Зефир

Дождь остервенело бил по всему, что попадалось под его ледяные режущие капли. Вода затекала за шиворот уже давно промокшей футболки. Одежду уже не спасти. Она отсырела, прилипла к телу, очерчивая подтянутое тело рыжего парня. Он не знает, как давно здесь стоит. Может час, может весь вечер. Может минут десять. В голове совершенно пусто. Нет мыслей. Нет эмоций. Страшная, удушающая пустота внутри. Так бывает. Когда пытаешься забыть неудавшуюся любовь, а в итоге забываешь, как чувствовать. А точнее убеждаешь себя, что чувства — это слабость. Они могут причинять лишь боль. Если не чувствовать ничего, то не будешь чувствовать и боль. Самообман? Да. Лучшее, что придумал человек. Наверно. Ты искренне веришь, что ничего не чувствуешь. Убеждаешь себя в том, что больше нет тоски и убивающей изнутри боли, что появляется в сумерки, когда не перед кем натягивать отрепетированную улыбку. А потом темной ночью на запястьях появляются тонкие розовые полоски и смазанные капли крови, оставленные острой сталью. Не достаточно глубоко, чтобы умереть, но хватит, чтобы заглушить душевную боль физической. Хоть на время. Руки опаляет холодом, когда парень касается перил. Еще шаг. Шаг к свободе. Или к побегу от реальности. Мост Мапо. Мост смерти. Мост жизни. Рыжеволосый разглядывает записи, еле читаемые под лунным светом, написанные на поверхности перил. «Я люблю тебя», «Давай держаться вместе», «Ты выглядишь взволнованным. Ты в порядке?», «Завтра снова взойдет солнце», «Ты ел что-нибудь?», «Лучшее будет впереди», «Так много вещей еще может случиться». Фотографии людей, которые улыбаются, смеются, целуются или просто выглядят счастливыми. Такие «сообщения» на мосту предназначены для того, чтобы люди вспомнили, что они кому-то нужны, что они еще могут быть счастливыми. Но Хосок никому не нужен. Не в этом мире. Не здесь. Не сейчас. Он в этом уверен. Это так банально — закончить свою жизнь как многие тысячи на этом чертовом мосту, что, как и Чон, стояли и глядели в манящую черную воду. Но что Хосоку оставалось. На другое он бы не решился. А жить не хотелось. От слова совсем. Вода внизу шумела и словно звала, убеждая, что будет не больно, а дождь помогал своему собрату поглотить еще одну заблудшую душонку, шепча что-то на ухо, а слова, казалось, складывались в песню. Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся. Твоя жизнь - сплошная ложь. * Хосок поднял взгляд вверх, посмотрев на небо. Оно было затянуто тяжелыми облаками. Луна пытается проглянуть сквозь черную, грязную вату туч, что удается очень плохо. Но она не сдается. Она хочет дотянуться до очередного человека, что опустил руки. Она хочет коснуться своими лучами лица, что сейчас совсем мокрое от дождя, обласкать спокойным, тихим светом, попытаться зажечь НАДЕЖДУ, что потухла в глазах паренька. Луна способна на такое. Луна помогает открыть души. Помогает избавиться от боли. Но туч слишком много и последний лучик меркнет, закрытый грузным облаком. Парень опускает глаза и вновь смотрит в бегущую, манящую воду. И как он только докатился до того.

