отдирает его, осторожно держа за обе щеки, заменяет подбородок своими губами, яростно вгрызаясь в поцелуй. Когда он, наконец, отрывается, у Димы болит все: губы, подбородок, левая щека, язык, случайно прикушенный до крови, руки, которые Юра сжимал повыше локтей... боже, Дима, блядь, так счастлив, как в своей жизни еще не был. Юра толкает его на кровать, распластывается на нем, хватая за задницу и прижимая тушей. Внимательно разглядывает его лицо. У Димы под нижней губой замечательный крохотный шрам. У Димы красивая форма лица. У Димы ровные пальцы, широкая кисть и выступающие вены на руках. Весь набор "текущая от меня шестнадцатилетняя девочка". Юра пальцами по подбородку, языком по губам, открывающимся под напором. Внутри жарко, влажно. Ларин жадный. Ловит язык, обвивает своим, стонет и тянет за шею, прижимаясь до стука зубов, до рваного дыхания, до рези в легких. Пальцы Ларина - клещи, цепляются за руки Юрия до боли, ногтями под кожу, до кровью наливающихся лунок. От Ларина пахнет лекарствами, и Хованский хочет выдать шутку про старость и болячки, но замечает, что Диму трясет крупной дрожью. - Эй, блядь, Уткин! Ты в порядке? - Я не Уткин. - Значит, в порядке. Чего трясешься весь? - Отъебись. Ладони удобно размещаются на тощей заднице, пальцы оглаживают вход. Дима выдыхает, вслушиваясь в свои ощущения. Смазка и презервативы извлекаются из-под кровати, и это слишком нормально для всего того, что они делают. У Хованского явно скрытый талант (или было много девственниц). Дима зажимает рот руками, позорно скулит, трясется, подтянув колени к груди. Глаза выхватывают натянувший мягкую ткань застиранной футболки член. Хованский мимоходом обводит пятнышко большим пальцем, продолжая растягивать тугие мышцы сразу двумя пальцами. Ладонь оглаживает колено, бедро, ласкает поджавшийся живот, перебирает завитки в паху, ласково и осторожно, не давая дернуться лишний раз. Дима рыдать хочет от неуместной нежности, которую он не заслужил. Он дергает чужую футболку за воротник, и Юра качает головой. Отводит взгляд. - Сука, только не надо этого, - выплевывает Ларин. - Завали. Сам пиздел, что не хочешь на это смотреть. - Снимай. Похуй, блядь, снимай! Хованский избавляется от футболки одним движением. Стыдливо втягивает живот. Дима разглядывает его, жадно оглаживает узкие плечи, мягкую полную грудь с темными нежными сосками, теплый мягкий живот. Тянет на себя, целует мягко и ласково, прикусывая напоследок. - Спасибо. Хованский молча добавляет третий палец. Он настолько осторожен, что это оборачивается против него. Член пульсирует, упираясь в ткань белья, и расстегнутая ширинка не спасает, особенно когда Ларин будто случайно прижимает ногу. - Дима, блядь, уберись нахуй. Ларин отпихивает его коленом. Поворачивается на бок. - Давай уже. Я уверен, что это не так больно, как рассказывают. Юра спускает джинсы на бедра, вытаскивает член, натягивает резинку дрожащими пальцами. Дима упирается ладонью в плечо. Член прижимается к анусу, Юра пропихивает головку и останавливается, мелко дрожа. Ларин шипит, впивается пальцами в кожу, прячет лицо в сгибе локтя и поджимает губы. - Порядок? - Это хуже, чем я думал, - лицо белеет, сочетаясь с нежно-салатовой простыней. - Как такое может быть приятно? - Мне остановиться? Хованский гладит его по бедру. Целует острое плечо через растянутый, сползший вбок воротник. Ныряет рукой между сведенных ног, проводя рукой по члену. Дима вскидывается, стонет низко, перехватывает пальцы. - Двигайся. Юра делает пару движений, заставляющих Ларина дергаться и сжиматься. Ему больно, узко и пиздец как неудобно. Он подливает смазки, заляпывая простынь и свое бедро, когда Ларин пытается повернуться, и член выскальзывает из красной и припухшей дырки. Дима вскрикивает, когда Юра прижимает тюбик к его анусу и надавливает, вливая немного прохладной смазки внутрь. - Долбоеб что ли? Холодно же! - Терпи, Уткин. Теперь скользит хорошо. Член входит легко, а свернутый калачиком Ларин не может контролировать ни глубину проникновения, ни скорость. Юра пару минут забавляется тем, что вытаскивает член полностью, давая дырке сжаться, и снова пропихивает до основания, под громкие стоны. - Блядь, Хованский, ты уже выебешь меня или так и будешь дразниться? - выдыхает Ларин, ущипнув его за бок. - Ты ж сам напросился, - отвечает Юра, подхватывая его под коленки и переворачивая на спину. Дима стонет, когда член начинает двигаться в нем, задевая простату при каждом движении. Он хватается то за спинку кровати, то за плечи Юры, то сжимает простынь до хруста. Внутри он жаркий, узкий, сжимается, подмахивает и шепчет что-то, вдруг уткнувшись в плечо губами и