Извиняйся

      Куникида не сразу осознал, что произошло. Он, вроде бы, увидел, как Дазай в очередной раз клеится к какой-то девушке с этим своим тупым предложением вместе самоубиться. Это, вроде бы, разозлило Куникиду, и он, схватив напарника за шкварник, уволок его в подсобку. Сколько можно, в конце-то концов! Эти его вечные разговоры о суициде кого угодно могут свести с ума, а уж если приходится выслушивать их каждый день и не по разу – о, Куникида терпелив, но не настолько. Сейчас он собирался как следует отпинать этого любителя мёртвой романтики, дабы хоть на время заставить забыть свою навязчивую идею.       Куникида перехватил Дазая за грудки, приподнял над полом и, коротко замахнувшись, зарядил кулаком в живот. Дазай, ожидавший привычных лёгких подзатыльников, с хрипом выбросил из лёгких воздух и инстинктивно ухватился за предплечье Доппо. Тот отбросил его руку, разжал пальцы, и Дазай медленно осел на пол. Не успел он справиться с одним очагом боли, как появились ещё два: Куникида размашисто ударил его по лицу и – уже ногой – в плечо. Осаму завалился набок, сжался в комок и, едва разлепив слезящиеся глаза, взглянул на напарника. – Куникида-кун, с чего вдруг такая жестокость? – к концу вопроса голос таки предательски дрогнул.       Куникида цыкнул и присел на корточки рядом с Дазаем: – Ты достал. Просто достал. – Я ведь ничего такого не сделал, - Осаму немного расслабился (первая волна боли уже отступала), развернулся на полу так, чтобы лучше видеть Доппо. Куникида молчал, угрюмо хмурясь, на левом виске пульсировала жилка. Дазай приподнялся на руках, пристально всматриваясь в его лицо: – Я всего лишь хотел найти пару для…       Договорить ему не дали: Куникида зарычал и одним резким движением впечатал голову Дазая затылком в пол. Осаму охнул, сотрясся мелкой дрожью и замер.       Куникида Доппо славился своей сосредоточенностью, целеустремлённостью и вспыльчивостью. Он чётко знал, когда и куда нанести удар. Он убивал легко, если не сказать «играючи», но не любил убивать. Окажись в его власти даже злейший враг, Куникида сперва основательно подумал бы, так ли нужна ему его смерть. И вот теперь он, кажется, убил своего друга.       Куникида забыл, как дышать: Дазай побелел, как снег, и весь будто растёкся по холодному полу.       Невозможно. Невозможно убить таким ударом!       Куникида сгрёб напарника в охапку и нащупал на шее пульс. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Доппо уселся на пол, прислонился спиной к стене и прижал к себе Осаму. Обморок не должен быть слишком долгим. Скоро Дазай очнётся, и Куникида сможет извиниться за свою несдержанность. – Так не сдержан, – голос Осаму был тихим и таким пугающе спокойным, – теперь извиняйся. – Выдохнул он на ухо Куникиде, невероятным усилием потянувшись к нему. – Дазай?! – Доппо чувствовал, как Осаму наваливается на него всем своим телом, как обнимает руками шею, как обхватывает ногами, точно маленький ребёнок, забравшийся к матери на руки.       Куникида мягко отстранил напарника, поверх очков всмотрелся в его лицо: взгляд хоть и мутный, но сфокусированный, кожа всё ещё бледная, но уже видно, как кровь приливает к сосудам и возвращает тело к норме. – Я слишком сильно ударил тебя... – Да. Потому – извиняйся, – Осаму не позволил договорить: скользнул языком по губам Куникиды, а потом и вглубь его рта, обжигая слабым дыханием. Доппо ответил механически, бездумно, лишь потому, что считал такие ответы едва ли не формой вежливости. Поцелуй был короток – у Дазая всё ещё кружилась голова – и когда закончился, Куникида сумел пробормотать что-то вроде «Прости, я не хотел», но в ответ получил какую-то болезненную усмешку: – Нет. Извинись как следует.       Куникида не понимал. Совсем не понимал. Неужели он буквально отбил Осаму мозги? И пока Доппо напряжённо думал, Дазай начал отклоняться назад в намерении плашмя упасть на этот чёртов пол и, быть может, окончательно убиться. В последний момент Куникида подорвался с места, не позволяя напарнику упасть, и оказался над ним, поддерживая голову в нескольких сантиметрах от пола. – Я же сказал: извиняйся, – Дазай подался вперёд и вверх, прижимаясь телом к Доппо, который, кажется, понял и навалился сверху, уткнувшись в худое острое плечо Осаму.       О том, что это как-то неправильно, Куникида подумает позже. И обо всём остальном он тоже подумает как-нибудь потом. А сейчас перед ним – Дазай, такой непривычный, такой слабый, такой открытый.       Доппо никогда не считал себя хорошим любовником. Он прекрасно знал, что и в сексе остаётся самим собой: последовательным, грубоватым, иногда – слишком резким. И неизменно правильным, действующим по строгой схеме: сначала лёгкие поцелуи (обязательно от кончика уха до ключицы!); затем более глубокие, более влажные поцелуи (такими непременно ласкают грудь); одежду расстёгивать (не обязательно снимать) по пути; всё, что ниже груди, ласкать исключительно руками – для секса этого достаточно.       Дазай под ним дышал часто-часто, стискивал пальцами светлые волосы, выгибался навстречу сухим губам. Дойдя до пункта с руками, Куникида бросил взгляд на его живот и ужаснулся: ровно в центре расползался внушительный кровоподтёк. Он слегка коснулся самой тёмной части и почувствовал, как напрягся Осаму. Куникида смотрел на распростёртого перед ним человека и пытался вспомнить, всегда ли он был таким. Наверное, да, но как хорошо скрывал!       Доппо расстегнул чужой ремень – старый, потёртый, оставшийся как будто со времён студенчества – и вытянул из брючины одну ногу. Схема действовала безотказно: Осаму не нуждался в каких-либо дополнительных ласках; Куникида сдвинул бельё Дазая в сторону, легко смочил пальцы и вставил – просто чтобы убедиться.       Дазай простонал что-то одобряющее и зарылся обеими руками в собственные волосы, покряхтывая и массируя голову.       Немного поводив пальцами и решив, что он готов, Куникида медленно вошёл.       Осаму было холодно и вместе с тем невыносимо жарко. Живот болел, голова пульсировала и грозилась взорваться изнутри, и пока Куникида двигался в нём, он думал, что умрёт от всех этих ощущений – настолько они казались незнакомыми теперь. Там, внизу, стало слишком тесно и горячо – конечно же, Доппо не посчитал нужным раздеть его до конца. Дазай опустил руки и принялся ласкать себя в такт чужим движениям. Резкие, методичные толчки, ничего лишнего – боже, как же он скуп на ласки! – и утопающее в темноте лицо сводили его с ума.       Они кончили быстро. Почти одновременно. И пока Дазай проваливался в сладкую тьму смешавшихся ощущений, Куникида, не переставая повторять извинения, вернул всю его одежду на место, оправил собственный костюм, удостоверился, что Осаму ничего не грозит, и направился к двери. – Ещё раз прости, Дазай. – Извинения приняты. Осаму закрыл глаза и рухнул в самый глубокий и прекрасный сон за последние пять лет. Куникида вышел из подсобки, аккуратно притворив дверь. – Наверное, это были контрабандисты, – Доппо всегда был сосредоточен на работе больше, чем на чём-то другом.