lose urself/for 12

Дэн забирает меня в аэропорту этим утром. Холодное солнце над Лос-Анджелесом выглядывает из-за плотных облаков и отражается в его очках. Он проводит рукой по волосам, поправляя челку трясущимися от наркоты пальцами. Его кожа светится на солнце — идеальная, загорелая… искусственная. Мне вспоминается Брайтон с его холодной зимой и покрытыми тонкой изморосью камнями на пляжах. Мне вспоминается снег, пропархивающий за окном, и люди — такие настоящие, по сравнению с этим местом. Это место — мой родной город, который я покинул, кажется, так давно. Лос-Анджелес, который я помню — это эхо над холмами, фиолетово-розовое небо на закате и пальмы на каждом углу. Лос-Анджелес, который я почему-то четко помню — это безумные вечеринки и клуб «Неон» в Долине, это густой и грязный воздух, смог над городом, на который я смотрел каждый вечер с балкона в своей комнате, когда Дэн лежал рядом со мной на кровати, выдыхая в небо косяк за косяком. Лос-Анджелес, который я помню — это вечно легкая голова, богатые родители и беспечная жизнь. Лос-Анджелес, в который я вернулся сегодня утром — это груды мусора, трупы моих школьных друзей в их дорогих квартирах и виллах. Лос-Анджелес, в который я вернулся сегодня — это попытка свести концы с концами, бесконечные понты, наркота и выпивка в безумной череде вечеринок, это презервативы, валяющиеся в стоках, сборы денег кому-то на аборт, холодное безразличие и широкие зрачки в попытке уйти от бессмысленности жизни. Лос-Анджелес, в который я вернулся сегодня утром мертв, и человеческая жизнь в нем так же бесценна, как какой-нибудь телефон. Дэн забирает меня в аэропорту этим утром, и говорит мне: — Здесь ты потеряешь себя, которого искал так давно. *** Мать смотрит на меня, и говорит: — Тебе надо в солярий, ты бы себя видел. И, придерживая свой тоненький халатик одной рукой, уходит в дом. Я лежу около бассейна и рассматриваю город внизу. За плотной пеленой плещется океан, но его отсюда едва ли видно. Сегодня вечером будет вечеринка на берегу, так что у меня еще будет возможность побывать там. Облака над Лос-Анджелесом странно плотной пеленой, солнца почти нет, но я все равно умудряюсь сгореть, приходится просить брата нанести мне на спину крем. Пока он это делает, он бормочет что-то о своей новой пассии. Я уверен, что он забудет о ней пару недель спустя, а сейчас киваю и закрываю глаза. Играет виниловое издание «Put Up or Shut Up», я медленно засыпаю, и почему-то, прямо перед тем, как забыться сном, я ужасаюсь происходящему. Дэн заезжает за мной вечером, мы катимся по пустынному шоссе на побережье в объезд большого и пыльного города. Я отчего-то чувствую себя безумно одиноким — совсем как там, в Брайтоне, за заснеженными окнами посреди декабря. Послезавтра будет февраль. У меня сегодня день рождения, и ощущения странные. Мне уже двадцать три, и ничего в жизни не меняется, а я будто постарел лет на пятнадцать, будучи по другую сторону океана. На вечеринке громкая музыка и запах травки, толпы потных тел, и нас встречает Диллон, тот самый, который ненавидит, когда его имя пишут неправильно. Он был фотомоделью, когда я уезжал отсюда. Его кожа светится, когда он стоит под тусклым фонарем и курит, расспрашивая меня о жизни. Я не хочу заходить внутрь, слишком уставший от этих глупых бездумных лиц. — Кэт недавно делала аборт, — говорит он. Я хмыкаю. — Разъехались утром, после вечеринки в честь дня благодарения, и выяснилось, что она залетела. Я закрываю глаза и пытаюсь игнорировать музыку. Дэн подлетает к нам: — Привет, Дил… Диллон кивает и подает Дэну косяк. Я вздыхаю: ему еще даже двадцати нет. Дэн, с первого взгляда, не отличается от всех этих людей, наполняющих вечеринки. Он так же пьет, и так же курит, и так же качается героином, абсолютно, в первого взгляда, наплевав на свою жизнь. В бесконечных разговорах по скайпу он грустит, сравнивая свою жизнь с моей. За его темным силуэтом на моем экране расплывается теплый закат над городом, и огни где-то там, в Долине, кричат: «Смотрите, здесь есть улица, смотрите, какая она прекрасная в ночном свете!» Но на той улице ничего, кроме мусора, скапливающегося по краям улицы и липнущего к бордюрам. На той улице темно и пустынно, лишь серые здания без всякой души и странные искаженные силуэты пьяных людей, расплывающиеся по бетону. Как от ядерного взрыва. — Фил, ты будешь? — спрашивает Дэн, глядя на меня расфокусированными глазами. Он такой, потому что ему есть, с чем сравнивать. Он бежит от этой жизни в ту же сторону, куда она движется. Колется и пьет дорогущий виски, залезает в долги по уши, чтобы потом вылезти из них путем не лучших подработок. Путем подставления своей задницы под