Американец

Юн Джонхан и Чхве Сынчоль были лучшими друзьями с самого детства: одна трагедия на двоих, один приют, места за соседними партами и дорога — одна на двоих. Сынчоль, ставший взрослым слишком рано, был не по годам серьёзным. Он уверено шёл вперёд к любой цели, преодолевая все препятствия с высоко поднятой головой: вступался за слабых, отстаивая их права, брался за самые трудные дела, прилежно учился и был слишком ответственным. Настолько, что это иногда было проблемой для него самого. Но единственным человеком, который знал, что на самом деле внутри него живёт маленький озорной мальчишка, был Джонхан. Скромный и стеснительный, он всегда стоял позади Сынчоля, выглядывая из-за его плеча своими большими глазами-бусинками. Ниже него на добрый десяток сантиметров, Хан как маленький хвостик везде следовал за своим другом. С возрастом, вместе с которым пришло желание изучать окружающий мир, в них прибавилось озорства. Везде вдвоём — они лазили по деревьям, раскапывали цветы в клумбах, воровали конфеты из столовской кладовой и подкладывали кнопки одноклассникам. Они никого не пускали в свою маленькую компанию, считая, что никто не поймёт их так, как они сами. Они были друг для друга той семьёй, которой лишились, и это было самой основной причиной, по которой никому не приходило в голову пытаться разлучить их. Шли годы но, прибавляя в росте, они оставались всё теми же. Взбалмошный, полный азарта в глазах и готовности к подвигам, Сынчоль день за днём придумывал им новые авантюры, приключения и возможности найти проблем, решать которые (или заблаговременно предвидеть) выпадало Хану. Как маленькая банда. Не было препятствия, которое они бы не могли преодолеть. Жизнь в приюте не была радостной, скорее наоборот — мрачной и невероятно одинокой, и только мысль, что они есть друг у друга, день за днём заставляла их просыпаться по утрам, учиться и строить планы на будущее, отсутствие которого постоянно им внушали все вокруг. Доверчивый Хан сломался бы уже давным-давно, прогнувшись под грубой силой, злыми языками или чьим-нибудь коварством, оставшись далеко позади, но Чоль не допускал этого. Он встряхивал его, резко хватая за плечи, стоило глазам Джонхана предательски заблестеть, убеждал его с пеной у рта, что они обязательно станут самыми успешными из всех воспитанников, обнимал до хруста и клялся, что ни за что на свете никогда его не оставит. А Хан тепло ему улыбался, следил, чтобы его друг хорошо питался, был тепло одет и соглашался на любую, даже самую глупую и провальную его идею. «Я на твоей стороне», — смеясь, говорил Джонхан, когда воспитатель, выстроив всех в шеренгу, спрашивал, кто проковырял дырку в женской душевой. «Я на твоей стороне», — играя бровями, хмыкал Джонхан, когда видел в тетради Чоля сделанное задание сложного уровня. «Я на твоей стороне», — тяжело дыша, хрипел Хан, когда они, влипнув в очередные неприятности, уносили ноги от толпы каких-то малолетних бандитов. «Я на твоей стороне», — вытирая злые от впервые разбитого сердца слёзы на щеках Чоля, шептал Хан. «Я на твоей стороне». Любая вещь, попавшая к одному, сразу отдавалась им второму: будь то книги, конфеты или игрушки. «У нас всё общее!» — уверенно говорил Сынчоль, разламывая из раза в раз найденные батончики или булки. Так прошло всё их детство. Впервые они разлучились в конце старшей школы. По гранту лучших учеников на целый год отправляли в школы заграницей. Чоль со стопроцентным результатом, конечно, вырвался вперёд, а Хан, не добрав баллов, должен был остаться. Полный энтузиазма, Сынчоль предлагал отдать своё место ему, не ехать вовсе, но Джонхан взял тогда его за руку и сказал: «Из нас двоих умный ты. Ты должен быть лучшим, чтобы мы смогли их всех победить! Я справлюсь, ведь это всего год». Джонхан собирал пожитки, заботливо складывая в чемодан дорогие сердцу вещи между тёплых кофт и джинс, писал ему памятки в блокнот и успокаивал не на шутку нервничающего друга. «Я не выживу без тебя», — бормотал Чоль, разглядывая записанные аккуратным почерком инструкции. «Умру там в одиночестве», — капризничал, провожая взглядом заботливо упакованные медикаменты. «Звони мне каждый день!» — чуть ли не плакал он, лично складывая в рюкзак их фотографии. «Береги себя». *** Когда они встретились вновь, в аэропорту, после