Камелия красная, камелия розовая

…Мальчишка открыл глаза — слава Аматэрасу. Теперь можно и выдохнуть с облегчением: он как минимум пришёл в сознание, а значит то, что с ним стряслось, с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процента не опасно для жизни. А с остальным уж я справлюсь. И всё же странно это: датчики на территории отряда зафиксировали, что Урью шёл домой как ни в чём не бывало — и вдруг просто рухнул на землю. По невыясненной причине. Дежурный учёный на показания датчиков среагировал быстро, и меня вызвали почти сразу. Я как увидел лежащим его лицом вниз, так и вспомнил сразу, как он в своё время в Уэко Мундо без желудка валялся. Не прибудь я на помощь, недосчитался бы наш рыжий мессия после победы своих друзей, ох, недосчитался бы… — Ты как? — сажусь к нему на край койки. Отнёс бы в нашу комнату, но отрядный медпункт ближе. Осторожно беру его за запястье, поглаживаю слегка, улыбаюсь ободряюще — всё-таки мальчик тридцать две минуты без сознания пробыл, я так и не смог обычными способами до него достучаться, а радикальные применять, не зная, что с ним, не рискнул. Снял зато пока маску. И грим бы снял, но я сегодня им и не пользовался, знал, что мой квинси пораньше вернётся: в человеческом мире праздник какой-то, и в честь этого день в школе укороченный. Какое всё-таки счастье, что я шинигами, а не человек, а иначе бы тоже пришлось постоянно быть ограниченным кучей условностей — ни фантазию как следует не развернёшь, ни работой толком не займёшься. — Где я? — спрашивает Урью, водя рассеянным взглядом по потолку; потом садится. Руку его я не отпускаю. — Ты у нас, в Двенадцатом. В медпункте, — кажется, у него лёгкая дезориентация, поэтому я стараюсь говорить ласково. — Ты упал в обморок чуть не у самого входа в дом и полчаса провалялся без сознания. Он кивает, не глядя на меня, продолжает осматриваться и вдруг застывает. Медленно-медленно поворачивает голову и так же небыстро опускает взгляд на свою левую руку — ту, что я придерживаю за запястье. Смотрит странно, а потом резко дёргает кистью. Мои пальцы разжимаются, я хмурюсь. — Ой, детка, с тобой всё в порядке? — тяну к нему руку, хочу потрогать лоб, но Урью вдруг отклоняется назад так сильно, что удивительно только, как не падает. — Не трогайте меня, вы! — звенит в полной тишине его возмущённый голос. Он без очков сейчас, и сверкающий в синих глазах гнев ничем не прикрыт. Опешив, я убираю руку, стараясь не выдать своего волнения и беспокойства — что-то с моим мальчиком совсем не так, но пугать его не стоит… Или стоит? — Урью, что ты последним помнишь? — он пучит глаза, когда слышит своё имя из моих уст, но ничего по этому поводу не говорит; сосредоточенно уставляется куда-то в пространство, на переносице появляется морщинка, я наклоняюсь и касаюсь её кончиками пальцев, мой мальчик смотрит на меня сердито-озадаченно. — Я же сказал вам меня не трогать! Я отстраняюсь; прячу взгляд. — У тебя амнезия. — Что? — Потеря памяти. — Я знаю, что такое амнезия! — он раздражённо встряхивает головой. Наверное, зря. — Я не о том. — А о чём? — Как у меня может быть амнезия, если я помню? Помню своё имя, помню ваше имя, помню, что такое Двенадцатый отряд, помню Куросаки, помню войну с Айзеном, помню как Куросаки потерял свои силы после победы — я помню всё это! — А что последнее ты помнишь? — тихо спрашиваю я и встречаю недоумённый взгляд. — Какое сегодня число? Ой, чёрт с ним, с числом — месяц-то сейчас какой, Исида? — мне до дикого странно называть его по фамилии — я и до начала наших отношений чаще звал его по имени — чтобы позлить — а теперь вдруг по фамилии… — Не знаю… — шепчет он, и синие глаза расширяются в ужасе. — Не помню… Помню, что Куросаки оказался в больнице, мы боялись, он не выживет, а он выжил, но духовную силу потерял… А потом… Не знаю я! — вдруг кричит он и наклоняет голову, вцепляется пальцами в волосы. Я нажимаю кнопку на ножнах меча, вызывая к себе Нему, и обнимаю Урью. Он целое мгновение не движется, а потом начинает яростно вырываться. Я силой укладываю его на спину и приказываю лежать спокойно. Его взгляд становится ещё более возмущённым, и он изрекает глубокомысленное "Да пошёл ты!". Я задумчиво смотрю на него и думаю, что я-то бы пошёл, но он же явно ничего о наших "походах" не помнит. Пока я рассматриваю его, думая о своём, Урью постепенно затихает и смотрит на меня уже с опаской: видимо, почувствовал изменения в моём настроении и не понимает, чем они вызваны. А вызваны они воспоминаниями — совместными с ним воспоминаниями, которых он бесславно лишился — только и всего. Нему входит без стука. Я оглядываюсь. — Зови сюда Унохану. Скажи, дело не терпит отлагательств. Она кивает и уже поворачивается, чтобы уйти, когда Урью вдруг её окликает: — Нему-сан! Она снова поворачивается; удивлена не меньше