обнимая так, будто Хованский - его спасательный круг. Что ж, так оно и есть. Юра поддает бедрами, прижимая Ларина к себе. Он смешной в этой огромной футболке, дарящей ему чувство защищенности, охуенно вскрикивает на каждом сильном движении, цепляет пальцами волосы и кусает плечо. Вскрикивает, мечется по постели (приходится прижать его за плечи, комкая ткань), и вдруг кончает, заляпав живот. Хованский стаскивает резинку, отшвыривая ее куда-то под кровать, и додрачивает ладонью расслабленно лежащего Ларина, который в полной прострации и даже не замечает ничего вокруг. Юра кончает с коротким стоном и ложится рядом, подгребая Диму к себе. Ларин упирается головой в край подушки. Голые ягодицы поджимаются от прохладного воздуха. У Димы нет сил даже поднять руку, чтобы прикрыть жопу краем футболки. Хованский считает это милым - заебаного в прямом смысле Ларина, который едва заметно дергается от прикосновений к своему самому дорогому. Это не мешает Юре довольно улыбаться и гладить пальцами складочку под ягодицей, невероятно нежную и теплую, бархатную даже. Он приподнимается, чтобы вцепиться зубами в нее, вдыхая смесь запахов спермы, пота, пошлых клубничных резинок, теплой влажной кожи и удовлетворения. Ларин дергается, чего-то там хрипит в подушку, ладонью лезет в волосы, дергает и отталкивает под смешок. Ларин как стареющая телка, которой нужен хороший трах, жирная жратва и винишко. Пока что Юра выполнил первый пункт. Кормить Ларина было опасно хотя бы тем, что Юра бы точно не удержался и купил ему самой вкусной шавухи. - Хованский. Я хочу жрать. Ларин кривит губы в подобии улыбки, пока Хованский закатывается смехом до истерического кашля. Он пинает Юрия пяткой в бедро, и тот ловит лодыжку, прижимается губами к косточке. - Будет тебе еда, Димочка. Самая лучшая. - Шаверма? - капризничает Ларин, но ногу не выдирает. - Шаверма, Димочка, - это еда богов. Ларин улыбается, такой расслабленный (хотя и уже пытается прикрыться), что идея связать и оставить в кроватке, периодически поебывая, пока вся хуйня из головы не выйдет, уже не кажется дичью. Хованский встает, роется в шкафу и кидает на него пушистый плед. Дима смотрит на Юру сквозь полуприкрытые глаза, судорожно кутается в плед и даже выглядит благодарным. Хованский подхватывает футболку и выходит из комнаты. Дима дожидается, пока в коридоре хлопнет дверь, вскакивает, хватает трусы и торопливо впихивается в них. Футболку он стягивает и швыряет подальше. Майка отвратительно влажная на груди, и приходится надеть ее задом наперед трясущимися руками. Рубашка измята, джинсы комом валяются рядом. Хованский - свинья. Ларин разглаживает на себе одежду, и боится поднимать голову, боится смотреть в это зеркало, где краем глаза ловит свое отражение. Он выпрямляется - черное пятно в неожиданно светлой комнате. И уходит на кухню. Руки все еще немного дрожат. Задница скользкая и саднит, но не смертельно. Дима включает чайник, обхватывает себя руками и пытается высмотреть в окне силуэт Юрия, хотя даже не понял, в какую сторону он мог бы уйти. Почему-то Дима не сбегает. Терпеливо ждет, разливает по кружкам кипяток и сосредоточенно ищет заварку по многочисленным полупустым шкафчикам. - Правее, - говорит за спиной Хованский, сгружая звякающий пакет на стол. - На второй полке. Дима вздрагивает, неловко хватает пачку чая и рассыпает ее по всему полу. - Дерьмо. Хованский хватает его поперек живота, не давая выйти из кухни, прижимает спиной к себе, позволяя спрятать лицо. - Спокойно. Все в порядке. - Нихуя не в порядке, - пытается вырваться Ларин, - отпусти, я пойду. - Сначала, блядь, ты пожрешь, а потом пойдешь. В комнату спать. Хватит уже выебываться, Дима. Нахуя ты оделся? Ларин закрывает лицо руками, пережидая панику, сердце бьется у самого горла. Юра заставляет его сесть, а сам ходит по кухне, собирая рассыпавшиеся чаинки метелкой на длинной, неожиданно оранжевой ручке, оставляя Диму переживать в тишине. Перед Лариным опускается кружка с зеленым чаем, Хованский подпихивает ему шаверму, и Дима открывает пакет, пахнущий мясом и овощами. Первый укус он даже не чувствует. Второй наполняет его рот сочной курицей и теплыми свежими овощами. На третьем он судорожно всхлипывает, роняя слезы на стол и вытирая их трясущимися пальцами. - Уткин, успокойся, блядь, - ласково говорит Хованский, впрочем не трогая Диму. - Жри спокойно, никто ж не отбирает. Дима кивает, судорожно вздыхает и неожиданно становится легче. Он доедает большую часть, сворачивает неловко оставшееся и сидит молча, разглядывая плавающие чаинки. - Вставай, иди мойся. Полотенце и шмотки я тебе принесу. И почему-то оказывается легко подчиниться.