***

Если бы вы посмотрели на Хосока два года назад, вы бы ни за что не сказали, что этот парень способен на самоубийство. Яркая, широкая, всегда искренняя улыбка озаряла красивое лицо. Смех был настолько заразительным, что дольше смеялись над ним, чем над шуткой. Душа компании. Всегда веселый, всегда радостный, всегда улыбчивый. Хоби с детства слышит в свою сторону «твоя улыбка заставляет улыбаться, а смех смеяться». Или «никогда не видел/а, чтобы ты плакал, завидую». А иногда «ты всегда такой веселый, это так здорово». Но никто не знает, что именно такие люди ломаются быстрее всего. Хосок рад, что люди всегда смеются рядом с ним. Поэтому ведет себя спокойно, развязно. Часто шутит, отпускает немыслимые поступки, чем смешит друзей. А потом как-то упускает тот момент, когда его уже не держат за серьезного человека. Смеются чаще не с ним, а над ним. А Чон смеется вместе. Он пытается не обращать внимание, что он вроде как все еще в их компании, а на самом деле его не послали лишь потому, что все привыкли, что Хосок здесь. Хосок никогда не обижается. Хосок всегда улыбается и Хосок все простит. Поэтому можно вытереть об него свои ноженьки, а он ничего и не скажет. И Хосок прощает. Хосок молчит. Он забивает проступающую обиду внутрь. Глубоко-глубоко в себя. Где никто не увидит. Это было ошибкой. Его главной ошибкой. Он хотел как лучше. А получилось, что дал зеленый свет едким шуточкам в его сторону. Сам разрешил потешаться над собой. Хоби терпел. Терпел и каждый раз прятал обиду внутрь. Но места уже не хватало. И что-то внутри треснуло. Снаружи все осталось неизменным — смех, улыбка, шутки. Уже натянутее — но всем как-то похуй, что творится с ним. Может, опять придуривается. Чон даже какое-то время живет с этой треснувшей частью внутри себя, совершенно ее игнорируя, надеясь, что все само собой рассосется. Но треснувшая душа никогда не излечится, если продолжать прятать в ней обиду и не обращать внимание, что уже больно. Уже кровоточит. Первая паническая атака выбивает воздух из легких. Хосок выбегает из класса и скатывается по холодной стене. Трясет. Сначала только руки, а потом все тело. И взявшийся из ниоткуда страх. Сильный страх, что давит на мозг, заставляет сжаться на полу и постараться стать меньше. Еще меньше. Хосок поджимает ноги к телу и руками пытается обхватить себя полностью. Будто хочет уменьшится или совсем исчезнуть. Вовремя проходящий мимо учитель подбегает к дрожащему и плачущему ученику. Пытается поднять и отвести к медику. Получается лишь с третьей попытки. Хосок садится на кушетку и прислоняется к стоящему рядом шкафу. В пустой голове, как огонек, зажигается необдуманная мысль, как избавиться от страха, и Чон сразу воплощает ее в реальность. По небольшому кабинету разносит глухой стук. Медсестра подбегает и отодвигает бьющегося головой о шкаф Хосока, дает ему пару белых таблеток, веля все рассосать, а затем отпаивает каким-то травяным напитком. Через час все проходит, и Хосок отправляется обратно к «друзьям», которые тут же отпускают шутки по поводу случившегося, а Чон лишь пытается смеяться в ответ. На приеме у невропатолога он говорит, что не было никаких стрессовых ситуаций. Все было хорошо. И чувствует он себя тоже хорошо. Ложь. Хосок постоянно живет в напряжении. Постоянно в этой «стрессовой ситуации». Но он никогда себе в этом не признается. После шестой панической атаки Хосок понимает — прятаться от правды бесполезно. Все плохо. И рыжий начинает меняться. Больше нету того дурочка Джей-Хоупа, который всегда смеется, все прощает и никогда не отвечает на колкости. Он отвечает. Он не прощает. Он закрывает свою душу от посторонних, которая всегда была нараспашку и была готова принять всех. Больше такого не будет. Хосок решил, что с него хватит. Как писал Лермонтов? «Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть»? Да. Это случилось с Хосоком. Друзья - больше не друзья. А девушка, с которой они строили планы на жизнь, уходит к другому, сказав на прощание «Я устала. Ты мне надоел. Мы расстаемся». Это становится последней каплей, и Хосок ломается полностью. Последний год он не вылезет из своей однушки, выходит из нее лишь на учебу или в магазин. Постоянно включенный ноутбук, шесть чашек из-под кофе на столе. Книги по всему дому и пустота, которую ничем не заполнить. Квартира, в которой он живет уже два года один, так и не стала родной. Через полгода после первой панической атаки Хосок улыбается только книгам и очень редко — в аудитории, когда однокурсник отмочит ну действительно смешную шутку, что не удержаться. Ведь Хосок, хоть и замкнулся, хоть отрастил шипы, но где-то глубоко внутри, за семью печатями, все еще был скрыт тот самый Хоупи, добрый Хоупи, который любит улыбаться и любит дарить добро. И он иногда вырывался наружу, но Хосок снова его прячет, нацепив наушники и сделав отрешенный вид — чтобы не подходили. Чтобы не трогали. Чтобы не сделали снова больно. И вот прошел уже год с разрыва отношений и полтора с его первого нервного срыва. Хосок замкнулся в себе. Людям он больше не доверяет. Книги заменили друзей. Музыка стала постоянным атрибутом в его повседневной жизни. Такое бывает. После предательства остается ощущение пореза на сердце. Конечно, рано или поздно рана заживает. Но шрам остается навсегда. Шрам, напоминающий о людской жестокости, напоминающий о былых днях. От этого появляется страх любви, страх дружбы, страх доверия. Но одному тоже тяжело справляться. Вскоре ни книги, ни музыка не могут заполнить пустоту внутри. Они больше не справляются. На замену приходят пластины для бритвы. А когда и этого не достаточно, ноги уже сами несут тебя к мосту, надеясь смыть все это бешеными потоками ледяной воды.

***

Хосок смотрит в чернеющую пучину уже минут пятнадцать и не замечает, что дождь-то продолжается, но капли больше не ударяют с силой по рыжей макушке. Они вообще его не касаются. Он не задумывается об этом и следующие пять минут. Да и вообще он сейчас не здесь. Он уже нигде. Он уже там. В воде. Плывет на свет. Поэтому спокойный тихий голос оглушает сильнее клаксона, а слова бьют своей неожиданностью. — Пойдем пить горячий шоколад. У меня зефирки есть. Клубничные. Хосок смотрит удивленно на стоящего напротив парня, который улыбается красивой и какой-то успокаивающей, но не жалеющей улыбкой. Жалости Хосок бы не выдержал. Чон пытался понять, шутит ли тот, но в глазах лишь искренность и доброта. Будто это совершенно нормально — пригласить незнакомца, который только что собирался спрыгнуть с моста, домой на чашечку горячего шоколада. Чон не моргая продолжал смотреть на парня. — Ну же, идем скорее. На улице холодно. Парень смотрит выжидающе на Хосока и продолжает улыбаться. А Чон взял и пошел. А почему бы, спрашивается, нет? Прыгнуть он всегда успеет. А шанс увидеть человека с такими чистыми, искренними глазами один на миллион. В любом случае он ничего не теряет. Так что если парень окажется маньяком — Хосок не расстроится. Умирать от такого красивого юноши, наверно, даже приятнее будет, чем сигануть в ледяную воду. Хосок медленно отошел от перекладины, последний раз взглянув на реку и подошел к парню. Тот протянул руку. — Чимин. Чон недоверчиво посмотрел на ладошку, протянутую к нему, и неуверенно протянул свою, чтобы пожать. Ручка парня оказалась маленькая, мягкая и теплая. Хосок почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. — Хосок.