рейса, прилетевшего из солнечного Лос-Анджелеса, Сынчоль, выглядящий сам как бандит из гетто, не узнал Хана. Длинные, собранные в аккуратный хвост волосы, свободная одежда, едва скрывающая нездоровую худобу, и красные, но счастливо улыбающиеся глаза. «Ты придурок! — кричал этот хрупкий несуразный юноша, бросаясь в объятия Сынчоля. — Я ненавижу тебя больше всех на свете!» Чувствуя под пальцами знакомый шрам на пояснице и узнавая капризные нотки в голосе, Чоль облегчённо выдохнул: «Джонхан». На деньги, положенные им от государства, они купили на двоих небольшой дом за городом. Со стороны он выглядел как каменный сарай, обнесённый забором, но внутри были три крошечные комнаты, ни в одной из которых не поместилась бы кровать, но спокойно раскладывался матрас; на совесть сооружённый душ, и кухня с плитой, видавшей японскую войну. День за днём они превращали свой «сарай» в жильё, наполняя его мебелью (и вот на кухне появился холодильник, стол и новая, почти сияющая столешница, в гостиной — шкаф, а в комнатах — матрасы) и жизнью, которая текла стремительно быстро. В один из тёплых майских вечеров, когда они сидели в саду и мыли овощи, Сынчоль сообщил новость, от которой Джонхан потерял дар речи. — Ты ведь знаешь, что у нас плохо с финансами: я пашу как лошадь, а тебе платят лишь половину ставки… — начал он издалека. — К чему ты клонишь? — недоверчиво спросил Джонхан. — В Америке я познакомился с одним парнем, он много раз помогал мне, и я жив во многом благодаря ему, — Сынчоль усмехнулся своим воспоминаниям, а Хан ещё сильнее нахмурил брови и поджал губы. — Ну не сердись, Джонхан, всё же обошлось, — он вытер об себя руку и разгладил морщинку между бровей младшего. — Так вот, он позвонил мне утром… И сказал, что у него проблемы. Он летит в Корею, и я не могу ему не помочь. Джонхан кивнул, понимая, что это — неисправимая черта в Сынчоле и противостоять он ему не сможет. — Он поживёт у нас, недолго, — получив одобрение, оповестил Чоль и встал, чтобы унести чистую картошку в дом. — Я поеду встречать его вечером. Джонхан нервничал в ожидании. Он не знал, что это окажется за человек, как они будут сосуществовать втроём и что может произойти. Он понимал, что за время их разлуки в их жизнях случалось разное, что с этим они справлялись в одиночку: Сынчоль с его трудным характером отбивал себе место под солнцем в новом коллективе, а Джонхан боролся за то, чтобы просто иметь хоть какое-то место рядом с теми, кто считал, что он этого не достоин. Драки, предательства, подставы и бесконечные разборки уже были позади, оставив на хрупком теле новые шрамы. Сынчоль не знал о них, не видел — иначе пришёл бы в ярость, — Джонхан переодевался за закрытыми дверьми, носил длинные рукава и не рассказывал ничего лишнего… А теперь в его маленький, только собранный заново мир, врывался новый, незнакомый ему человек. Со своими проблемами, устоями, иностранец, в конце концов! Но Сынчоль назвал его «другом», и Хан пообещал себе терпеть, чего бы ему это ни стоило. Друзья — это важно. Часы тянулись бесконечно. Джонхан несколько раз подогревал ужин, убирал случайный мусор и стирал несуществующую пыль, нервничая и терзая себя вопросами. Наконец в саду скрипнула всё ещё не смазанная дверь калитки, и до его слуха долетели обрывки чужого диалога. — …Нет, ну ты представляешь!.. Вот здесь мы и живём… При свете дня завтра покажу, что тут… Разувайся и проходи. Первый в двери показался взъерошенный Сынчоль. Он по-дурацки улыбался и суетился, снимая свою кожаную куртку, бросая на шкафчик ключи. — У нас вкусно пахнет! — похлопал он Джонхана по плечу, и в этот момент в дом зашёл второй человек. Высокий, выше Джонхана, юноша в дорогой, но накинутой небрежно одежде, бледный, как сама смерть, — он показался Джонхану ходячим мертвецом. — Познакомься, это мой лучший друг — Джонхан, — Сынчоль махнул рукой, едва не дав Хану случайно подзатыльник. — А это, — он подошёл и обнял парня за плечи, — мой американский одноклассник — Джису, теперь он будет жить с нами. Чоль широко улыбался, что-то шутил, а Джонхан замер, не в силах отвести взгляд от уставившихся на него огромных, глубоких, по-кошачьи суженных чёрных глаз. И Джонхан даже не сразу сообразил, что Сынчоль говорил с Джису на корейском — этот зрительный контакт пробирал его холодным потом.