богатеньких папочек, которые по возрасту, наверное, совсем как наши с ним отцы, возможно, даже знакомы с ними. Я качаю головой. От травки запах сладкий и приторный, я слабо улыбаюсь знакомому когда-то сочетанию и смотрю на почти полную луну на небе, вылезающую из-за облаков. Вокруг нее огромный ореол — дикая редкость для Калифорнии. Проталкиваюсь сквозь толпу к бару, но там никого нет: лишь пустые полки и такие же пустые бокалы, пустая стойка, пустые глаза людей. Я вздыхаю и хватаю бутылку водки, на дне которой еще что-то плещется, и иду на балкон. Там, среди эхом гремящего крика музыки — это, кажется, Duran Duran — What Happens Tomorrow — я выпиваю ее остатки в один присест, но голову даже не ведет, и я просто наблюдаю за происходящим с какой-то ненавистью. *** Дэн находит меня через пятнадцать минут. Он перекрикивает музыку, и голос его срывается: — Я хочу уехать отсюда, Фил. Я пожимаю плечами, поднимаясь. Я знаю, что он имел в виду уехать из Лос-Анджелеса, но сейчас ничего лучше этого я не могу ему предложить. Он смотрит на меня поверх солнечных очков, которые он забрал у Диллона, и манит рукой, чтобы я следовал за ним. Я ступаю медленно и отчего-то шатко. Кто-то разлил по полу внизу что-то сладкое, скорее всего, джин, и теперь там липко. Противно. Фотомодели — это просто тонна автозагара и выбеленные волосы. Ногти, намазанные толстым слоем лака, и пудра — даже у парней. Мимо нас проходит Каспар с его новой пассией — достаточно известным актером. Кажется, его зовут Джо, но я не уверен. У Каспара отбеленные зубы, и он широко улыбается, словно хвастаясь ими. Мы выходим на улицу из духоты, и прохладный воздух прибрежной пустыни обдает мое лицо. Отчего-то здесь холоднее, чем на балконе. Дэн падает за руль, но я оттаскиваю его в сторону: он слишком под кайфом для вождения. Я везу его на виллу к своему старшему брату в Венис. Отец купил ее ему на совершеннолетие, но он так и не стал в ней жить, уехав в кругосветку. На побережье так же пусто на дорогах, как и в пустыне, ветер холодный, и, когда дорога приближается к воде слишком близко, на лицо попадает влажный бриз. Мы приезжаем в Венис через полтора часа, и Дэн спит на пассажирском. Я паркую машину и смотрю на него с некой грустью. Вспоминаю его фразу: «Здесь ты потеряешь себя, которого искал так давно», — и отчего-то создается такое странное ощущение, что этот город просто заставляет меня жить так же, как и все мои знакомые. Я думаю на эту тему, пока несу Дэна внутрь на руках. В свете почти полной луны океан блестит яркой дорожкой, я стою у окна и курю, Дэн лежит на диване. Я жду, пока он проснется, я хочу танцевать. Не знаю причин этому желанию. — Фил? — бормочет Дэн во сне, и я тушу сигарету. Подхожу к нему и глажу по голове. Он зовет снова. — М? — Забери меня отсюда, — шепчет он во сне. Сердце сжимается. Я продолжаю гладить его по голове. — Я серьезно, — он открывает глаза и смотрит на меня абсолютно трезвым взглядом. Я улыбаюсь и тянусь за бутылкой вина, стоящей у кровати в ведерке со льдом. — Обязательно. *** На утро мы сидим на террасе и смотрим на океан. Дэн кутается в плед — это от ветра, — и пьет чай маленькими глотками. Он закинулся кокаином с утра пораньше: его слегка мутит, и он старается не смотреть на волны внизу — только на горизонт и чаек, парящих наверху. — Расскажи мне о Брайтоне, — говорит он. Я слабо улыбаюсь и прикрываю глаза. Он сотню раз слышал от меня о Брайтоне, все настолько примитивно и просто, но я знаю, что ему просто надо отвлечься. — Там холодно, совсем как где-нибудь в Огайо, и куча этих докучливых чаек, — говорю я. Я слышу, как моя речь отличается от его. После четырех месяцев в Британии мой тон скорее предлагающий. А Дэн требует, в этом суть жителей Холмов. Здесь все так или иначе требовательные шлюхи. — А еще там идет снег и всегда пахнет пресной водой. Моя соседка обожает печь, и у нее из квартиры часто пахнет пирогами. Дэн закрывает глаза и принюхивается: ведет носом из стороны в сторону, и качает головой. — Ты знал, что Криса больше нет? — говорит он ни с того ни с сего. Я сглатываю. Крис — это мой лучший школьный друг. Наверное, единственный, кто понимал, зачем я уезжаю. Когда Дэн оттягивал меня от выхода на посадку в аэропорту за шею, Крис стоял рядом, смеялся и говорил, чтобы тот меня отпустил. Потому что так будет лучше, — сказал он тогда. — Как он умер? — почему-то глаза щиплет, но слез нет. — Перестрелка. Он залез в долги за наркоту по самые гланды, и его просто убили, — говорит Дэн равнодушным тоном. Я поднимаю на него взгляд — он смотрит на небо и щурится. Я киваю и закрываю глаза. Слегка болит в районе груди. Так и должно было случиться. Иначе и быть не могло.