меня. — Да, Урью-сама? — Нет, ничего, — вдруг скомкано бормочет он, и я перевожу взгляд на него: он явно озадачен. Когда Нему уходит, я медленно убираю руки с его плеч, но он и не пытается брыкаться — только смотрит на закрывшуюся за Нему дверь. — Почему она назвала меня "Урью-сама"? Она же только вас так зовёт — по имени и с суффиксом -сама. Я усмехаюсь. Мальчик он умный, в чём в чём, а в этом ему не откажешь. Поднимаюсь с кровати и смотрю на него насмешливо сверху вниз. — Она так называет не только меня — она так называет тех, кого считает семьёй. — А почему она меня считает семьёй? — у него от изумления даже голос чуть выше становится. Я склоняю голову набок — ситуация паршивая, но не могу же я не насладиться моментом, правда? — Потому что ты мой любовник. — Что? ~ ~ ~ — Что? — мне казалось, я ослышался. — Не "что", а "кто", — нетерпеливо замечает он. — Полагаю, значение слова "любовник" нашему юному эрудиту тоже знакомо? Или требуются пояснения? — Да у тебя крыша поехала! — шиплю я, резко садясь на кровати, даже не зная, как можно реагировать на подобное заявление. Любовник! Он бы ещё сказал, что я добровольно к нему на опыты сдался — даже не знаю, какая из этих идей была бы бредовее! — Нет, милый мой, — "крыша", как ты выразился, из нас двоих "поехала" именно у тебя, потому что это ты у нас не помнишь, что и с кем ты делал в последние месяцы — а я вот всё прекрасно помню и даже могу тебе перечислить! Он злится, он по-настоящему злится. А я только сейчас замечаю, что до этого он вёл себя со мной довольно сдержанно — если не сказать "обращался со мной бережно и аккуратно". Вспоминаю тёплые пальцы на запястье, объятие, когда у меня случился приступ паники. Он разве вёл так себя раньше? Со мной — вёл? И я прежде ни разу не видел его без маски, я думал, что такой клоун, как он, без неё в принципе никому не показывается, но сейчас же он стоит передо мной в простом шикахушо и в хаори сверху — и всё. Ни масок, ни экстравагантных костюмов. Нет, не может быть. Трясу головой и слышу его: — Я бы не советовал тебе так делать — ещё остатки воспоминаний вытрясешь к чёрту, и привет. Хотя я, пожалуй, был бы не против — познакомились бы снова, представились бы друг другу как положено… Чувствую, как зеленею от злости, но на его провокацию не ведусь. А головой я и вправду зря тряс — я словно бы взболтнул там что-то, и теперь она болит. — Обезболивающего хочешь? — вдруг участливо спрашивает он. Я осторожно киваю. Он скалится, в притворной жалости разводя руками. — А я не дам — не имею права смазывать клиническую картину до прихода врача, — у меня на миг мелькает мысль: и на черта я его сразу оттолкнул? Надо было подольше за его заботливым поведением понаблюдать, а потом высмеять. А вместо этого он теперь смеётся надо мной. Вздыхаю, ложусь на спину, складываю руки на груди и закрываю глаза: надо дождаться капитана Унохану. А ждать её лучше в полной тишине. Кажется, хотя бы в этом Куротсучи со мной согласен — за всё время ожидания я с его стороны ни единого звука не слышу. Что ж, вот и хорошо — можно попытаться обдумать то, что со мной приключилось… * * * Рукия разглядывала рыбок в огромном аквариуме в коридоре, когда увидела лейтенанта Куротсучи: она бежала к главному кабинету капитана Уноханы, причём спешила так сильно, что пролетела мимо Рукии, не поздоровавшись — а такое с ней редко когда случалось. Рукия, решившая, что дело, должно быть, очень важное и срочное, и ощутившая в груди смутное беспокойство, зашагала по простывшему следу Куротсучи, но тут же дверь кабинета Уноханы распахнулась, и на пороге появилась сама капитан. Куротсучи стояла рядом с ней и что-то тихо, но очень-очень быстро ей говорила; Унохана кивнула. — Я иду. Лейтенант Кучики, — негромко позвала она Рукию, уже битый час дожидавшуюся сводку по состоянию здоровья членов тринадцатого отряда. — Вынуждена просить вашего прощения и позволения отлучиться — похоже, у капитана Куротсучи что-то срочное стряслось, — Рукия подняла брови: у Куротсучи? Что-то срочное, что требует прихода Уноханы? Так он же сам врач хоть куда, а если кто-то настолько болен, что с ним возиться надо дольше пяти минут, то Куротсучи обычно просто добивает его и требует нового, так что… Ох. — А можно мне с вами, капитан Унохана? — попросила Рукия и улыбнулась нежно. — В качестве компенсации за предоставленное вам прощение? Унохана бросила быстрый взгляд на Куротсучи. Та кивнула. — Если я правильно поняла случившееся, присутствие лейтенанта Кучики может быть даже желательно. — Хорошо, — согласилась Унохана. — Тогда идём. Все трое ушли в шунпо, и только помрачневшая Рукия изо всех сил надеялась, что предположение её окажется ошибкой. Потому что единственным человеком, ради лечения которого Куротсучи пригласил бы Унохану, был Исида Урью — а значит, что-то ужасное стряслось именно с ним.